Текст книги "Колонисты"

Автор книги: Джек Кавано

Залпы гремели подобно раскатам грома. Стволы пушек плевались огнем. Полубак правого борта разлетелся на куски, и взрывная волна отбросила рулевого Джона Венделла за борт. Грот-мачта так тряслась, что Джареду казалось, будто его лупят гигантской палкой.

Нос шхуны окутали клубы густого дыма; теперь торговые суда не могли обстреливать ее из пушек. «Голубка» находилась уже в нескольких сотнях ярдов от колонны. Спустя мгновение она оказалась между вторым и третьим кораблем. Раздался громовой раскат, шхуна содрогнулась с такой силой, что Джареду понадобилось какое-то время, чтобы прийти в себя. «Голубка» открыла сокрушительный огонь по противнику. Пушки левого борта, стреляя без передышки, снесли корму второго торгового судна, а пушки правого борта разнесли в щепки нос и полубак третьего, замыкающего корабля (ему досталось больше всего). На это судно со свистом обрушивалось ядро за ядром; пробив верхнюю палубу, они падали на батарейную палубу. Из пробоин вырывался огонь и валил дым. Одно из ядер угодило прямо в грот-мачту. Она переломилась и рухнула, выломав при этом кусок палубы; ее верхняя часть вместе с парусами обрушилась за борт, подняв фонтаны брызг.

На торговых судах, находившихся справа и слева от «Голубки», царил хаос. Матросы были в панике. Всматриваясь в их лица, Джаред понял: «Голубка» не просто разнесла в щепки вражеские корабли, она подорвала боевой дух моряков.

Как только опасность для шхуны миновала, капитан Деверо дал команду к отступлению, чтобы с новыми силами атаковать третий, замыкающий корабль. На палубе этого корабля валялись обломки рей, спутанные лини, обрывки парусов и снастей – обломок грот-мачты упал на пушки и вывел из строя более половины орудий. Пока Шоу и его подчиненные наносили мощные удары по изрешеченному ядрами судну, Патрик Трэйси следил, чтобы «Голубка» была недосягаема для орудий противника. Между тем два других корабля на всех парусах покидали поле битвы. Несколько минут спустя на атакуемом судне подняли белый флаг.

На борту захваченного корабля – он назывался «Ллойд Джордж» – произошла встреча старых знакомых. Дело в том, что капитаном «Ллойд Джорджа» был печально знаменитый Эдмунд Барлоу.

– За это тебя вздернут на реях, Деверо, – поприветствовал он своего бывшего матроса. Низкий голос Барлоу звучал угрожающе.

Увидев этого человека, Джаред понял, что все те жуткие истории, которые о нем рассказывают, – чистая правда. У капитана «Ллойд Джорджа» было худое, безгубое лицо, острый нос и льдистые глаза.

– Не сегодня, Барлоу. – Капитан «Голубки» почти вплотную приблизился к своему заклятому врагу, и стало заметно, что тот выше Деверо на голову. – Зато сегодня мы избавим тебя и твое судно от тяжелого груза.

С минуту капитан Деверо молча глядел на Барлоу, а затем, хмыкнув, полюбопытствовал:

– Что, Барлоу, ты все такой же узколобый самодур? Совсем не изменился с тех пор, как командовал «Голубкой»?

– Зря ты не переименовал шхуну, Деверо, – оставив без внимания его вопрос, сквозь зубы процедил Барлоу. – Похоже, ты слишком много о себе воображаешь.

– Видишь ли, Барлоу, мне никогда не нравилось то, как называют свои корабли пираты, разные там «Отмщение» да «Возмездие». Меня устраивает то, что шхуна называется «Голубка». Зачем же ее переименовывать? А теперь это название нравится мне еще больше. Согласись, довольно унизительно проиграть битву своему бывшему судну.

Услышав эти слова, капитан «Ллойд Джорджа» даже бровью не повел. По его взгляду Джаред понял, что он не из тех, кто склонен прилюдно проявлять свои чувства. Судя по всему, этот человек будет терпеливо ждать той минуты, когда сможет свести счеты со своим обидчиком.

