Текст книги "Колонисты"

Автор книги: Джек Кавано

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц)

Джаред повертел головой, разминая затекшие мышцы шеи.

– Похоже, тебе тоже хочется домой, – тут же поддел его Чакерс.

Джаред покачал головой.

– Я хочу убить волка.

– Чакерс, а Чакерс… – плачущим голосом протянул Уилл.

– Ну?

– А если они не придут?

– Значит, останемся без волка.

Уилл вздохнул. Еще несколько минут они лежали молча. Потом Уилл снова тяжело вздохнул.

Чакерс не выдержал.

– Тьфу ты!.. Надоел. Вот что, Джаред, оставайся здесь. А мы с Уиллом побродим по лесу, ноги разомнем, заодно следы поищем или еще что-нибудь… Если ничего не найдем, вернемся домой.

Уилл недовольно засопел:

– Чего это я там не видел? Уж лучше я побуду с Джаредом.

– В чем дело, Уилл? Струсил? – Чакерс встал и отряхнул листья со штанов. – Боишься, что из-за дерева выскочит Черный человек [6]6
  Черный человек – дьявол.


[Закрыть]и утащит тебя в Дом огня [7]7
  Дом огня – преисподняя, геенна огненная.


[Закрыть]?

– Чакерс, сделай милость, перестань к нему цепляться, – попросил Джаред.

Уилл судорожно сглотнул:

– Я не боюсь!

– Тогда идем, – отрезал Чакерс.

Уилл встал, подтянул штаны и тоскливо поплелся за Чакерсом. Хотя Джаред почти сразу потерял друзей из виду, он еще долго слышал их голоса, потом все стихло. Мальчик беспокойно повертел головой и сменил позу. Лежа на остывшей земле, он чувствовал, как все его тело покрывается мурашками. Джаред усилием воли стряхнул с себя наползающую дремоту и снова погрузился в ожидание.

Время ползло еле-еле – точно на воскресной проповеди. И вдруг Джаред услышал хруст ветки. Потом раздался шорох. Звуки доносились прямо из-под деревьев с приманкой. Мальчик встрепенулся и вскинул мушкет на плечо. Вновь зашуршали листья. Сердце Джареда бешено бухало в груди; он настороженно вглядывался в черную завесу леса, с нетерпением ожидая появления зверя. Внезапно он опустил ружье.

«Дурацкая шутка, – подумал он. – Наверняка это Уилл и Чакерс решили меня разыграть. Не самая блестящая идея. Не иначе как Уилл придумал. Я ж едва не убил одного из них».

И тут он увидел, как из кустов, припадая мордой к земле, выскочил матерый серый волк. Оказавшись на поляне, он немного покрутился под деревьями, потом, задрав свою лобастую голову, жадно понюхал воздух – и обнаружил мясо. В ту же секунду из кустов кубарем выкатились три волчонка. Последними появились молодой самец с черным чепраком на спине и зелеными глазами и серебристо-белая волчица. Ее легко было узнать по маленькой голове.

Тем временем матерый волк подпрыгнул и, как и предвидел Чакерс, без труда сорвал с дерева первый кусок мяса – тот самый, что висел слишком низко. Волк бросил свою добычу на землю, и к ней с радостным визгом кинулись волчата.

Джаред покрутил головой, надеясь увидеть Чакерса и Уилла; ему хотелось, чтобы друзья стали свидетелями его триумфа. Но их не было. Мальчик разочарованно вздохнул и прицелился, направив мушкет на матерого волка.

В этот момент молодой самец попытался выхватить у волчат мясо. Миг – и вожак, оскалив зубы, бросился на него и, вцепившись в шею, повалил на спину. Молодой волк, которого тяжелый, огромный серый волк прижал к земле, какое-то время продолжал сопротивляться, а потом замер, признавая свое поражение. Когда вожак разжал челюсти, молодой волк, поджав хвост, подполз к нему и принялся игриво покусывать его за морду. Волчица стояла в стороне и внимательно смотрела, как едят ее детеныши.

Джаред медлил, говоря себе, что должен прицелиться получше.

В один прыжок серый волк оказался среди волчат. Он зарычал, и они испуганно попятились, бросив недоеденное мясо. Вожак схватил его и тут же проглотил. Молодой волк, волчица и волчата, облизываясь, наблюдали за ним.

