Текст книги "Хэллоуинская девушка (ЛП)"

Автор книги: Джефф О’Брайен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Сколько раз я подбивал себя выйти в ночь и оценить все это вблизи. Несколько раз я даже доходил до крыльца, чтобы развернуться и отступить и вернуться в свое кресло. Были препятствия.

Одна из моих многочисленных фобических идиосинкразий – тяжелая форма никтофобии. Проще говоря, боязнь темноты.

Темнота меня парализует. Я не из тех, кто спит со включенным светом или вроде того, хотя в детстве было именно так.

В безопасности своего дома, в постели, я в порядке. Но седатефобия, более известная как боязнь тишины – тоже моя проблема. Так что сложи темноту и тишину, добавь к этому, что я – бостонский пацан из пригорода, который почти не знал тишины до переезда сюда, – и получишь одного перепуганного взрослого мужика.

Я бы сравнил себя, идущего сквозь темную и безмолвную ночь, с рыбой, выползшей на сушу. Я бы забился в припадке с приступом гипервентиляции^[15], если бы меня немедленно не вернули в естественную среду. К счастью, эволюция была добрее к людям, чем к рыбам, и убежать домой никогда не составляло труда.

После нескольких неудачных попыток отправиться в эти приключения я отступал в безопасность своего кресла и трубки. Сразу после того, как зажигал табак и делал хорошую долгую затяжку, я обращался мыслями к единственному, что всегда приносило мне немного столь необходимого покоя. Кассандра Отис. Да, Хэллоуинская девушка. Двадцать четыре года спустя я все еще одержим девочкой по соседству.

В последний раз, когда я говорил о Кэсси в этом дневнике, я остановился на моменте, когда в историю вошел Брент, и дал краткое введение в то, как он галантно обращался со своей девушкой, которая была гораздо меньше его.

Тот фингал, который я тогда у нее увидел, был первым из многих. И часто их сопровождали распухшая или разбитая губа и прочие синяки на лице или руках. Наверняка были и другие синяки, которых я не видел.

После того как я увидел мою прекрасную Кэсси с первым фингалом, Брент вышел из ее двери следом за ней, ухмыляясь, как самодовольный, злой гад.

Большинство детей не могут не пялиться на то, чего не понимают. Брент поймал мой взгляд и зарычал на меня. Тем самым рычанием, которое на языке дебилов означает "отвали, пацан".

В последующие недели и месяцы синяки и фингалы стали частым явлением. Брент, похоже, переехал к соседке – его машина всегда стояла у дома, и его мерзкое присутствие постоянно отравляло район.

Мои родители и другие соседи часто перешептывались о том, что там происходит, и мужчины всегда спорили: то ли пойти туда и проучить этого типа, то ли не совать нос в чужие дела. Как я уже говорил, ярость по отношению к Бренту заставляла меня чувствовать себя неуязвимым, и мой молчаливый голос всегда был на стороне того, чтобы вмешаться и сломать ему челюсть.

Чем больше времени проходило, тем более замкнутой казалась Кэсси при каждой встрече. Если Брент был рядом, она выглядела так, будто знала: лучше не говорить лишнего. Если Брента не было, она выглядела как перепуганная, покорная рабыня, которая занята делом даже вдали от глаз хозяина.

Через несколько месяцев после того, как я впервые увидел фингал, я проснулся от истерических криков и плача. Отчаянные мольбы "пожалуйста, не убивай меня" ворвались мне в уши и грубо вырвали из сна. Крики Кэсси о помощи перекрывали шум с верхних этажей, который для меня уже стал неотличим от звука льющейся воды.

Мне было десять, и я не придумал ничего лучше, кроме как позвонить в полицию. Я выскочил из кровати и помчался вниз, на кухню – единственную комнату в доме, где был телефон (сейчас это звучит смешно, знаю. Но в 1990-м это было обычным делом). Не успел я сбежать по лестнице до конца, как меня основательно напугал крик матери, вызвавший полную сумятицу в моем еще не до конца проснувшемся сознании.

Мать висела на телефоне, но орала вперемешку то на оператора 9-1-1, то на отца.