Капитан Деверо обратился к матросам «Ллойд Джорджа» со своим обычным предложением. Те, кто хотел, мог присоединиться к морским разбойникам. Большая часть команды сделала шаг вперед. При других обстоятельствах Деверо принял бы на борт «Голубки» не всех. Но, поскольку речь шла о матросах Барлоу, он сказал, что понимает, как им хочется уйти от своего капитана. Деверо пообещал, что в первом же порту они смогут перейти на другие пиратские корабли.

Следующие несколько часов с торгового на пиратское судно тянулась непрерывная вереница людей, переносивших товары. Несколько матросов, включая Ричарда Дерби, обратились к капитану «Голубки» с просьбой позволить им повесить Барлоу за жестокое обращение с матросами. Деверо ответил отказом.

– Ну тогда разрешите нам хотя бы заставить его попотеть, – взмолился Дерби.

Он имел в виду одну из форм наказания принятую на море: команда встает в круг у мачты, вокруг которой бегает наказуемый, при этом матросы саблями, ножами, вилками и другими острыми предметами тыкают его в ягодицы.

Капитан отказал ему и в этой просьбе.

– Дерби, – сказал он, – не будь мстительным. Не позволяй этому чувству управлять твоей жизнью. Мы выиграли бой, забрали у Барлоу людей и груз. Давай остановимся на этом.

Ричард Дерби подчинился приказу неохотно: капитану так и не удалось его переубедить.

После того как груз перенесли на «Голубку», пираты начали покидать палубу «Ллойд Джорджа». Джаред оставался рядом с капитаном Деверо до тех пор, пока последний матрос не перебрался на шхуну.

– Все было просто восхитительно, – сказал Деверо и, приложив руку к своей треуголке, слегка поклонился Барлоу. – Может, еще свидимся.

С этими словами он повернулся к Барлоу спиной и зашагал к доске, соединявшей корабли. Развернувшись на каблуках, Джаред пошел за ним следом. Подойдя к доске, он краем глаза увидел, как Барлоу выхватил из-за пояса небольшой однозарядный пистолет.

– Я так не думаю, – зловеще прошипел он, целясь в спину Деверо.

– Капитан, пригнитесь! – успел крикнуть Джаред.

Он бросился на Барлоу с саблей и, сделав выпад, вонзил ее в правое плечо злодея в ту самую секунду, когда прогремел выстрел. Джаред оказался так близко от капитана «Ллойд Джорджа», что выстрел из пистолета показался ему таким же оглушительным, как залп из пушки. Порох припорошил лицо молодого человека. У Джареда возникло ощущение, что его левое ухо прострелено насквозь. Не удержавшись на ногах, он шлепнулся на палубу.

Тем временем капитан «Ллойд Джорджа» схватился за раненую руку и, морщась от боли, выронил пистолет. Выкрикивая проклятия, Барлоу медленно осел на палубу.

«Деверо! Что с Деверо?» Джаред с тревогой посмотрел на своего капитана. Увиденное потрясло его. На спине Деверо – он упал на колени – медленно расплывалось кровавое пятно. Значит, он не успел пригнуться. Капитану пытался помочь встать Ричард Дерби. Руки Деверо беспомощно повисли, тело обмякло, голова запрокинулась назад.

Выстрел Барлоу стал для матросов, которых не смогли завербовать пираты, сигналом к бою. Вооруженной лавиной они хлынули на палубу. Джаред вскочил на ноги и оттолкнул в сторону сначала одного, а потом еще двух нападающих. Тем временем Дерби пытался перетащить Деверо на «Голубку».

На Джареда набросилось слишком много людей. Для того чтобы добраться до доски, ведущей на «Голубку», ему пришлось бы сразиться с четырьмя матросами. В эту минуту пираты открыли огонь из мушкетов, и два матроса, стоявших рядом с Джаредом, рухнули на палубу. Это позволило молодому человеку выиграть время. Поскольку путь на шхуну был отрезан, он по вантам полез к нок-рее. Двое матросов устремились за ним, но Джаред был мастером игры в пятнашки. Когда «Голубка» останавливалась где-нибудь для отдыха и ремонта, он от скуки мог развлекаться так часами. Однако на сей раз это была не игра, и Джаред не мог позволить себя поймать.

