Текст книги "Хэллоуинская девушка (ЛП)"

Автор книги: Джефф О’Брайен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

– Заходи в дом и ложись спать, Томми, – снова поторопила мать. – Не надо было позволять тебе шататься по улицам одному сегодня. Там творится настоящее безумие. Эти монстры приходят и уходят, когда им вздумается, и делают что хотят. Справедливость – это миф!

Ее пьяная бессвязная тирада продолжалась еще долго, но я решил, что лучше убегу наверх и буду наблюдать за происходящим из окна своей спальни, чем слушать очередной бессмысленный монолог. Иногда она могла сравниться с отцом, и сегодня явно был один из таких вечеров.

Когда я вошел в дом и проходил мимо гостиной, меня остановило пьяное бормотание отца. Было не позже половины девятого, а он уже невнятно тянул слова. Бутылка виски, которую он только открыл, когда я уходил, была теперь пуста более чем на две трети.

– Иди в ванную и смой эту дрянь с лица! – заорал он, разбрызгивая слюну во все стороны.

Его обычно резкий и скрипучий голос опустился до едва разборчивого, гортанного бормотания. По запаху, исходившему от него, я догадался, что он не раз обмочился.

– Не позволю своему ребенку скакать, как гребаная фея в гриме, – продолжал он. – Гребаный СПИД тебя заграбастает. Я пытался с тобой, Томми. Я, блядь, пытался. Пидор из тебя вышел, вот что.

– Это Хэллоуин, пап, – ответил я, изо всех сил сдерживая слезы, рвавшиеся наружу. Что-то в том, как его слова были не к месту и не имели смысла, еще больше выбивало меня из колеи. – Я не пидор. Это мой костюм на праздник, – выдавил я с трудом.

И тут его прорвало.

– Иди в ванную и смой эту дрянь!

Его крик почти сбил меня с ног, а сам он чуть не вылетел из инвалидного кресла. Он вложил в свой приказ все тело и, казалось, почувствовал последствия – пытаясь отдышаться, он начал бешено кашлять. От напряжения, с которым он выкрикнул последние три слова, все вены и жилы на его лице и шее вздулись, едва не прорывая пурпурную кожу. В тот момент я подумал, что его ярость его убьет, – что в каком-то смысле в итоге и произошло, конечно. Только не в ту ночь.

Ударная волна его последнего крика свела на нет все мои усилия сдержать слезы. Через мгновение они хлынули по лицу, и я зарыдал, не в силах остановиться, – что лишь сильнее разозлило отца.

– О-о. Маленькая девочка плачет, – передразнил он. – Ты просто жалкая мелкая пизда, Томми, вот ты кто.

Я побежал в ванную так быстро, как мог, пока он продолжал орать мне вслед во все горло, срывая голос. Я мог только надеяться, что он в конце концов надорвет связки и не сможет говорить день-два.

К счастью, вернулась мать, и он переключил внимание на нее, требуя объяснить, что происходит на улице.

Тогда я и услышал, как она сказала, что Брента выпустили из тюрьмы три дня назад, и он вломился к Кэсси и сильно ее избил. С ней все будет в порядке, но ее увозят в больницу на только что подъехавшей скорой.

Возможно, подсознательно мне просто нужно было сбежать из этого жалкого дома и быть ближе к Кэсси. А может, я был просто очень долбанутым и разъяренным ребенком.

Так что я сделал то, что в тот момент казалось таким гребано правильным. Вместо того чтобы домыть грим Джина Симмонса с лица, я со всей силы ударил кулаком по зеркалу аптечки. Может, я онемел от ярости, но боли не было ни малейшей. Наоборот, ощущение было чудесным.

Увидев, как кровь брызжет и льется из множества глубоких порезов между костяшками правой руки, я помню, как восторженно рассмеялся.

Мать вбежала в ванную с криком.

Я уже достаточно поплыл, чтобы не понимать, злится ли она на меня за разбитую аптечку или беспокоится о моем состоянии. Скорее первое, решил я.