– Ронни, вернись! Не лезь в это! Ронни, останься здесь, ради Христа! – кричала она в панике.

Я в ужасе выбежал на крыльцо – растерянный и перепуганный до смерти. Но через мгновение сознание полностью вернулось, и с восстановившимся рассудком до меня дошло: отец всего лишь пытается спасти бедную девушку с помощью нескольких других мужчин из соседних домов.

Рональд Салливан, мой отец, редко бывал для меня героем. Особенно когда напивался и злился, что обычно заканчивалось хорошей, старой доброй поркой. Иногда ремнем. Иногда просто руками.

Тогда я ненавидел его меньше, чем сейчас. Наверное, когда ты ребенок и не знаешь ничего, кроме того, что есть у тебя дома, тебе кажется, что, может, все через это проходят. Может, всех детей в школе тоже бьют отцы. Может, это просто то, что называется взрослением.

Порки мне, разумеется, не нравились. Я просто еще не знал, как к ним относиться. Однако я точно знал, что отца своего ни во что не ставил.

Поднимающий руку на детей, типичный сухарь, пьяница, неверный муж и никчемный отец – все в одном флаконе. Он проводил больше ночей со своими приятелями– строителями, чем дома с семьей. И в десяти случаях из десяти возвращался домой пьяный, шатаясь, и разя женскими духами.

Той ночью отец был для меня героем – в один из немногих раз. Как я уже сказал, я еще не разобрался в его побоях настолько, чтобы презирать его.

Я понял, что внезапно начал смотреть на него снизу вверх, как только увидел, как он шагает – или бежит, не помню точно – к квартире Кэсси с бейсбольной битой в руке.

Тони Нуззо и Эл Фицпатрик, оба наши соседи, тоже выскочили из своих домов, чтобы разнять драку. Даже медведь размером с рестлера с третьего этажа оторвался от пьянки и домашних скандалов, чтобы броситься на защиту Кэсси. Как ни странно, наркоторговец со второго этажа, очень удобно ничего не услышал, чтобы не привлекать к себе внимания. Странновато, учитывая, что он был прямо над всей сценой. Гад.

Я помню так же ясно, как если бы это было вчера, как отец вышиб входную дверь квартиры Кэсси и вслепую ворвался внутрь. Впервые в жизни я осознал, что отец смертен, и паника захватила мой разум.

Конечно, я его не любил. Но он был моим отцом и, что важнее, владельцем крыши над головой. Когда я услышал завывание сирен и увидел синие и красные всполохи, заметавшиеся по улице, когда две полицейские машины заложили вираж на углу, я был счастлив, как никогда.

Мать наконец успокоилась, перестала кричать в трубку и присоединилась ко мне на крыльце.

Вскоре после того, как полиция ворвалась в квартиру Кэсси, отца выволокли из дома в наручниках – вместе с Тони, Элом и здоровяком с третьего этажа. Я не мог не улыбнуться, когда через мгновение офицер подошел к нам с матерью и сообщил, что мужчин не арестовывают, а просто сдерживают, поскольку они наносят Бренту довольно серьезную взбучку. (Это было до эпохи айфонов и прочей видеотехники, фиксирующей каждое мгновение жизни любого человека, – тогда такое могло случиться и тут же забыться.) Никаких обвинений против них выдвигать не будут, а отца впустят обратно в ,дом, как только Брента увезут.

Когда я увидел, как полицейские конвоируют огромного зверя по имени Брент вниз по ступенькам крыльца Кэсси и швыряют его на заднее сиденье патрульной машины, меня захлестнула волна покоя. Я был молод и наивен, конечно, и полагал, что в системе правосудия есть хоть какой-то смысл и что мы больше никогда не увидим Брента, избивающего женщин.

С отца и двух его друзей сняли наручники, и полицейские их поблагодарили. Пьяный гризли с третьего этажа просто вернулся в свою берлогу. Полагаю, он даже ни разу не ударил. Но его тоже поблагодарили за старание.