Подыскивая более удобную для выстрела позу, Джаред пошевелил рукой и задел мушкетом ветку. Волки повернулись и насторожили уши. Мальчик замер. Теперь ствол ружья смотрел прямо в грудь вожака. Палец Джареда лежал на спусковом крючке. Его первый волк. Десять шиллингов. О нем, Джареде Моргане, заговорят как о герое. Надо просто нажать на спусковой крючок. Но он не мог сделать это.

Звери не подозревали о присутствии человека: до них не долетал его запах. Зато они заметили второй кусок мяса – тот, что Уилл прибил выше. Джаред опустил ружье.

Затаив дыхание, он смотрел на то, как, пытаясь достать оленину, подпрыгивают три взрослых волка; тут же, тявкая и взвизгивая, кувыркались волчата. Молодой волк оказался самым прыгучим. Если вожак и волчица щелкали зубами в нескольких дюймах от приманки, то ему иногда удавалось уцепиться за нее. Джаред играючи мог подстрелить любого из них. Но он просто лежал и с любопытством следил за происходящим. Ему вдруг пришла в голову странная мысль: между двумя семьями – его и волков – есть какое-то сходство. Три волчонка – это он, его брат и сестра. Так же, как волчата, они постоянно огрызаются и задирают друг друга, понимая в то же время, что они – члены одной семьи, а значит, часть единого целого. Джаред любил брата и сестру, хотя никогда не признался бы в этом прилюдно. Ему ужасно не нравилось быть самым младшим. Присцилла и Филип не хотели принимать его всерьез и вечно над ним подтрунивали. Что верно, то верно – он мало походил на них и отца. Не интересовался богословием, латынью, книгами и тому подобным. И все-таки они были одной семьей.

До сих пор их объединял отец. Он был матерым серым волком. Он следил за порядком и заботился о том, чтобы все члены его семьи чувствовали себя частью единого целого, даже Джаред, не похожий на брата и сестру. А мать… Мать, точно волчица, стояла в стороне и наблюдала, как он ими правит.

Непоседливый и ребячливый, Джаред не был склонен к долгим и серьезным размышлениям. Лишь сейчас, наблюдая в ночном лесу за волками, он осознал, что означала для его семьи смерть отца. Погиб вожак. Что теперь с ними станется? Кто удержит их от ссор? Кто позаботится о том, чтобы семья не распалась?

Между тем молодому самцу удалось сорвать с гвоздя приманку. И вновь, напоминая о своих правах, к нему бросился вожак и отобрал мясо. Насытившись, он, как и подобает хорошему семьянину, отошел в сторону, позволяя утолить голод молодому волку и волчице, а сам принялся играть с озорными и суматошными волчатами.

«Совсем как отец, – подумал Джаред. – То рычит, то играет».

Внезапно за спиной Джареда раздался окрик:

– Стреляй!

Мальчик вздрогнул и обернулся. Из-за деревьев выглядывали Уилл и Чакерс.

– Почему не стреляешь? – негодующе прошептал Чакерс. – Стреляй! Стреляй же!

Джаред отрицательно покачал головой.

Лицо Чакерса исказилось от гнева. Перебежками – от куста к кусту – он с величайшей осторожностью добрался до Джареда. Волки, увлеченные едой и игрой, ничего не замечали. Чакерс схватился за мушкет. Джаред счел естественным уступить ему оружие. В конце концов этой ночью они убежали из дома для того, чтобы подстрелить волка.

Вожак лежал на спине, открыв пасть и болтая лапами в воздухе; три волчонка, вне себя от счастья, карабкались на него.

Чакерс прижал мушкет к щеке и прицелился.

Волчата визжали от восторга, не подозревая, что спустя секунду мир изменится навсегда. Их отец будет мертв.

– Нет! – закричал Джаред.

Его голос испугал волков. Во мгновение ока вожак вскочил на ноги и принял оборонительную позицию, встретив своих врагов сверкающим оскалом зубов и грозным рычанием; между его лап, прижавшись друг к другу, замерли три волчонка. Стоя, этот могучий зверь представлял собой отличную мишень.

Чакерс положил палец на курок.