Он увидел, что доска, соединявшая корабли, полетела в воду, и «Голубка» стала отходить от «Ллойд Джорджа». В мачту, рядом с его ступней, вошла пуля, и щепки полетели во все стороны. Молодой человек нащупал канат, ухватился за него и прыгнул. В ушах у Джареда засвистел ветер. Держась за канат, он пролетел над бимсом «Ллойд Джорджа», над головами орущих матросов и взлетел вверх. В ту же секунду он отпустил канат и на лету протянул руки к вантам с правого борта «Голубки». Джаред крепко ухватился за них, но сила инерции увлекла его вперед, и он не удержался. Джаред рухнул на палубу, сбив с ног нескольких матросов – они упали, словно кегли при игре в боулинг.

Перестрелка между кораблями продолжалась. Сначала матросы обстреливали друг друга из мушкетов, затем открыли орудийный огонь. Наконец «Ллойд Джордж», накренившись на правый борт, скрылся из виду; грот-мачта торгового судна была сломана, в носовой части зияла пробоина.

Тело Джека Деверо в соответствии с морским ритуалом опустили за борт сразу после его смерти. Иметь на корабле покойника считалось дурной приметой. Помрачневшие матросы собрались у грот-мачты; они по очереди делились воспоминаниями о своем капитане. Траурная церемония завершилась орудийным залпом в его честь. Во время прощания Джаред не проронил ни слова. Он скрывал свои чувства. По окончании церемонии он ушел на нос корабля и тихо заплакал.

Команда «Голубки» проголосовала за нового капитана – рыжебородого ирландца Патрика Трэйси. По его рекомендации Ричард Дерби был выбран рулевым, а Джаред Морган – Веселый Моряк – первым помощником. Правда, после убийства капитана Деверо никто больше не видел Джареда улыбающимся. Руди Шоу взялся доказывать, что должность первого помощника больше подходит ему. Тогда Трэйси сказал комендору, что на шхуне нет человека, который бы лучше Шоу разбирался в оружии и содержал бы его в идеальном порядке. Услышав столь лестные слова, комендор немного смягчился. И все же он предпочел бы, чтобы первым помощником стал кто-нибудь другой.

Что до самого Джареда, то ему было приятно, что выбор Трэйси пал именно на его, но радости от нового назначения он не испытывал. Слишком дорогой ценой досталось ему эта должность. После гибели Деверо Джаред Морган стал другим человеком. Возможно, он слишком долго оставался ребенком. Пора было взрослеть. Он начал понимать, что жизнь состоит не из одних развлечений. Все было всерьез. При взгляде на океан Джареда больше не посещало романтическое настроение. Он смотрел на голубую гладь Атлантики – и не видел ничего, кроме бесконечного водного простора. А еще он чувствовал боль оттого, что здесь нашел свое последнее пристанище Джек Деверо. Он думал и о том, сколько матросов «Голубки» вскоре последуют за своим капитаном.

Через две недели имущество Деверо: его сундук, постельные принадлежности, одежда, книги и прочие личные вещи – было выставлено на аукцион. Так пираты воздавали последние почести погибшим товарищам. Обычно вещи, выставленные на торги, покупались по очень высокой цене, а вырученные деньги передавались семье покойного. У Деверо остался младший брат, который жил в Мейдстоне, к югу от Лондона. Джаред наблюдал за происходящим с недоумением и отвращением, думая о том, как глупо принимать участие в таком аукционе. Но, увидев шахматы Джека Деверо, он почувствовал, как что-то обожгло его сердце. Он заплатил за них огромную сумму. Для Джареда эти шахматы были настоящим сокровищем: они напоминали о его теплых отношениях с капитаном.

Большую часть сезона штормов «Голубка» провела на Кэт-Айленде. Команда занималась обучением новых матросов и ремонтом, в котором шхуна нуждалась после Сражения с караваном судов. К тому времени, когда у пиратов началась горячая пора, морские разбойники были во всеоружии.

В портовых тавернах поговаривали, что из Бостона на остров Мартиника вышел торговый бриг «Брикстон», загруженный рыбой, зерном, лесом и золотом, которое предназначалось для предприятий Вест-Индии. Несколько недель «Голубка» бороздила океан вдоль побережья Флориды, подстерегая это торговое судно. В конце концов терпение команды вознаградилось.

На «Брикстоне» заметили приближающуюся пиратскую шхуну и, надеясь уйти от нее, подняли все паруса. На капитанском мостике «Голубки» стоял Патрик Трэйси, у штурвала – Джаред Морган. Дул восточный ветер, и корабли шли левым галсом. «Голубка» постепенно набирала скорость.