В любом случае это не имело значения, потому что прямо перед тем, как мое головокружение уступило место милосердному беспамятству, меня кое-что отвлекло.

Я посмотрел на пол ванной, на котором теперь сидел, сосредоточившись на множестве осколков разбитого зеркала, разбросанных вокруг. Я видел свое отражение во всех них – искаженное, как в комнате смеха. Но, несмотря на все деформации, которые придавал мне каждый отдельный осколок, во всех них на меня смотрел я сам. Во всех, кроме одного.

Может, это была галлюцинация от сильной потери крови, но в одном серебряном осколке отражался не я. Это было знакомое темное лицо, скрытое в тени.

Два пронзительных красных глаза смотрели на меня в ответ, завораживая. Я вспомнил темную улицу и темного человека, стоявшего перед тем домом.

Это последнее, что я помню перед тем, как отключиться.

* * *

Мое пребывание в психиатрической больнице было на самом деле не таким уж плохим. По правде говоря, когда пришло время уходить, мне очень хотелось найти способ остаться.

После того как я очнулся в кровати в приемном покое и выдал врачам свой длинный список причин, по которым ударил зеркало, они начали совещаться, тяну ли я на психушку. Некоторые даже уговаривали остальных забрать меня из-под опеки родителей. Эти люди мне сразу нравились.

Когда я рассказал им, что видел темную, затененную фигуру с красными глазами, смотревшую на меня из одного из осколков разбитого зеркала, присяжные мгновенно вынесли вердикт, и меня должны были отправить в дурдом. Но не раньше дополнительных расспросов. Я рассказал, что ранее тем вечером видел тот же призрак, глядевший на меня, когда я шел домой. Один из врачей – или кто они там были – спросил, где это произошло. Когда я сказал, они все замолчали и ушли посовещаться. Оказалось, что в том самом доме, где я видел темного человека с красными глазами, нашли труп. Жена жертвы, которая сама была недалеко от помешательства, говорила о том же призраке.

Я умирал от желания узнать больше, но мне не дали никакой дополнительной информации. Похоже, они хотели поговорить об этом подробнее, но были слишком ограниченными, чтобы принять, что я мог видеть нечто запредельное. Я понял там и тогда, что взрослые не лучше детей. Они лгут сами себе и называют совпадением все, что не хотят принимать за правду. Ребенок скажет себе, что скрипучая дверь шкафа – это просто скрипучая дверь шкафа, а не монстр. Но взрослые просто притворяются, что настоящих монстров не существует, чтобы спокойно спать по ночам. Я никогда не был особенно хорош в том, чтобы быть взрослым.

Я много думал об этих вещах, пока лежал в психушке.

Место было почти как рай. От меня почти ничего не требовалось. Каждый день мне приносили хорошую еду на выбор, и я мог получить все, чего душа пожелает. Обычно это были чизбургеры. Иногда даже чизбургеры с беконом. Я был просто счастливым толстым пацаном.

Еще я мог читать книги почти сколько хотел. Я ближе познакомился со Стивеном Кингом, Дином Кунцем и всеми прочими ужастиками в мягких обложках, какие были в больничной библиотеке.

Я был практически свободен, кроме тех случаев, когда приходила соцработница и смертельно мне наскучивала на час в день своими идиотскими вопросами, от которых я чувствовал себя младенцем.

Мне приходилось делать все эти нелепые вещи, которые, как я думал, бывают только в кино, – например, смотреть на огромную чернильную кляксу и рассказывать, что я вижу. Она несколько раз пробовала на мне гипноз, но безрезультатно. Хотя, может, я не так уж и старался.

Главное было то, что мне не нужно было ходить в школу и иметь дело с детьми, которых я ненавидел. И, что важнее всего, я был не дома и не должен был видеть отца.

Мать иногда заходила, хотя вела себя так, будто это было бременем. Она ерзала и постоянно поглядывала на часы, будто ей всегда нужно было куда-то в течение часа или меньше после прихода. Обычно она говорила, что ей надо на работу – на ее работу по уборке домов. Как ни странно, униформу она надевала редко и пахла как отец. Спиртным. Я не стал уличать ее во лжи. Если бы она знала, что я поймал ее на вранье, она могла бы остаться дольше.