– Я сказал «нет»! – выдохнул Джаред и резко отвел ствол мушкета. Грянул выстрел. От дерева во все стороны полетели кора и щепки. Над кустом, за которым прятались охотники, поднялось облачко дыма. Волки исчезли.

– Ну, и зачем ты это сделал? – задыхаясь от гнева, крикнул Чакерс.

Джаред пожал плечами. Теперь, когда все было позади, ему стало неловко. Это из-за него Уиллу и Чакерсу придется уйти без трофея; выходит, они рисковали напрасно. Но как объяснить приятелям, что матерый волк напомнил ему отца?

– Я не мог этого допустить, вот и все, – сконфуженно сказал он.

Сплюнув, Чакерс выругался и ткнул его мушкетом. Оружие со стуком упало на землю.

– Ты не в себе, Джаред! – вскипел он. – Ты… да ты просто идиот. Куда до тебя Уиллу!

Джаред поднялся и нарочито медленно стряхнул с себя листья.

– Ладно, пошли, – сказал он и, не оглядываясь, зашагал к дому. Уилл потащился следом.

– Ну уж нет! – крикнул Чакерс вызывающим тоном и, догнав друга, преградил ему путь. – Мы с места не двинемся, пока ты не объяснишь, какая муха тебя укусила! Я мог получить за этого волка десять шиллингов! Десять шиллингов! Знаешь, Джаред, что я думаю? Ты должен мне десять шиллингов!

– Ничего я тебе не должен.

Чакерс угрожающе пошел на друга:

– Не должен? Нет?

– Нет, – отрезал Джаред и попытался обойти Чакерса, но тот резко повернул его к себе:

– Нет, должен!

Сжав кулаки и меряя друг друга взглядами, мальчики топтались на месте.

– Может, домой пойдем? – примиряюще сказал Уилл и потянул Чакерса за руку. Тот его гневно оттолкнул.

В ту же самую секунду раздалось грозное рычание.

– Волки! – закричал Уилл.

Истошный вопль друга заставил Чакерса и Джареда мгновенно забыть о ссоре. Они знали, что с волками шутки плохи. Не раз и не два, сидя за обеденным столом, слышали они истории о том, как какого-нибудь беспечного ребенка из Роксбери или Дорчестера загрызли в лесу эти серые разбойники. В школу мальчики ходили только в сопровождении вооруженных мужчин. Отправляясь на воскресную службу, колонисты обязательно брали с собой ружья – на случай столкновения с индейцами или нападения волков. Опасность – вот что придавало остроту ночному приключению. Но такого поворота событий приятели и не ожидали.

К ним приближались три взрослых волка. Джаред, Чакерс и Уилл встали спина к спине и затаили дыхание.

– Что мы будем делать? Делать-то что будем? Я не хочу умирать! – вдруг горестно запричитал Уилл.

Медлить было нельзя. Джаред быстро огляделся, ни на секунду не выпуская из поля зрения вожака.

– Уилл! Где твой молоток?

Уилл не ответил: он тихо плакал.

– Где он? – закричал Джаред.

Шмыгнув носом, Уилл буркнул:

– У меня.

– Дай его Чакерсу.

Прошло несколько секунд.

– Он его не берет! – плаксиво пожаловался Уилл.

– Чакерс! – закричал Джаред.

Молчание.

– Чакерс! – снова крикнул Джаред. – Возьми молоток!

– Он взял его! – подал голос Уилл.

Волки, оскалив зубы и вздыбив шерсть на загривке, медленно наступали на мальчиков.

– Поворачиваемся направо и потихоньку, полегоньку двигаемся к ближайшему к Уиллу дереву, – скомандовал Джаред.

– Что вы хотите делать? – закричал Уилл. – Не бросайте меня!

– Делайте, что я говорю! – отчеканил Джаред и, понизив голос, добавил: – Чакерс, если молодой волк бросится на тебя, ударь его молотком.

– А я… Вдруг на меня нападут. Что мне-то тогда делать? – глотая слезы, спросил Уилл и услышал в ответ:

– Молиться.