На горизонте в туманной дымке показалась земля. «Брикстон» держал курс прямо на нее.

– Если они доберутся до берега, – сказал Трэйси, – мы останемся без добычи. Мы сможем ударить по ним из пушек, комендор?

– Я их достану, – ответил Шоу.

– Ну тогда давайте уменьшим скорость и обстреляем их из орудий левого борта, – предложил Трэйси.

– Капитан, не спешите! – вмешался в разговор Джаред. – У меня есть идея.

– А поточнее?

– Сначала мне нужно взглянуть на карту.

Принесли карту. Изучив ее, Джаред сказал:

– Думаю, это сработает, сэр. Посмотрите, мы находимся здесь, – он указал на карту. – «Брикстон» – здесь, а берег – вот здесь. Так?

Все кивнули.

– Прямо по курсу «Брикстона», в самой гуще тумана, находится острова. Следовательно, капитану брига придется сменить курс, отклонившись зюйд-зюйд-ост. Когда они окажутся в зоне прибрежного тумана, им захочется одним выстрелом убить двух зайцев: они попытаются, во-первых, оторваться от нас и, во-вторых, выйти из тумана. Мне кажется, если они решат, что мы идем за ними следом, они развернутся по ветру, а потом пойдут на север, чтобы покинуть зону тумана. Я предлагаю сделать вид, будто мы продолжаем преследование; на самом деле мы спрячемся вот с этой стороны, – Джаред ткнул в карту пальцем, – и подстережем их.

– Ага, если они будут действовать так, как ты говоришь, – проворчал Шоу. – Какое-то гадание на кофейной гуще. Пушки надежнее. Либо мы попадем, либо промажем.

– Они почти недосягаемы для выстрелов, – напомнил Джаред.

– Но это лучше, чем сидеть, сложа руки! – возвысил голос Шоу.

Капитан Трэйси задумчиво вцепился в бороду.

– Если бы я был капитаном «Брикстона», я бы поступил так, как сказал Джаред. Хотя…

Джаред и Шоу замерли в ожидании.

– Сделаем так, как предлагает Джаред, – сказал Трэйси. – Будем преследовать бриг, пока он не скроется в тумане. Потом развернемся и будем ждать. Руди, приготовь батарею правого борта к бою. Думаю, мы преподнесем им сюрприз.

Уже целый час «Голубка» стояла по ветру параллельно берегу и ждала, когда «Брикстон» выйдет из тумана. Однако бриг не появлялся. Джаред понимал, что чем дальше «Брикстон» отклонится на восток, тем дольше им придется ждать его. Прошло еще полчаса – брига не было. Возможно, Джаред просчитался.

Вопросительно подняв лохматые брови, Патрик Трэйси взглянул на Джареда, словно спрашивая: «Ну и что нам теперь делать?» В ту же минуту в нескольких сотнях футов от них из тумана вынырнул «Брикстон». «Голубка» действительно заняла самую выгодную позицию. Ее пушки были направлены прямо на торговое судно.

– Огонь! – скомандовал Трэйси.

Потребовался всего один залп. Исход боя решил удачный выстрел пушки Джеймса Мэйджи: прямым попаданием он поразил грот-мачту «Брикстона» и вывел корабль из строя. Когда грот-мачта рухнула в воду, палуба «Голубки» взорвалась радостными криками. Капитан Трэйси одобрительно взглянул на первого помощника.

– По части стратегии, парень, ты не отстаешь от Деверо!

Ветер налетел внезапно, и, когда команда «Голубки» поняла, что начинается шторм, было уже слишком поздно. Впрочем, даже знай моряки об этом заранее, вряд ли им что-то удалось бы изменить. Волны вздымались все выше и выше. Хлынувший дождь смешался со снегом и градом. Матросы быстро свернули паруса. И хотя Трэйси был самым опытным рулевым на борту, несколько человек стояли с ним у штурвала, так как временами ему нужна была помощь просто для того, чтобы держать курс по ветру.