Да, это были другие времена. Случись такое в это десятилетие, их, наверное, арестовали бы, привезли на допрос и оставили под залогом. Команда адвокатов могла бы прибежать следом, снять спасение на видео, назвать это ненужным нападением, и Брент, скорее всего, еще и денег бы с этого поимел.

Но тогда отца и его товарищей через неделю наградили почетными значками шерифа. Даже пьяного гризли с третьего этажа.

Кэсси вышла из квартиры, чтобы их поблагодарить, – выглядела она все еще напуганной, точно так же, как звучали ее крики до спасения. Но отец первым заверил ее, что если этот ублюдок когда-нибудь снова к ней сунется, он доведет начатое до конца. Эл и Тони подхватили эти слова с такой искренностью в голосе, что меня пробрало до глубины души.

Сегодня я понимаю, что отец просто любил любой повод кого-нибудь отмутузить. Но все же торжественность, висевшая в воздухе в тот момент, была такой весомой.

Помню, я начал плакать и убежал в дом, чтобы там дать волю рыданиям. Рон Салливан устыдился бы своего сына, плачущего, особенно при полиции и соседях. Он не хотел, чтобы кто-то думал, будто он воспитал "сопливого мальчишку, из которого, скорее всего, вырастет пидор" – как он меня называл много раз в детстве. Если бы он застукал меня со слезами, мне бы точно прилетело за это в ближайшем будущем. Вероятно, как только он допил бы очередную порцию.

Я убежал обратно в свою комнату, чтобы собраться и стать отдаленным наблюдателем. Я видел, как полиция велела отцу и двум другим героическим друзьям вернуться в дом и проспаться. Тогда я не знал, что значит "проспаться", но, насколько помню ту ночь, у отца изо рта шел тот самый запах, который обычно был, когда он возвращался поздно.

По-настоящему до сих пор сжимает горло от той ночи вот что: после того как полиция уехала, вместо того чтобы пойти домой "проспаться", отец и двое его приятелей немедленно принялись чинить входную дверь Кэсси, добавив к ней дополнительный засов – на случай, если Брент найдет дорогу обратно к ней. Мне показалось странным, что засов у них оказался под рукой, но у работяг, похоже, такое всегда при себе.

Та ночь, конечно, была уродливой, как и многие из тех, кто в ней участвовал, но закончилась она классическим кусочком американского пригорода, который, кажется, давно умер.

Я никогда не думаю об отце с теплотой, но когда вспоминаю ту ночь, мне вспоминается короткое мгновение, когда этот жалкий гад мне нравился.

После той бурной ночи на моей тихой маленькой улице все было хорошо несколько месяцев. Все вернулось на круги своя. Отец игнорировал мать и приходил поздно, чтобы спать на диване. А я снова стал думать о нем как о мудаке, который либо не замечает меня, либо бьет, а не как о герое.

Второй и третий этажи соседнего дома продолжали свои выходки и убаюкивали меня каждую ночь.

И время от времени я ловил взгляд Кэсси по дороге в школу. Синяки и фингалы исчезли, и иногда она даже улыбалась мне, когда я здоровался.

Я снова целыми днями витал в мечтах о ней в школе, пока другие мальчики грезили о Кристине Мауриелло, блондинистой принцессе моего четвертого класса.

Все ребята, красивее и спортивнее меня, дрались за нее, и некоторые даже добивались ее внимания. Я просто не понимал, из-за чего весь сыр-бор. Она казалась мне скучной. Ее натуральные светлые волосы и модная одежда были совершенно неинтересны. Благодаря Кэсси я рано усвоил, что красота – это нечто гораздо большее, чем общепринятые рамки.

Кристина Мауриелло не была Кэсси. Никто не был. И уж точно ей недоставало той странной магнетической тяги, которую я чувствовал между Кэсси и собой.

Так дни и недели шли своим чередом. Родители пили все больше и больше, особенно отец, который в тот период вошел в последнюю фазу своей жизни: однажды поздно ночью он врезался в телефонный столб и оказался в инвалидном кресле, пока его не убила моя мать.