Джаред повел друзей к огромному развесистому вязу – ближе всего к нему стояла волчица. Она была не столь агрессивной, как самцы, и не слишком проворной. Спина к спине продвигались мальчики к цели. Волчица отошла назад, но волки продолжали наступать. Джаред осторожно присел и, подняв отцовский мушкет, скомандовал:

– Уилл, постарайся встать так, чтобы между тобой и волчицей оказалось дерево. Мы будем двигаться вместе с тобой. Когда поравняешься с деревом – крикни.

– Я у цели! – мгновение спустя закричал Уилл.

– Волчица за деревом?

– Да, но она меня видит.

– Лезь на дерево! Живо!

Уилл взлетел на дерево, уселся на ветке и крикнул:

– Я наверху! – В его голосе звучало торжество и облегчение.

– Теперь ты, Чакерс, – скомандовал Джаред.

Волчица, сообразив, что Уилла ей не достать, потеряла к нему всяческий интерес и сосредоточила свое внимание на Чакерсе, вокруг которого кружил молодой волк. Поняв, что теперь у них один противник на двоих, звери осмелели.

– Они вот-вот нападут на меня! – крикнул Чакерс.

– Спокойно, Чакерс! Слушай меня внимательно: на счет три брось молоток в молодого волка – и живо на дерево! Ясно?

Чакерс не ответил.

– Чакерс! Ты мне нужен! Слышишь?

– На счет три, – повторил Чакерс.

– Только не промахнись! – закричал Джаред. – Готов? Раз, два, три!

Раздался жалобный визг – судя по всему, молоток попал в цель.

– Лезь на дерево! – закричал Джаред и кинулся с мушкетом на вожака, вложив в удар все свои силы. Сбив волка с ног прикладом, он отбросил ружье в сторону и молнией метнулся к ближайшему дереву. Довольно высоко над землей торчал крепкий, толстый сук. Сумеет ли он дотянуться до него? В любом случае выбора не было.

За спиной Джареда слышалось глухое рычание. Рядом с деревом мальчик заметил огромный валун. Он вскочил на него и, подпрыгнув, ухватился за ветку в ту самую секунду, когда вожак с разбегу взлетел на камень. Волк тоже подпрыгнул, но Джаред качнулся вперед, и зверь, злобно клацнув зубами, остался ни с чем.

Если бы Джаред хорошо учился в школе, он не спешил бы радоваться. Сила тяжести продолжала делать свое дело: мальчик, подобно маятнику, качнулся обратно как раз тогда, когда на него прыгнул молодой волк.

Зверю удалось вцепиться в правую лодыжку Джареда. Мальчик взвыл от боли и еще крепче ухватился за сук – ведь теперь ему надо было удерживать не только себя, но и волка, повисшего на его ноге. Между тем волчица и вожак тоже попробовали дотянуться до юного охотника. Джаред ощущал себя куском мяса, болтающимся перед их носом. Чувствуя, как зубы волка разрывают ему мышцы, он попытался его стряхнуть. Боль стала нестерпимой. В отчаянии мальчик ударил волка левой ногой раз и другой. Волк разжал челюсти и шлепнулся на землю. Джаред подтянулся и оседлал ветку.

– Как ты?! – крикнул Чакерс.

– Волк цапнул меня за ногу, но я в порядке! – крикнул в ответ Джаред.

– Что будем делать? – Голос Уилла дрожал от волнения.

– Ждать!

– Господи!..

Восход солнца незадачливые искатели приключений встретили, сидя на деревьях. Так закончилась для трех друзей эта ночная вылазка.

Глава 4

Дом Морганов, спрятанный в светлой веселой рощице, стоял примерно в сотне ярдов от реки Чарлз. Суда, идущие по этой извилистой реке от Хопкинтона к бухте Бэк, перед Уотертауном вынуждены были, повинуясь капризам реки, круто поворачивающей на север, резко менять курс. Затем река опять делала зигзаг и около полумили текла на запад, после чего вновь, минуя Кембридж, поворачивала на восток.

С интересом разглядывая красивый старинный дом, стоящий на восточном берегу реки, путешественники ни на минуту не сомневались, что он принадлежит какой-то важной птице: губернатору, богатому коммерсанту или ректору университета. Полагая, что такой дом не по карману обычному преподавателю Гарварда, они, в общем-то, были правы: этот дом Бенджамин Морган приобрел при весьма необычных обстоятельствах.