Можно сказать, это был неплохой маленький отпуск. Я чувствовал себя почти свободным, несмотря на то, что находился под постоянным надзором и не мог даже посрать без камеры. Ну и ладно. Надеюсь, им шоу понравилось.

К сожалению, Кэсси в больнице я не увидел. Я представлял, что она пробудет там недели. Мой единственный предыдущий опыт с больницами был связан с дедом, который провел в одной из них свои последние недели, так что я просто предположил, что любое пребывание в больнице длится как минимум неделю. Кэсси, к моему разочарованию, выписали в ту же ночь, как ее привезли. Так что в моем маленьком отпуске не хватало только одного – того, что заставляло мои мысли возвращаться домой.

Когда меня выписали, я почти полностью забыл о том таинственном человеке со светящимися красными глазами. Какое-то время я его больше не видел, и все снова вернулось на круги своя.

Отец перестал выдвигать свои бурные обвинения в моей гомосексуальности. Фактически он вообще перестал со мной разговаривать. С того момента, как я вернулся домой, он при виде меня просто отводил взгляд и хмурился или делал долгий глоток из бутылки. Обычно он бессмысленно смотрел в окно, ни на чем конкретно не фокусируясь. Даже в десять лет я понимал, что на самом деле происходит.

Сильный, подтянутый мужчина, когда-то ежедневно гладко выбритый и ухоженный, даже направляясь на стройку, теперь отрастил длинные волосы и косматую бороду. И от него ужасно пахло. Запах тела, застарелый табак, алкоголь, сочившийся из пор, и, подозреваю, случавшиеся время от времени испражнения в штаны – все это сгущалось вокруг него облаком, делая невозможным находиться рядом, хотя никто и не хотел быть рядом с ним. Человек просто сдался.

Пьянство матери тоже становилось все хуже. Хотя она оставалась активной и каждый день трезвой и вовремя приходила на свою работу по уборке домов, дома она проводила время за выпивкой и курением сигарет за кухонным столом, читая бульварные газеты о знаменитостях и их секс-скандалах. Они с отцом почти полностью перестали разговаривать и даже замечать существование друг друга.

Отец превратился в кого-то больше похожего на умирающего деда или прадеда, который слишком зажился и просто обременял семью, занимая место в доме.

Но он все еще мог со мной заговорить, когда отчаянно нуждался в пополнении запасов выпивки. И, как хороший сын, я подчинялся – в основном потому, что чувствовал себя крутым взрослым пацаном, когда заходил в винный магазин. И, возможно, подсознательно мне казалось, что выпивка его убивает, так что лучше обеспечить ему постоянный запас.

Всякий раз, заходя в винный магазин, я оглядывался и представлял, что буду здесь покупать, когда стану достаточно взрослым. Столько вариантов. Но я всегда знал, что это будет не то отцовское пойло под названием "Джим Бим".

Однажды, возвращаясь из винного магазина, я помню, как увидел Кэсси, сидящую на крыльце и курящую сигарету. В последнее время она часто там курила. И каждый раз, когда я ее видел, мне все больше казалось, что с ней что-то не так. Я подумал, может, она боится, что Брент вернется. Но тогда почему она снаружи, на виду? Разве не должна прятаться внутри? И почему не переехала в другую квартиру, о которой Брент не знает?

Мысль о ее переезде меня пугала. Моя влюбленность стала только сильнее с тех пор, как я разбил зеркало в надежде оказаться с ней в больнице. Теперь я начинал чувствовать, что мы с ней связаны даже сильнее, чем прежде. Интересно, чувствовала ли она то же самое. Должна была.

В тот конкретный день, когда я ее увидел, – думаю, это была середина января, – она стояла на крыльце без куртки, курила и страшно дрожала. Но холод ее, казалось, не беспокоил, потому что я видел, как она вынула сигарету изо рта и прикурила от нее следующую. А вот что-то другое ее явно беспокоило.