Палубу захлестывали вспененные волны; они были готовы разбить «Голубку» вдребезги. Ветер дул со страшной силой, и шхуну швыряло так, что в трюме со стуком катались из стороны в сторону бочки. Натянутые тросы лебедок и блоков трещали от напряжения. Нос корабля, погружаясь в бездну, полностью исчезал из виду. Спустя мгновение, покрытый белыми хлопьями пены, он вновь показывался над водой.

Чтобы не дать судну перевернуться и сместить центр его тяжести книзу, Трэйси приказал рубить фор-марс и канаты, державшие бушприт. Уцелел только один из выполнявших этот приказ матросов, остальных поглотил разъяренный океан.

Джаред обвязал себя канатом, чтобы его не смыло волной за борт, и изо всех сил вцепился в ванты. Шторм перешел в ураган, и молодому человеку ничего другого не оставалось, как пытаться удержаться на судне, которое немилосердно мотало в океане.

Грот-мачта наклонилась назад со страшным скрипом, который снится матросам в ночных кошмарах. Смотреть на это было так же жутко, как видеть человека, которому ломают руку. К несчастью, это был не сон. Ванты грот-мачты оторвались от бимса и трепыхались на ветру. В эту минуту гигантская волна подхватила шхуну, завертела ее и подбросила вверх. Грот-мачта обломилась и стала падать. В ужасе Джаред наблюдал, как Патрик Трэйси и Ричард Дерби пытаются отскочить в сторону. Но мачта с парусами и такелажем была слишком велика. Она придавила обоих. Жизнерадостный ирландец погиб.

Ветер стих так же внезапно, как и налетел. Но затишье не обрадовало Джареда: это была короткая передышка. Казалось, ураган издевается над людьми, дав им время оценить потери, зализать раны и проститься с погибшими; затем он вновь ринется в наступление.

Как первый помощник Джаред принял командование кораблем. По его приказу тела погибших моряков сбросили в океан. У команды «Голубки» не было времени оплакивать товарищей. Если им удастся выжить, они сделают это потом. Тело своего наставника, рыжебородого Патрика Трэйси, Джаред Морган опустил за борт сам.

Обрубив канаты, сбросили в океан и грот-мачту вместе с оснасткой. Теперь на «Голубке» осталась одна мачта. Подвижный груз был заново привязан и закреплен. Матросам приходилось работать очень быстро. Когда ураган вновь набросился на шхуну, команда была совершенно обессилена.

Джаред с Мэйджи встали к штурвалу. Но и вдвоем им было трудно удерживать курс. Небо почернело, по-звериному завыл ветер, волны вздымались выше мачты. «Голубка» вновь оказалась во власти разбушевавшейся стихии. Шхуну швыряли волны, трепал ветер – и ее запасу прочности наступил предел.

Не выдержав слишком большой нагрузки, судно стало разваливаться на части. Под ударами волн отломился огромный кусок носа, в трюм хлынула вода, и нос ушел под воду.

«Голубка» кренилась все больше и больше, и Джаред приказал команде покинуть судно. Он вместе с Мэйджи прыгнул в воду. Шхуна быстро пошла ко дну.

Мэйджи, уцепившийся за большую доску, оказался в нескольких сотнях ярдов от Джареда, которому удалось найти деревянный ящик и схватиться за него. Волны поднимали Джареда на сотни футов вверх, а потом швыряли в морскую бездну с такой силой, что он почти терял сознание. Вокруг плавали обломки корабля, но никого из людей, кроме Мэйджи, не было видно. Впрочем, Мэйджи тоже вскоре исчез из виду. Джаред остался один в ураганном Атлантическом океане.

Несколько часов спустя шторм утих, и обессиленный Джаред навалился на деревянный ящик, надеясь, что тот его выдержит. В таком положении он и уснул.

Джаред провел в океане четыре дня и четыре ночи. За это время он так и не увидел никого из команды «Голубки». Он совсем изнемог от голода и жажды. Молодой человек не знал, сколько он еще продержится, прежде чем умрет.

На пятый день он увидел судно. Оно прошло бы мимо, но Джаред сорвал с себя рубаху и принялся что было сил размахивать ею. Вахтенный заметил человека за бортом. Джареда на шлюпке доставили на корабль и привели в каюту капитана. От спасших его матросов молодой человек узнал, что судно называется «Мэри Вудли» и направляется из Род-Айленда в Ост-Индию. Для членов только что укомплектованной команды это был их первый рейс на Багамы.