Бенджамин Морган сочетался браком с Констанцией Мэйхью, едва начав преподавать в Гарварде. В те годы он жил при университете и делил комнату со студентами. Отец Бенджамина уехал в Англию, не оставив сыну ни жилья, ни земли; молодой ученый был очень стеснен в средствах и не мог купить хороший дом для своей пятнадцатилетней невесты. Будь Бенджамин человеком расчетливым, он отложил бы свадьбу до лучших времен, однако любовь редко руководствуется разумом. Иными словами, в один прекрасный день Бенджамин Морган оказался с молодой женой, но без крыши над головой. Вот тогда-то он и решил обратиться за помощью и советом к доктору Гроуву Херсту, своему наставнику и ближайшему другу.

Доктор Херст долгие годы преподавал в Гарварде древние языки. Бенджамин был его лучшим и любимейшим учеником. Молча выслушав новоиспеченного супруга, пожилой джентльмен вежливо осведомился, какой суммой тот располагает. Получив исчерпывающий ответ, он потер подбородок и в раздумье произнес:

– А ведь у меня есть кое-что на примете… – И, взяв Бенджамина под руку, повел его к реке.

Полюбовавшись на нарядное белоколонное здание, которое показал ему доктор Херст, молодой человек со вздохом сожаления сказал, что о таком доме он и мечтать не смеет. «Но хозяина вполне устроит предложенная тобой сумма», – с живостью возразил старый ученый. Бенджамин, пожав плечами, ответил, что человек, решивший отдать такой прекрасный дом за гроши, должно быть, рехнулся. Гроув Херст добродушно рассмеялся:

– Видишь ли, мой дорогой мальчик, этот человек – я.

И доктор Херст объяснил опешившему ученику, что этот дом он унаследовал от недавно скончавшегося дядюшки. «Вот только для чего мне, старому холостяку, – добавил пожилой джентльмен, – такой домина? Я предпочел бы провести остаток дней в университетском городке. Сказать по правде, это наследство стало для меня обузой». Бенджамин, хотя и был тронут щедростью доктора Херста, вежливо отклонил предложение друга, дав понять, что не может злоупотреблять его добротой.

– Бенджамин, мальчик мой, – обняв ученика за плечи, произнес с отеческой улыбкой старый ученый, – для меня ты дороже сына. И я очень хочу, чтобы в этом доме жили вы с Констанцией. Прошу тебя, не лишай меня этой радости.

Так молодые супруги стали владельцами дома у реки. Одну из комнат они отвели доктору Херсту. Целых пять лет – вплоть до своей смерти – старый ученый проводил уик-энды и праздники вместе с их семьей.

Это было двухэтажное белое здание с четырьмя коринфскими колоннами, которые поддерживали остроконечную двускатную крышу. К парадной двери вела лестница в шесть ступеней. Из больших, во всю стену, окон кабинета и гостиной, расположенных на первом этаже, открывался дивный вид на реку. На втором этаже – по обе стороны от колонн – находилось по два окна со ставнями. Симметричное расположение окон делало здание удивительно гармоничным, изящным и соразмерным. Вокруг дома росли дубы, вязы и березы; между домом и рекой расстилался ухоженный луг с густой травой. У реки была сооружена маленькая дощатая пристань. К дому примыкала просторная конюшня.

Здесь, в доме у реки, родились и выросли трое детей Бенджамина и Констанции. В гостиной, на деревянном, натертом воском полу, делали они свои первые шаги; на пристани, у реки, проводили беззаботные летние деньки. Мимо этого дома вилась дорога, по которой Филип и Джаред ходили в школу для мальчиков, – она располагалась примерно в миле от дома и была так мала, что все ученики умещались в одной комнате. Присцилла в это время на кухне практиковалась в искусстве ведения домашнего хозяйства и тайно занималась в отцовском кабинете. В гостиной этого белоколонного дома был выставлен гроб с телом Бенджамина Моргана.

Как только Филип Морган открыл дверь кабинета, он почувствовал запах овсяной каши. Из кухни доносились будничные разговоры сестры и матери; звякала посуда. Молодой человек весь превратился в слух. Голоса Джареда он так и не услышал.