Я сказал свое обычное восторженное "привет" и улыбнулся. Она ответила мне своим обычным робким "привет", но не улыбнулась. Выглядела так, будто хотела улыбнуться, но боялась. Я не принял это на свой счет, потому что выражение ее лица говорило, что ее что-то тяготит. Что-то серьезное. Даже в моем юном возрасте я чувствовал, что ей предстоит принять какое-то трудное решение.

Я вернулся в дом и отдал отцу выпивку. От него разило хуже, чем когда-либо, и выглядел он соответственно. Кожа пожелтела, как и белки глаз – там, где они не были налиты кровью. Он протянул руку, выхватил у меня бутылку и ничего не сказал. Я удалился наверх, в свое убежище, и выкинул его и все остальное из головы.

После пары часов игры в "Нинтендо" я спустился вниз, чтобы приготовить себе ужин из хот-догов и картофельных чипсов, так как мать ушла пить со своими подругами из клининговой компании. Отец уж точно не собирался готовить мне ужин. До сих пор помню, как он храпел в своем инвалидном кресле, как циркулярная пила на полной мощности.

Закончив готовить ужин, я налил себе большой стакан "Коки" и оторвал несколько кусков туалетной бумаги, поскольку мы были идеальной семьей белого отребья и не держали в доме ни бумажных полотенец, ни салфеток. Я сложил все на поднос и отнес в свою комнату, где собирался нажраться и продолжить пытаться пройти уровень 8-1 в "Super Mario Brothers", который стал для меня довольно раздражающим испытанием.

Около полуночи я очнулся сидя на полу своей спальни, привалившись спиной к кровати. Должно быть, я задремал посреди игры, которую так и не смог пройти.

Решив, что сходить вниз почистить зубы можно и утром, я встал и решил просто завалиться в постель и спать в одежде. Душ и переодевание тоже могли подождать до утра.

Но с моего последнего хорошего испуга прошло уже довольно много времени, и, видимо, мне давно пора было получить новый.

Встав и повернувшись к кровати, я краем глаза заметил что-то за окном, внизу, на ступеньках Кэсси. Я подкрался ближе к окну, чтобы разглядеть получше. Это была Кэсси. Она все еще была там же, где и несколько часов назад.

Неужели она не сдвинулась с места с самого утра? Она все еще была без куртки и все еще курила. Кучка окурков рядом с ней подтверждала мою теорию, что она просидела на крыльце весь день.

Странно, – подумал я. – С ней явно что-то не так.

Я откинул одеяло и уже собирался запрыгнуть в постель, как решил, что еще не закончил шпионить, и снова подкрался к окну, чтобы взглянуть еще раз. На этот раз мне открылось больше, чем просто вид Кэсси.

Она все еще сидела и курила, но перед ней на тротуаре стояла фигура из моих кошмаров наяву. Темный человек. Лица его я по-прежнему не видел.

Какого черта ему нужно от Кэсси?! В голове разом взвыли миллионы сирен.

Кэсси встала и повернулась, чтобы открыть входную дверь. Темная фигура позади нее, облаченная в длинное черное пальто и федору, создававшие единый силуэт человека, поднялась по ступенькам, будто почти не касаясь их. Прежде чем последовать за ней в дверь, его красные глаза сверкнули в мою сторону. Я даже не попытался пригнуться ниже подоконника. Бесполезно. Он меня видел. Фактически, тот парализующий страх с прошлого раза снова нахлынул на меня, и я не мог даже пошевелить ни единым мускулом.

Мои глаза прикипели к его ярко-красным глазницам, которые вселяли в меня непреодолимый, ледяной ужас.

Прежде чем я освободился от его невидимых пут, он снова поднес палец к губам, и сквозь закрытое окно моей спальни, с расстояния примерно в пятьдесят футов^[17], я услышал его отчетливое:

– Шшшшш.

Когда он проследовал в квартиру Кэсси и напряжение в моем теле спало, я понял, что снова увидел то, чего видеть не должен был, и это будет не последний раз, когда мои глаза узрят его ужас. В ту ночь я почти не спал.