Я видел Кэсси все чаще, потому что она больше не боялась выходить из квартиры. Помимо паршивой домашней жизни, мое детство вернулось к мальчишескому блаженству с комиксами, страшными фильмами и мечтами о Кэсси.

* * *

Немного назад...

На следующий же день после героического спасения Кэсси отец жестоко меня избил.

Он не пришел домой и не проспался, как советовала полиция. Трое мужчин, которые были той ночью героями, ушли куда-то и крепко напились.

Судя по состоянию, в котором отец был на следующий день, они, вероятно, еще и наркотиков приняли.

Теперь, когда я взрослый, я понимаю, что такое похмелье, каких степеней тяжести оно бывает и что именно вызывает разные уровни страданий.

В обычный день отец был просто жалким гадом. Чаще всего это означало, что он выпил примерно бутылку "Джим Бима" и выкурил пачку-другую сигарет. Тело его было основательно обезвожено – а это большой фактор в мучениях следующего дня.

Бывали дни, когда я был в относительной безопасности от его гнева, потому что он проводил большую их часть в туалете, просираясь так, что чуть кишки не выворачивало. Это значило, что он пил в основном американские легкие сорта пива вроде "Бад" или "Миллер".

Но бывали и такие дни, как тот самый, после того как они с приятелями спасли Кэсси от более жестокой взбучки, чем она уже получила, и пошли отмечать по-крупному.

Подозреваю, хотя доказательств у меня нет, что причиной моего избиения был кокаин. Признаюсь, я сам баловался этой дрянью раз-другой. Но не до такой степени, чтобы кого-то бить. Впрочем, думаю, это скорее разница между характером отца и моим. Может, это повод поспорить о том, что в нас от природы, а что от воспитания.

Я подозреваю воздействие кокаина только потому, что в день избиения отец был таким же вспыльчивым и дерганым, каким я видел себя в те несколько раз, когда просыпался после кокаинового загула. Сами понимаете, почему мои эксперименты с наркотиком не пошли дальше "нескольких раз".

И вот я был там тем утром – или ранним днем, точно не помню. Помню только, что пока отец не выполз из спальни, все было мирно.

Я все еще был счастлив от мысли, что Брент больше никогда не вернется. Мать была на работе, отец спал. Я смаковал эти утра, потому что в доме наконец было тихо и спокойно.

Часами я сидел на полу своей комнаты и играл в "Нинтендо". Кажется, это был «Duck Hunt» – помню, что использовал пистолет. Может, и «Hogan's Alley». Но это неважно. Почему я помню, что это была игра-стрелялка? Потому что помню, как отец вырвал пистолет-контроллер у меня из рук и бил меня им по голове, пока я не отключился.

Я сидел, стреляя то ли в утку, то ли в мишени в форме людей, как вдруг услышал скрип матраса в спальне родителей – отец вставал. Я надеялся и молился, чтобы он просто повернулся во сне, но когда услышал его фирменный стон, означавший, что его похмельное тело едва находит силы выбраться из постели, мои молитвы остались без ответа, как всегда. Обычно за этим рокочущим стоном следовал мощный залп газов. То утро исключением не стало. Большинство детей, наверное, смеются, когда слышат, как отец пукает. Я – нет. Я твердо верю, что это универсальный тест: ненавидит ребенок своего отца или нет.

Из ванной, смежной со спальней родителей, я услышал, как тяжелая струя мочи ударила в воду в унитазе, а также разбрызгалась по краю и, вероятно, по полу. Я воображал, что, может, все взрослые мужчины ворчат и жалуются себе под нос, когда писают по утрам. Оказалось, что так делают лишь некоторые жалкие пьяницы, которые ненавидят свою жизнь и чувствуют себя дерьмом каждое утро.

Я ждал звука спускаемой воды, как вдруг дверь моей комнаты распахнулась. Я испугался. С чего я взял, что этот неряха спустит?

Он ввалился в комнату и швырнул в меня десять долларов.

– Ты знаешь, что делать, Томми. Тащи свою задницу в "Генри на углу" и принеси мне "Джим Бима" и пачку сигарет. Живо. Я буду внизу, в гостиной.