Джареда ввели в каюту капитана. Тот сидел за столом, склонив голову над судовым журналом. Молодой человек подумал, что, должно быть, капитан как раз делает запись о его спасении. Закончив писать, капитан отложил перо и поднял голову.

Это был Эдмунд Барлоу.

Глава 22

В Гарвардском университете Филипа встретили, словно Лазаря, восставшего из гроба [40]40
  Ин. 11:1–44


[Закрыть]. И не мудрено: три года от него не было ни слуху ни духу. Все давно считали Филипа погибшим – как он вдруг объявился, живой и невредимый. Совсем как Лазарь. Только Вифания, в которую из мертвых вернулся Лазарь, за дни его отсутствия измениться не успела. Филипу повезло меньше.

Совсем другая жизнь кипела теперь в Гарварде. Бывшие однокашники Филипа окончили университет и разъехались по всей Новой Англии, кое-кто отправился в Европу. Отец уже три года как умер. Но в университете о нем не забыли, Бенджамина Моргана вспоминали с такой теплотой и болью, точно он ушел из жизни неделю назад.

После приезда Филипа сразу зачислили на последний курс и дали возможность самому составить программу занятий и сосредоточиться на дипломе. Однако со штатной должностью вопрос решался не так легко и просто, все вакансии, само собой, были уже заняты. Лазарю повезло больше: на его место под солнцем никто не успел покуситься.

В кампусе подвиги Филипа не сходили у студентов с языка. Он стал для всех живой легендой. Молодой человек, в свой черед, был поражен тем, как мало студенты знают о жизни индейцев. Его с пристрастием расспрашивали: каково это, жить среди дикарей? Как он мог спать, зная, что в любую минуту с него возьмут и снимут скальп? Какие страшные обряды видел он собственными глазами? Правда ли, что индейцы для укрепления жизненной силы едят своих новорожденных младенцев? Но больше всего Филипа донимали вопросы о Вампасе. Всегда одно и то же: «Как тебе удалось взять в плен этого дикаря Вампаса? Как ты сумел отучить его от кровожадных привычек?»

Филип регулярно навещал «дикаря» Вампаса в Кембридже. В суматошной студенческой жизни эти визиты были для него единственной отдушиной. Вампаса приняли в школу для индейцев, где он скоро стал первым учеником. У молодых людей появились теперь новые общие интересы, они сдружились еще теснее и порой подолгу сидели вдвоем над учебниками. Вампас очень дорожил участием друга, но и Филип ценил острый и живой ум индейца, его способность видеть вещи с неожиданной стороны. Часто, расставшись с Вампасом, он ловил себя на мысли, что их беседа была полезнее именно для него.

Кроме индейца, близких друзей у Филипа не было. Он жил одиноко. К Пенелопе ему возвращаться не хотелось, хотя она все еще надеялась, что их отношения возобновятся. После расставания с Филипом у девушки была целая череда ухажеров, но никто из них надолго не задерживался. Даже богатство будущего тестя не могло перевесить для попавшего в сети кавалера тяготы, которые обещала совместная жизнь с Пенелопой. Не то чтобы она была уж чересчур капризна или требовательна, но эта ее несносная манера постоянно плакать, причитать и жаловаться!.. Теперь-то, безуспешно пытаясь найти мужа, девушка оценила в Филипе его редкий дар терпения. Неудачные попытки Пенелопы завести роман следовали одна за другой, и отец решил сам выдать дочь замуж. За человека, который был на пять лет младше нее. Пенелопа терпеть не могла своего будущего мужа, но мнение дочери не интересовало отца, и помолвка состоялась. Вскоре после этого вернулся Филип.

Филип не забыл, что Эдвард Чонси запретил ему переступать порог своего дома, но ослушался и однажды пришел с визитом. Он посчитал нужным объяснить Пенелопе, куда пропадали его письма. Решив не упоминать имени Дэниэла Коула, Филип достаточно убедительно свалил всю вину на хозяина таверны. Отец с дочерью слушали его рассказ с деланным удивлением, но глаза их честно говорили: мы не верим ни единому твоему слову.

Пенелопу, правда, больше волновали не пропавшие письма, а ее неудачная помолвка, – ей хотелось снова быть с Филипом. Однако отец проявил на сей раз завидную твердость, стальным голосом отрезав, что этот вопрос больше не подлежит обсуждению. Филип не стал с ним спорить.