* * *

На следующее утро я проснулся рывком. Мне снились жестокие, кровавые сны. Хотя это был не столько просто сон, сколько самый жестокий и яркий кошмар в моей жизни.

У всех нас бывали такие навязчивые сны, особенно в молодости, когда просыпаешься и не можешь избавиться от последствий. Могут пройти часы, а что-то в силе сна все еще заставляет тебя цепляться за мысль, что в нем было что-то реальное. Именно так было с этим сном, хотя его эффект длится двадцать четыре года и продолжается до сих пор, а не просто несколько часов.

Часто такие сны связаны с потерей друга или близкого. Это путешествие по кладбищу моего подсознания было лишь немного интенсивнее того простого, но печального сценария.

Уверен, вы, наверное, догадались, что этот конкретный сон, подбросивший меня с постели, был о Кэсси. Вы правы.

Я гулял по городской площади. Погода была холодной, но не морозной. Все вокруг выглядело заброшенным. Ни одной машины на Бродвее. Ни души на улицах. Тишина тяжелым грузом висела в воздухе. Я не слышал ничего, кроме звона в ушах – тиннитуса, который мучает меня с детства без видимой причины, возможно, ставшего причиной моей седатефобии.

На верхушке одного мертвого дерева, на толстой ветке, сидела женщина, а на плече у нее устроилась ворона. Карканье вороны добавило неприятного звона в моих ушах, как только мое присутствие было замечено.

Подняв взгляд на странную пару на дереве, я увидел, что это не обычная женщина. Она светилась. Ее платье и волосы были ослепительно белыми, а бледное лицо поражало красотой, не уступавшей красоте Кэсси. Она ничего не сказала, но в подсознании я знал, что она уводит меня от чего-то. Что это было, оставалось для меня загадкой. Я отвел от нее взгляд, чтобы посмотреть, нет ли других признаков жизни, и не нашел ни одного. Когда я снова посмотрел на женщину в белом, она исчезла вместе со своей вороной.

Я обошел все вокруг в надежде найти кого-нибудь или что-нибудь, что объяснило бы мне, почему город опустел.

Мэрия была заброшена. Банк закрыт и заперт. Дети не играли в парках, и собаки не носились друг за другом в собачьем парке.

Я решил пойти в ближайшую церковь, которой оказалась церковь Святого Антония – та самая, что через восемь лет породит стойкую городскую легенду.

Не знаю, что это было поначалу, но что-то влекло меня туда. Сначала, поняв, куда направляюсь, я решил, что это просто потому, что в кино люди всегда идут в церковь, когда случается что-то ужасное. Опустевший город рисовал в голове именно такой сценарий. Может, там я найду людей и получу ответы.

Но когда мысль о том, что я в церкви, хотя мог бы там не быть, улеглась, я понял, что меня без сомнения тянет туда сила, мне неподвластная.

Я ненавидел церковь. Хотя мне было всего десять, и причина была лишь в том, что я умирал от скуки, когда меня таскали туда по случайным воскресным утрам, когда мать с чего-то вдруг чувствовала потребность пойти в храм. Если бы она меня не заставляла, у меня не было бы ни малейшей причины даже приближаться к одному из таких мест и на сто футов.

И все же что-то манило меня все ближе и ближе.

Когда я подошел к передним ступеням церкви Святого Антония, небо потемнело. День в одно мгновение стал ночью. Я все еще не понимал, что нахожусь во сне. Хотя вещи вокруг были причудливы и попирали всякую логику, они были для меня реальны.

Хотя до пожара в Хэллоуин 1998 года оставалось еще восемь лет, церковь Святого Антония уже была местом с мрачной притягательностью. Церковь давно стояла заброшенной, и ходило много слухов о призраках и других странных явлениях. Искать людей в заброшенной церкви в возможное время кризиса казалось бы бессмысленным, но странная тяга, влекшая меня к зданию, отбрасывала логику напрочь.

Наверху лестницы массивные дубовые двери распахнулись, выпуская море тьмы, хлынувшее наружу, будто противопоставление яркому свету. Но это была не просто тьма. Это был темный свет – нечто, не имевшее смысла и попиравшее логику. Как такое могло быть видимо человеческому глазу, я до сих пор понятия не имею.