Хотя его слова я помню точно, своих не помню. Помню только, что предложил разумный компромисс: попросил подождать пару минут и дать мне закончить игру.

Ноздри отца раздулись от злости. Белого порошка в них я не видел, но помню, как он шмыгал носом и прочищал горло.

Еще мгновение он молчал. Продолжил только после того, как я попытался еще раз с ним договориться.

– Я хотел сказать, что ты сможешь взять сдачу и зайти в магазин комиксов, когда вернешься с моей выпивкой. Но теперь, ты, неблагодарный маленький кусок дерьма, не только этого не сделаешь, но и получишь урок.

От того, как он начал снимать ремень, говоря это, меня мутит до сих пор.

Я умолял его не бить меня. Мои испуганные крики о помощи встречали только смех и издевки.

– Не бей меня, папочка, – передразнил он меня. – Не делай мне больно! Я заплачу, как маленький пидор!

Полагаю, я решил, что попытаться отключиться от всего и сосредоточиться на игре – хорошая идея. Ошибся.

Мерзкая пародия на мой голос оборвалась и он перешел на свой собственный.

– Смотри на меня, ты, маленький кусок дерьма! – заорал он и выхватил пластиковый пистолет у меня из рук.

Он дернул так сильно, что провод, соединявший его с консолью, свалил всю систему с полки телевизора. Когда "Нинтендо" грохнулась на пол, я помню, как экран полыхнул всеми цветами помех. Розовый, зеленый и синий яростно смешались в оглушительном шипении белого шума.

Потом контроллер ударил меня по затылку – раз, два, три. Я слышал, как отец говорил что-то про уроки и уважение. Но следующее, что помню, – я очнулся на полу с чудовищной головной болью и помутневшим зрением. Я вообразил, что отец, должно быть, чувствует себя так по утрам. Неудивительно, что он был таким мудаком.

Очнувшись, я услышал, как он ругается с матерью внизу. Ее голос звучал испуганно и безнадежно. Его – как у короля гребаного мира. Видимо, он добыл выпивку без моей помощи и уже уверенно приближался ко дну бутылки.

Не помню, сколько я пролежал там, на полу своей комнаты, глядя в потолок. Но в доме все вернулось на круги своя.

А за пределами дома тоже все вернулось на круги своя. Брент исчез, а Кэсси снова была счастлива и свободна. Я чувствовал тогда с ней большую связь, чем прежде.

В следующие несколько месяцев, пока пьянство отца становилось все хуже, я осознал причину этой возможной связи между нами. После очередного избиения я выбежал на улицу. Кэсси сидела на своем крыльце и посмотрела на меня взглядом, в котором читались не только печаль и тревога, но и страх. Страх перед моим отцом – тем самым человеком, который ее спас, – если бы она попыталась мне помочь. Теперь я знаю, почему вырос, презирая политиков и прочих власть имущих. Мужики с такой властью всегда напоминали мне отца. И я ненавижу их всех.

Но вернемся к Кэсси.

Мы слышали, как бьют друг друга, и плакали внутри друг за друга.

Так все и было какое-то время. Мы с Кэсси поменялись ролями, и благодаря этому наша невысказанная связь окрепла. Это казалось странным, но при этом одновременно чудесным.

Но потом пришел Хэллоуин – примерно через полгода после той ночи, когда полиция увезла Брента и упекла его задницу за решетку.

По какой-то причине, непостижимой для меня тогда и сейчас, этого ублюдка выпустили.

* * *

– Ты выглядишь как пидор, Томми.

Когда я вспоминаю ночь своего десятого Хэллоуина, это первое, что приходит на ум. Гневные унижения отца часто были первым, что я вспоминал о большинстве своих дней и ночей того периода, но та конкретная фраза в ту ночь выделяется – она стала предвестником того, что случилось потом.

Отец, теперь безработный, прикованный к инвалидному креслу и живущий на пособие, проводил дни, сидя в кресле и беспробудно пьянствуя. Он разрушался быстрее трупа в пустыне, и каждый глоток из бутылки был как укус стервятника.