Вечером, когда молодой человек собрался уходить, Пенелопе удалось улучить минутку и остаться с Филипом наедине. Бросившись к нему на грудь, она стала целовать своего возлюбленного так страстно, что прокусила ему губу. Филип не без труда высвободился из объятий чужой невесты и напомнил Пенелопе, что она отдана другому. В ответ потоком полились причитания и слезы.

– Это чудовищно! Зачем ты уехал? Теперь ради папы я должна выходить за какого-то Реджинольда! Я не хочу и не пойду за него. Не пойду! Ни за что!

– Слишком поздно говорить об этом, Пенелопа. Помолвка состоялась, – пытался урезонить ее Филип.

В глазах девушки блеснул коварный огонек, она чмокнула Филипа в щеку и хитро улыбнулась.

– Это мы еще посмотрим. Я не собираюсь отказываться от тебя, дорогой.

Филип пришел в дом Чонси с надеждой, что их расставание будет легким. Надежда улетучилась в один миг, и в тот вечер он твердо решил избегать дома Чонси как чумы.

Филип снова поселился в кампусе университета, ставшем его единственным пристанищем. Раньше выходные, а иногда и день-другой посреди недели он проводил дома, на реке Чарлз. Теперь у него не было дома – ни на реке Чарлз, ни в Кембридже, ни в Бостоне.

Когда Филип разыскал мать и приехал к ней вместе с Вампасом, ночевать он не остался, несмотря на уговоры. Мать долго упрашивала сына, тот все отказывался, наконец точку поставил Дэниэл Коул, предложивший Вампасу устроиться вместе со слугами, – и Филип сказал, что они откланиваются.

Как ни короток был визит, мать успела рассказать Филипу последние новости: Присцилла вышла замуж, а Джаред исчез. Вот как. И Филип отправился навестить Присциллу. В тот вечер у сестры он и узнал, почему его письма не доходили до адресатов. Все рассказанное Присциллой очень походило на правду, но пока в отношении Коула они располагали только смутными подозрениями.

Прошло около двух месяцев со дня возвращения Филипа. Чем было наполнено его время здесь? Он вернулся, чтобы сплотить семью. Но семья-то распалась, ее больше нет. Мать вышла замуж за другого. У сестры была своя жизнь. Джаред пропал без вести. Ради чего он, Филип, уехал из резервации? Получить ученую степень? Можно подумать, она кому-то в резервации нужна. Однажды Вампас остроумно заметил: «Здесь мало кто говорит по-латыни и по-гречески». Так что же удерживало его?

Тихим теплым вечером Филип сидел над дипломом, но, признавшись себе, что сосредоточиться не может, отправился на прогулку. Подступали сумерки. Яркие осенние листья деревьев пламенели в лучах заходящего солнца. Молодой человек шел куда глаза глядят и вскоре обнаружил себя неподалеку от дома, который принадлежал когда-то семье Морган. Четыре колонны по фасаду, большие окна на первом и втором этаже, лужайка между рекой и домом – все как раньше. Но воспоминания, связанные с этим местом, далеко не всегда были приятны. Что же потянуло его сюда? Филип прислонился спиной к дереву и вздохнул. Прошлое осталось в прошлом. Он не стал бы в него возвращаться, даже если б мог. Разве ради того, чтобы вернуть отца.

Молодой человек побрел к реке и скоро вышел на поросший густой травой берег. Неторопливое течение реки успокоило его. Филип сел на землю и стал смотреть на водную гладь, потом на лес вдалеке. Если бы он был птицей, он перелетел бы через реку, через лес и полетел на юг, туда, где на равнине разбросаны вигвамы, а у озера расстилается кукурузное поле и стоит школа. Если бы он был птицей, он сторонился бы кукурузного поля – там меткая рука с легкостью бросит в него камень или палку.

Филип старался угадать, что делает сейчас Витамоо. Может быть, толчет в ступке зерно, чтобы приготовить обед. Он так живо представил себе ее тонкие пальцы, гибкие руки, изящную шею, смуглые щеки и глубокие черные глаза, что у него заныло сердце.