Из тени вышел человек в черном. Черты его лица по-прежнему были неразличимы. Под полями шляпы появились две щели красного света – как всегда, когда я его видел.

Он медленно поднял руку. Вместо того чтобы поднести палец к губам и призвать меня к тишине, его длинный черный указательный палец вытянулся из руки дальше, чем мог бы любой человеческий палец, и поманил меня вперед.

Как всегда бывает во снах, я не имел реальной власти над тем, что происходило и что я делал. Так что, повинуясь его приказу, я пошел – или поплыл – вверх по ступеням. Не уверен, что именно я делал, но ощущение было такое, будто я парю в воздухе.

Я пытался поторопиться, стремясь рассмотреть поближе эту таинственную фигуру, отказывавшуюся показать лицо. Но как только я оказался достаточно близко, он снова исчез.

С верхней площадки церковной лестницы я вгляделся в открытые двери. Алтарь казался находящимся в милях отсюда, за сотнями и сотнями рядов скамей. Где-то в этой нелепой дали я различал какое-то движение. Не мог понять, что именно, но знал: там творится что-то жестокое, и мне нужно броситься туда и стать свидетелем происходящего.

Я бежал так быстро, как мог, но, казалось, на пути вырастали только новые ряды скамей, а алтарь не приближался.

После мучительной вечности без всякого прогресса я вдруг оказался у подножия алтаря – и меня захлестнули отвращение и шок от увиденного.

Темный человек вернулся. Он сидел на огромном троне из человеческой плоти, наблюдая за разворачивающимся внизу зрелищем.

Трон, на котором он восседал, был не просто из человеческой плоти. Это была живая человеческая плоть, сшитая вместе с жестокостью так, чтобы получилось ложе в виде кресла. Еще дышащих людей выгнули в неестественных позах и пришили друг к другу лицами и ногами. Некоторые из этих бедных душ были достаточно живы, чтобы стонать и хныкать, пока темный человек сидел себе удобно и смеялся от удовольствия.

А то, что было внизу под ним, было настолько жестоким, настолько болезненным для глаз и настолько поразительно ярким в деталях, что я до сих пор содрогаюсь от этого воспоминания – двадцать четыре года спустя.

К большому кресту, лежавшему плашмя на полу, был пригвожден человек, на которого смотрит мир и называет Иисусом. Он корчился в агонии, пока женщина, чьего лица я не видел, продолжала прибивать его к кресту, яростно вколачивая огромные гвозди в его лицо и голову.

Как я уже говорил, я не религиозен и никогда не был. Поэтому у меня вызывало такую гадливость и оскорбление не столько зверское убийство американизированного мессии молотком и гвоздями. Я отношусь к Иисусу не иначе, чем к Люку Скайуокеру или Гэндальфу Серому. Меня мутило просто от яркой реальности зрелища того, как кого-то так ужасно калечат и зверски пытают.

Темный человек дико хохотал, пока внизу разворачивалась сцена. С каждым гвоздем, который женщина вгоняла в череп Иисуса, злая фигура наверху все сильнее выла от восторга и заходилась глубоким, гортанным смехом.

Я снова попытался разглядеть лицо темного человека, но, подняв взгляд, обнаружил, что трон теперь по меньшей мере на шесть метров выше алтаря, и к основанию трона добавились сотни новых стонущих, измученных тел.

Я услышал плач и снова посмотрел на жестокую сцену перед собой. Плач шел не от Иисуса, а от женщины, вколачивавшей гвозди в его лицо и голову.

Крики звучали знакомо. Совсем как крики Кэсси, когда Брент впервые на нее напал. Этот плач казался приглушенным и сдержанным. Звучало так, будто она испытывала не меньшую боль, чем ее святая жертва.

– Кэсси! – закричал я.

Она продолжала вколачивать гвозди в череп Иисуса, но обернулась ко мне. И тогда я увидел то, что действительно отправило меня на годы в терапию.