После аварии все для него быстро покатилось под откос.

Не знаю, как он избежал тюрьмы, но полагаю, что раз он теперь был почетным шерифом – благодаря, вероятно, единственному героическому поступку в своей жизни, – ему дали поблажку.

С матерью он почти не разговаривал и большую часть разочарования вымещал на мне. Естественно.

Мать тоже все сильнее прикладывалась к бутылке, и я оставался мальчиком для битья. Оглядываясь назад, можно подумать, что он должен был бы быть ко мне добрее – ведь это я каждый день ходил за выпивкой и сигаретами для его искалеченной задницы. Как я уже говорил, это были другие времена, когда для местного винного магазинчика еще могло сойти с рук то, что они отпускали десятилетнему пацану алкоголь и курево для его отца-инвалида.

Не знаю, что именно во мне так разочаровывало старика больше всего. Полагаю, все сразу. Начнем с того, что я был совсем не похож на него. Он, видимо, ожидал футбольную звезду – вроде себя в детстве. А получил тихого мальчика, который предпочитал слушать Metallica и читать романы Ричарда Мэтисона вместо спорта. Быть изгоем в доме Салливанов было несладко. И что-то в моих странных увлечениях и повадках убедило отца, что я «пидор» – как он меня частенько называл.

Не проходило дня, чтобы меня не обозвали "пидором", "педиком" или еще каким-нибудь словом, клеймящим меня как гомосексуалиста и полную тряпку. Не знаю, сговаривались ли отец и школьные ребята между собой, но выглядело именно так. В школе я тоже не был в безопасности от таких издевательств, и каждый раз, возвращаясь домой с синяком или разбитой губой, я получал от отца лишь брезгливый смех. Обычно он говорил, что именно из-за меня он так налегает на пойло. Видимо, я был его провалом.

Дошло до того, что я радовался параличу отца. Он не мог подняться наверх, в мою спальню, которая стала моим единственным убежищем. Как можно дольше я прятался в комнате, впитывая музыку и прозу, которые так любил, смакуя каждое мгновение. Но это никогда не длилось достаточно долго, и в конце концов приходилось спускаться вниз и встречаться с отцовскими издевательствами.

И вот он сидел там, в ту хэллоуинскую ночь, и приветствовал меня своим любимым унижением, когда я спускался по лестнице с раскрашенным, как у Джина Симмонса из KISS, лицом.

Я направлялся на городскую площадь на хэллоуинские гуляния, которые устраивали в те годы до того, как те двое подростков якобы попытались сжечь церковь в сатанинском ритуале. После этого городская администрация стала довольно нервно относиться к таким мероприятиям, как празднование Хэллоуина.

Помню, в ту ночь мне было любопытно посмотреть на местную группу, игравшую хэллоуинский концерт, и я не собирался позволить отсутствию друзей помешать мне пойти и услышать обещанные хэллоуинские песни. Я представлял их какой-нибудь брутальной хэви-метал-группой с зловещей музыкой, которой я буду наслаждаться. А где раздавали бесплатное жареное тесто и попкорн для детей до двенадцати, там я точно был. Еда стояла в одном ряду с хэви-металом и книгами в моем кругу нечеловеческих друзей.

Я плохо это помню; на самом деле это было очень незначительное событие вечера. Насколько я могу восстановить ту часть ночи, группа была паршивой и сыграла "The Monster Mash"^[16]минимум три раза, а тему из «Семейки Монстров» – точно больше одного. Большинство даже не понимало связи этой цепляющей инструменталки с сегодняшним днем или вообще не знало, что это за песня.

Я решил, что все стало тупо, когда мэр выскочил в толпу в костюме курицы, а группа заиграла «Танец цыпленка», так что я схватил огромный пакет горячего попкорна и пошел домой смотреть свою VHS-копию «Хэллоуина». Самым большим испытанием той ночи, как мне казалось, будет растянуть пакет попкорна до дома. Непростая задача для одинокого толстого пацана.