Зачерпнув в ковш колодезной воды, Филип через боковую дверь поднялся к себе в спальню, умылся и сменил рубаху. Причесывая волосы, молодой человек откинул их назад и увидел, что у него появились залысины. С минуту он пытливо вглядывался в зеркало. Бессонная ночь давала себя знать: серое усталое лицо, потрескавшиеся губы, мутные, воспаленные глаза. Ледяная вода помогла ему взбодриться лишь на время; мысли по-прежнему путались. Одно-два мгновения Филип стоял, прислушиваясь к стуку своего сердца, а затем вышел в коридор. Расправив плечи, он быстрым шагом приблизился к комнате брата и тихонько постучал. Не получив ответа, Филип распахнул дверь. Постель Джареда была не тронута. Молодой человек круто развернулся и устремился по коридору к спальне матери; сунув голову в комнату, он бросил беглый взгляд на стену над камином. Крюк, на котором обычно висел мушкет, был пуст; тщетно искал Филип и пороховницу. Так он и думал. Филип тяжело вздохнул и, сделав решительное лицо, стал спускаться по лестнице.

– Мама, Присцилла, доброе утро.

– Доброе утро, Филип, – Констанция Морган поздоровалась с сыном, не отрываясь от своего занятия. Сунув ухват в печь, она извлекла оттуда хлеб. Большой котел с овсяной кашей булькал на огне у самого ее локтя.

Присцилла, стоя у стола, доставала масло из деревянного бочонка. Она мельком глянула на брата, давая понять, что заметила его.

– Сынок, будь добр, позови Джареда. Пора завтракать, – попросила Констанция.

– Его нет в спальне, – ответил Филип. – Я только что оттуда. По правде говоря, я уверен, что Джареда вообще нет дома. Ночью я видел, как он ушел.

Констанция Морган положила горячий хлеб на деревянную доску и с тревогой взглянула на сына. Ее лицо как-то странно дрогнуло, она поджала тонкие губы, между бровями появилась глубокая поперечная морщинка. Филипу уже доводилось видеть это выражение на лице матери – чаще всего после очередной выходки брата. И вдруг его словно ударило по сердцу: он впервые обратил внимание на то, как сильно сдала мать после смерти отца. В ее светло-русых волосах, гладко зачесанных назад и почти полностью скрытых домашним чепцом, засеребрились седые пряди. Под глазами залегли темные круги, и стало видно, что морщин у нее куда больше, чем у большинства сверстниц.

Мать вытерла руки муслиновым фартуком и взялась нарезать хлеб.

– Ты знаешь, куда он ушел? – спросила она ровным голосом.

– Нет. Но он прихватил с собой мушкет.

Констанция замолчала; ее рука дрогнула, а потом еще сильнее стиснула нож. Мгновение спустя она закончила нарезать хлеб и, положив его на середину стола, сказала:

– Давайте помолимся, и я начну накрывать на стол.

За столом было шесть мест. Обычно Бенджамин Морган сидел на одном конце стола, а Констанция – на другом. Присцилла усаживалась сбоку, поближе к отцу, а Филип и Джаред располагались напротив нее. После смерти Бенджамина его место пустовало, напоминая о страшной утрате.

Филип, который направился было к своему стулу, вдруг остановился, задумался на мгновение и сел во главе стола.

– Что ты делаешь? – возмутилась Присцилла.

Филип сидел прямо, расправив плечи. Напротив него, вытянувшись в струнку, сидела Констанция; она взглянула на сына с горестным изумлением и тотчас потупилась. Сегодня ей еще раз напомнили, что у нее больше нет мужа. Филип сразу пожалел о своем поступке. Ради матери он должен был подождать.

– Что ты о себе возомнил? Немедленно встань с папиного места! – коршуном налетела на брата Присцилла.

– Теперь я – глава семьи, – холодно ответил Филип. – И это место – мое.

Присцилла вскочила со своего места, словно обжегшись о стул. Она стиснула зубы и сжала кулаки.

– А мне все равно, кем ты себя возомнил! Прочь с папиного места!

– Присцилла, – остановила дочь Констанция, – Филип прав. Пожалуйста, сядь.

Девушка в смятении взглянула на мать.

– Теперь старший в семье – Филип. Значит, во главе стола тоже должен сидеть он.