Должен еще раз подчеркнуть: это был не просто сон. Я не забыл ни единой детали – а ведь сновидения мы обычно забываем, – и яркость его была такой, будто все происходило наяву.

Это была Кэсси, точно. Только глаза и рот у нее были зашиты так плотно, что стежки почти прорвали отверстия, которые они стягивали. Лицо представляло собой месиво из сочащейся крови.

Возможно, именно шок и неожиданность так ужасно повлияли на мое психическое состояние. Гвозди, вгоняемые в череп Иисуса, тоже были нелегким испытанием, но шок и трепет от вида лица того, кого я знал и практически любил, были невыносимы.

Ее крики продолжались, и мне стало ясно: она пытается мне что-то сказать. С ее плотно зашитыми губами я никак не мог ничего понять, но было очевидно, что ее крики – сдержанные вопли о помощи.

Казалось, она видит меня сквозь веки – безглазый взгляд был направлен прямо на меня.

Все то время, пока она умоляла меня что-то сделать, она не переставала вгонять гвозди в голову святого.

Тут я заметил толстые багровые нити, тянувшиеся от нее. По две на каждой руке с тыльной стороны, две на плечах и одна на шее.

Я снова поднял взгляд и увидел, что темный человек использует ее как марионетку, управляя каждым ее движением кровавыми, жилистыми нитями, которые дергал как кукольник. Он смеялся и смеялся без конца, продолжая заставлять Кэсси брать гвозди и вбивать их в голову и лицо Иисуса.

Я хотел бежать, но не мог. Темный человек снова вселил в меня тот страх, что пригвоздил мои ноги к земле.

Церковь начала темнеть все сильнее и сильнее. Фигура изувеченного Иисуса исчезла, и безглазая и безротая Кэсси стояла лицом ко мне на алтаре.

Все нити безумного кукловода исчезли, кроме одной: той, что была привязана к ее шее. Нить превратилась в веревку и туго затянулась петлей вокруг ее горла.

– Эй, там внизу, Томми! – прорычал темный человек откуда-то сверху. Голос его был как гравий и мокрота. – Я знаю, ты сохнешь по милашке Кэсси, так почему бы не провести с ней остаток вечности?

Когда он выкрикнул эти последние слова, алтарь ушел у нас из-под ног, будто провалившийся люк.

Веревка осталась туго обмотанной вокруг шеи Кэсси, и мы вместе рухнули в темноту.

Мы падали милю за милей. Все, что я видел – Кэсси, падающую рядом со мной с той же скоростью. Вокруг нас была бесконечная бездна кромешной тьмы.

Каким-то образом подсознание подсказало мне, что веревка на шее Кэсси вот-вот натянется до предела, и я протянул руки и крепко вцепился в нее. На секунду она пахла так, как я всегда воображал себе в мечтах.

Сладкий, пряный запах тех странных черных сигарет, которые она курила, наполнил мои ноздри вместе с фруктовым запахом шампуня, который я иногда улавливал, проходя мимо нее на улице в теплый день.

И точно: веревка наконец натянулась до предела, и я почувствовал, как ее шея с хрустом дернулась от рывка. Только Кэсси не умерла. Ее приглушенные крики агонии начались снова – еще яростнее и жальче, ведь ее шея перенесла внутреннее обезглавливание.

Ее сладкий запах стал гнилостным и мерзким, и я изо всех сил сдерживал позыв к рвоте, цепляясь за ее болтающееся тело.

Мое лицо было прижато к ее лицу, потому что у меня не оставалось выбора, кроме как падать в темную, безмолвную бездну.

Два моих худших страха – темнота и тишина. И тут, будто по сигналу, появился третий.

Змеи.

Они начали выползать из ее ушей и ноздрей.

Помню, как я плакал и скулил в перепуганном исступлении, где я цепляюсь за измученную Кэсси, покрытую змеями, и падением в неведомые глубины тьмы и тишины.

Стежки на ее веках разорвались, и огромная уродливая змея с гигантскими клыками выползла наружу, громко шипя. За меня все решили: я отпрянул, улетая в темноту.