Как-то в таверне Филип услышал песню, которую весело и лихо распевали подвыпившие гарвардские студенты. Слова этой песни запали ему в душу. Филипу песня совсем не казалась веселой, он вспоминал ее в минуту грусти и печали. И пел ее, только когда оставался один. Сейчас он пел ее для Витамоо, которой не было рядом.

 
Я у моря сидел, праздно слушал прибой,
На ленивые волны глядел.
Наблюдал, как вдали над лазурной водой
Неба край поутру розовел.
 
 
И послышался вдруг за моею спиной
Нежный девичий голос. Летел он, звеня.
Индианку увидел я с темной косой
И с глазами, что сразу пленили меня.
 
 
«Чужестранец, послушай, – сказала она, —
Мой отец правит этой землей,
За холмами мой дом, стань хозяином в нем,
Я же буду твоею женой».
 
 
Улыбнулся я ей, головой покачал.
«Нет, – ответил, – остаться с тобой не могу,
Я вернуться невесте своей обещал,
Что на дальнем туманном живет берегу».
 
 
«Что ж, – вздохнула, – не быть нам, как видно, вдвоем,
Если ждут тебя в дальней стране.
Возвращайся домой, но, целуя ее,
Вспоминай иногда обо мне».
 
 
Там о борт корабля с плеском билась волна.
Я матросам велел поднимать паруса
И на берег смотрел, где застыла она,
Прикрывая ладонью от солнца глаза.
 
 
Без печали о ней в море не было дня.
А когда возвратился домой,
Я узнал, что невеста забыла меня
И что стал ее мужем другой.
 
 
Индианка моя! Ты одна мне нужна.
Я оставил свой дом, и семью, и друзей.
И родною мне стала чужая страна,
Где я счастливо зажил с любимой моей.
 

Супружеская жизнь Присциллы с Нейтаном Стернзом не продлилась и года: через десять месяцев после свадьбы муж Присциллы заболел оспой и умер. Брак их оказался вполне сносным, и ее худшие опасения не подтвердились. Конечно, у Нейтана не было так нравившегося Присцилле светского лоска и галантных манер, зато он был предан жене всей душой. В денежных вопросах муж предоставил Присцилле полную свободу и охотно разделил с ней свое состояние. Однако не все досталось супругам поровну: Нейтан был страстно влюблен в свою жену, чего никак нельзя сказать о Присцилле. Но со временем она начала испытывать к мужу более теплые чувства, напоминавшие искреннюю привязанность. Когда он умер, Присцилла плакала, потому что потеряла друга. Чтобы утешиться и развеяться, вдова Стернз энергично взялась за управление имуществом, которое унаследовала от покойного мужа.

В своем роскошном особняке на севере Бостона Присцилла поселила Энн Пирпонт и создала юной поэтессе все условия для творчества. В бостонском обществе о двух молодых женщинах тотчас стали ходить самые разные слухи, а к дверям их дома вереницей потянулись поклонники, которые обхаживали Присциллу из-за ее денег, а Энн – за девичью свежесть и красоту. Однако все они неизменно получали от ворот поворот. Энн хранила верность Джареду, и то письмо, которое он прислал с Багамских островов, лишь укрепило ее решимость дождаться любимого. Присциллу же не интересовали романы, куда больше ее занимали хитрости капиталовложений.

Вдова Стернз оказалась очень удачливой предпринимательницей. Наделенная подвижным умом и завидной трезвостью, она мгновенно уловила, что мужчины всерьез не воспринимают женщину в качестве главы компании, и все свои дела вела через третьих лиц, неизменно сохраняя инкогнито. Начала Присцилла с вложений в конкурентов Дэниэла Коула, без особого усилия обеспечив им преимущество над преуспевающим коммерсантом. Вторым ее шагом была скупка мелких компаний и вытеснение не очень расторопных предпринимателей, что сделало ее крупным собственником. Присцилла гордилась своими успехами, ее дела пошли, и это доставляло ей определенное удовлетворение. Но не меньше вдову Стернз тешила мысль о неприятностях, которые она доставляет Дэниэлу Коулу. Главному ее конкуренту приходилось все тяжелее, суммы на ее счетах все росли. Конечно, ради этого ей приходилось допоздна сидеть над счетными книгами, что в минуту плохого настроения казалось ей ложкой дегтя в бочке меда.