Хотя голос Констанции дрожал и по ее щеке катилась слеза, она говорила тоном, не допускающим противоречия.

Присцилла не сводила с матери умоляющих глаз. Когда девушка наконец поняла, что та не изменит своего решения, она встала, задвинула стул и пересела подальше от брата.

– Спасибо, мама, – сказал Филип. Лицо его было холодно и бесстрастно. – А теперь давайте помолимся.

Перед тем как склонить голову, Присцилла метнула на молодого человека взгляд, полный ненависти и презрения.

– Милосердный и всемогущий Отец Небесный, – размеренным голосом произнес Филип. – Ты один мудрый и истинный Господь, создатель земли и небес, дарующий жизнь и поддерживающий ее. И недаром мы обращаемся к Тебе в этот час и благодарим Тебя за пищу, которую нам предстоит вкусить. Мы признаем, что Ты и только Ты…

В эту минуту хлопнула дверь черного хода.

– Джаред Морган! Что с тобой стряслось? – испуганно крикнула Констанция.

Филип и Присцилла молча смотрели на брата: чумазый, одежда перепачкана, в волосах запутались сухие листья. Правая нога была вся в крови и беспомощно свисала. Джаред опирался на мушкет, используя его как костыль.

– Да вот, пришлось немного повоевать с волками, – сказал он и добавил: – Извините за опоздание.

И с этими словами Джаред заковылял к своему месту; прежде чем сесть, он положил мушкет на пол и огляделся.

– А с чего это Филип устроился на папином месте? – спросил он и, не дождавшись ответа, присовокупил, кивнув на Присциллу: – А она почему там сидит?

– Между прочим, я читал молитву! – сурово проговорил Филип, изо всех сил подражая отцу. – Если не возражаешь, я хотел бы продолжить.

Джаред вопросительно взглянул на мать.

– Помолимся, сынок, – сказала она. Джаред молча склонил голову.

Завтрак прошел в полной тишине. Констанция ела кашу машинально, опустив глаза. Детям еще не доводилось видеть мать такой подавленной и напуганной. Внезапно Филип понял причину ее страха.

В Кембридже и Бостоне нельзя было найти никого добрее и мягче Констанции Морган. Ласковая и робкая, она обычно держалась в тени и редко высказывала свое мнение. Всем в доме распоряжался Бенджамин. За воспитание и образование сыновей и дочери тоже отвечал он. Ну а Констанция… Она любила своих детей, ухаживала за ними, следила за тем, чтобы они одевались опрятно, жили в чистоте и порядке, чтобы горячая и вкусная еда подавалась вовремя. Не всякому ребенку достается такая нежная мать, и у редкого мужа бывает такая верная и любящая жена. Но Констанция Морган больше не была женой.

Она стала вдовой. Без поддержки мужа она внутренне сникла и потеряла себя.

Услышав, как ложка брата, жадно выскребавшего овсянку, застучала о дно деревянной миски, Филип поднял голову. Присцилла глянула на Джареда с отвращением.

Филип всегда мучился завистью к брату. Из них троих Джаред был самым красивым, красивым по-настоящему: гордая осанка, свежий, цветущий вид, смуглая кожа, шапка светло-русых волос. У Филипа и Присциллы кожа была белой, а лица – бледными. Физически крепкий, ловкий, уверенный в себе Джаред быстро сходился с людьми и умел им нравиться. Но, наделив младшего Моргана даром лидерства, природа напрочь лишила его честолюбия. Развлечения и друзья интересовали Джареда куда больше, чем победа в игре или споре. По мнению Филипа, его брату, человеку способному, но безалаберному, недоставало только одного – внутренней дисциплины. По-мальчишески легкомысленный и беззаботный, он представлял собой полную противоположность сестре.

Девушка-огонь – так называли в Кембридже рыжеволосую Присциллу Морган. В каждом поступке этой юной особы сказывалась ее самобытная, глубокая и сильная натура. В отличие от жизнерадостного и открытого младшего брата, у нее было мало друзей и еще меньше поклонников. Ее единственный кавалер забыл о своих романтических притязаниях в первый же день ухаживаний.

– Да она в родстве с самим дьяволом! Ум у нее злой и острый, а язык – еще острее! С ней не сладит и укротитель львов! – кипятился, спасаясь бегством, незадачливый воздыхатель.