Будто подсознание и без того не было со мной жестоко, оно выбрало именно этот момент, чтобы сыграть со мной самую злую шутку.

Когда я в конце концов проснулся тем утром, по дате и времени прошло чуть больше восьми часов с момента, как я заснул.

Но остальная часть этого сна длилась дни и дни.

Я, беспомощный, падал и падал так долго, что чувствовал, как утекает рассудок. Примерно на середине падения живот пронзили жестокие приступы голода – должно быть, прошло больше двух дней полета.

В какой-то момент я уверился, что умер и это Aд. Что я застряну здесь навсегда.

Сердце бешено колотилось о ребра, тело требовало воды и вступало в стадию тяжелого обезвоживания.

Я все умолял и умолял о настоящей смерти.

И когда подсознание наконец сжалилось надо мной и я очнулся в своей постели, меня подбросило не из-за сна. А из-за голоса, шептавшего мне в ухо.

Я чувствовал, как лицо темного человека прижато прямо к моему уху. После всего, через что я только что прошел, у меня не хватило смелости повернуться и взглянуть на него, чтобы увидеть, как выглядит его лицо, всегда спрятанное в тени.

– Если надеешься когда-нибудь увидеть ее снова, смотри в самую глубину теней, – прошептал он.

Я и представить не мог, что эти слова когда-нибудь будут для меня значить. А когда смелость наконец пришла, чтобы взглянуть на него, его давно и след простыл.

* * *

Эмоции и смятение устроили в моем мозгу настоящий праздник. То, что мне снилось, было настолько живым и ярким, что разум отказывался принимать это за сон.

Я был уверен, что мы с Кэсси действительно там были. Мне нужно было найти ее и обсудить то, что с нами только что случилось. Ей, должно быть, снился тот же сон, верно?

Ощущение, как я цепляюсь за ее тело и вдыхаю запах ее шампуня и сигарет, было настолько ясным в моем мозгу, что я готов был поклясться, что все еще чувствую ее запах. Хруст ее сломанной шеи был таким громким и резким; я не забыл его до сих пор.

Проснувшись и одевшись, я увидел за окном наносы снега на добрых полтора фута^[18]. Очевидно, школу отменили, поэтому мать не разбудила меня перед уходом на работу.

Я сидел в своей комнате с миской хлопьев и продолжал пытаться пройти первый уровень восьмого мира в "Super Mario Brothers". Я почти не прилагал усилий к игре. Голова была забита под завязку.

Неуловимая мысль, прятавшаяся в темных углах моего мозга с момента пробуждения, начала обретать более ясную форму, разрастаясь, как рак. Видение начало ощущаться больше чем сон, по мере того как я сосредотачивался на игре, но эта мысль – или предчувствие, или что бы это ни было – говорила мне кое-что о Кэсси. Кое-что, в чем я был совершенно уверен, хотя не имел никакой естественной возможности это узнать.

Кэсси исчезла. Может, мертва, может, жива. Но точно исчезла. Сон каким-то образом означал этот факт, и я не мог этого отрицать.

Тогда мне вспомнились слова темного человека, произнесенные им, когда я очнулся.

Если надеешься когда-нибудь увидеть ее снова, смотри в самую глубину теней.

Даже будучи наивным и довольно невежественным десятилетним мальчишкой, я достаточно внимательно слушал на уроках естествознания, чтобы знать кое-что. И я помнил, как учитель однажды сказал нам, что сон может продолжаться за пределами сна, в первые мгновения пробуждения. Я узнал, что нередко человеку кажется, будто кто-то говорит с ним при пробуждении, но, полностью проснувшись, он никого не находит.

Несмотря на эти знания, слова темного человека не могли быть просто сном. Я чувствовал его. Ледяной холод его кислого дыхания, когда его голос, словно шуршание мокрого грязного гравия, прошептал мне в ухо, все еще стоял в моих ноздрях. Я даже помнил, как ощутил прилив тепла, сменивший холод пространства, которое он занимал рядом с моей кроватью, когда исчез.