Присцилла Морган и вправду обладала острым умом и сильной волей и умела использовать эти качества. Казалось, ничто не доставляло ей такого наслаждения, как возможность публично высмеять человека. Она вдохновенно штудировала богословие – что считалось неподобающим увлечением для женщины, от которой требовали одного: быть хорошей женой и хозяйкой. Присцилла же вопреки всему предпочитала разбирать по косточкам проповеди пастора, подвергать сомнению взгляды старших и подбивать молодых женщин на изучение Библии. Самой заметной победой Присциллы стало получение согласия от городского управления на установку в церкви отдельной скамьи для молодых леди.

По традиции на богослужении молодые мужчины занимали места в специально отведенных для них рядах; девушки садились напротив. Все изменилось после того, как члены городского управления, согласившись с доводами Присциллы, разрешили ей и еще нескольким девушкам поставить собственную скамью в конце галереи. По утверждению Присциллы, такая скамья должна была помочь сохранить подобающую атмосферу в храме: девушки и юноши больше не могли кокетничать друг с другом.

Это нововведение так разозлило и раззадорило молодых людей, что они, разбив окно, залезли в церковь и превратили скамью для молодых леди в груду щепок. За столь безобразную выходку каждый из них был оштрафован на десять фунтов и приговорен к порке или выставлен к позорному столбу. Кроме того, по настоянию Присциллы им надлежало восстановить скамью.

Присцилла расцветала в соперничестве с мужчинами. Единственный мужчина, с которым, по наблюдениям Филипа, она ни разу не вступила в состязание, был отец. Отношения между ними всегда отличались особой теплотой и нежностью. Присцилла никогда не повышала на отца голос, прислушивалась к тому, что он говорил, советовалась с ним (хотя частенько поступала по-своему) и проводила долгие часы в его кабинете. Что и говорить, если Присцилла и могла назвать кого-то близким другом, то только своего отца, Бенджамина Моргана. И вот теперь его не стало.

Из-за того что сестра, мать и брат сидели на противоположном конце стола, Филипу было совсем не по себе. Он предпочел бы оказаться сейчас в Гарварде, с книгой в руках. Но почему-то Господь решил призвать отца на небо и возложить на Филипа ответственность за тех, кто остался здесь, на земле. Ну что ж, во имя Всевышнего он исполнит свой долг.

Скрежет стула по деревянному полу возвестил о том, что Джаред покончил с едой. Обращаясь к матери, он сказал:

– Пойду наверх, приведу себя в порядок.

– Джаред, сядь, пожалуйста, – остановил его Филип. – Нам нужно кое-что обсудить.

– Позже поговорим, – отрезал Джаред и нагнулся, чтобы подобрать с пола мушкет.

– Джаред! Сядь! – Голос Филиппа прозвучал резко, как удар хлыста. – Это касается всех нас!

Джаред криво усмехнулся. Он не слушался брата с тех пор, как пошел в школу.

Констанция взяла младшего сына за руку.

– Джаред, прошу тебя, сядь, – мягко сказала она.

Мушкет со стуком упал на пол. Джаред опустился на стул. Напротив него, скрестив руки на груди и хмуро закусив губу, сидела Присцилла; она не сводила холодного презрительного взгляда со старшего брата.

– Спасибо, мама, – поблагодарил Филип. Пока он подыскивал нужные слова, в комнате царило неловкое молчание. Три пары глаз были устремлены на него.

– Смерть отца – тяжелое испытание для всех нас, – Филип сделал паузу, чтобы прокашляться, и почувствовал, как у него начинает теснить в груди, – но Господь почему-то решил забрать его у нас, и теперь мы должны заботиться о себе сами.

– Да будет тебе чепуху молоть, – перебил брата Джаред. – Готов поспорить: Господь не имеет никакого отношения к папиной смерти.

– Видишь ли, Филип хотел сказать, что в Своей мудрости Господь допустил ее, – не выдержала Присцилла. – Ты бы, Джаред, почаще заглядывал в Библию!

– Если Господь допустил это, – выпалил вдруг Джаред, – Он ничуть не лучше убийц отца!

Мгновенно наступила глубокая тишина, которую, к удивлению всех присутствующих, нарушила Констанция.