Изначально я собирался просто посмотреть записанные с телевизора на VHS эпизоды моего любимого шоу «Боишься ли ты темноты?», но после того, как канун Дня всех святых был испорчен этим гребаным «Танцем цыпленка», пришлось прибегнуть к более решительным мерам.

Если бы у меня было хоть малейшее предчувствие того, что ждет за углом, я бы остался и наслаждался этими убогими гуляниями.

Досада не отпускала, и по дороге домой я принялся перебирать в голове все прочие свои разочарования. Ты выглядишь как пидор, Том, – снова и снова звучало у меня в голове. Возможно, я готовился вернуться домой и пройти мимо гостиной, где отец наверняка поприветствует меня одной из этих мерзких фраз.

Скорее всего.

Когда я свернул на Норвуд-стрит, подкралось не самое желанное отвлечение – темнота и тишина. Впервые начало закрадываться чувство страха, о существовании которого я даже не подозревал. Это было начало моего падения в мир фобий, которые будут управлять моей жизнью и стоить мне многих долларов на кушетке у психотерапевта.

В десять лет я еще не бывал на улице так поздно один. Был Хэллоуин, и я ожидал, что улицы полны детей в костюмах, которых родители водят от дома к дому. Видимо, они уже закончили, потому что на пути домой не было ни единой живой души, кроме меня.

От окружающей пустоты меня все сильнее пробирал леденящий холод. Нависающие ветви мертвых деревьев вдоль улиц начали походить на щупальца, готовые схватить меня в любой момент, или на кривые кинжалы, нацеленные прямо в сердце.

Дома все были на месте, но выглядели призрачными. Вдоль тротуара стояло полно машин. Но все они, казалось, исчезали в кромешной бездне, пожиравшей меня целиком.

Свежий, прохладный воздух вдруг стал ледяным. Мертвые листья, которые мягко кружились в бризе, замерли. Я почувствовал, как сердце забилось, колотясь о ребра. На лбу выступил холодный пот, оставивший белый след от грима на рукаве куртки, когда я вытер его рукой. Я на миг остановился, парализованный страхом.

Теперь я знаю все эти вещи под названием "паническая атака". Я чувствовал приближение погибели. Желание одновременно поссать, посрать и блевануть вскипело внутри. Казалось, будто я знал, что будет дальше, – но это было больше, чем просто дисбаланс химии в мозгу. Я был действительно прав. Что-то поганое и впрямь должно было случиться.

У меня было какое-то шестое чувство, что одна из тех таинственных вещей, которые я всегда воображал крадущимися в темных углах незримого мира, вот-вот покажется. И тогда я увидел то, чего видеть не должен был.

Из-под большого дуба через улицу странная черная фигура начала обретать форму человека. Сначала я подумал, что это просто хэллоуинское украшение – может, манекен-труп, который кто-то повесил на дереве. Я почти убедил себя в этом, когда из затененного лица вдруг вспыхнули ярко-красные глаза и нацелились на меня, как два лазера.

Я хотел бежать со всех ног, но страх пригвоздил меня к земле. Я изо всех сил пытался, но не мог оторвать взгляд от темного существа, становившегося в моих глазах все четче.

Теперь я видел, что этот человек – если это был человек – носил черное пальто ниже колен и черную шляпу-федору с широкими полями, отбрасывавшую тень на лицо. Он медленно поднес палец туда, где под тенью должны были скрываться губы.

– Шшшш, – прошептал он.

В его шепоте было что-то не так. Казалось, он исходил не из его рта, а изнутри моей головы.

В доме позади этой странной фигуры входная дверь была открыта, и горел свет. Хотя мое лицо было приковано к темному человеку, я мог по окружавшей дом темноте понять, что свет изнутри – единственный на всей улице. Мой разум в перепуганном состоянии не мог этого осмыслить, но здесь происходило нечто запредельное. По крайней мере, я был в достаточно твердом уме, чтобы это уловить.

Горький, холодный воздух перестал кусать лицо, и листья возобновили свое мягкое покачивание в легком ночном ветерке. Я не осознавал, что задерживал дыхание, пока не выдохнул огромную порцию воздуха и голова не закружилась от облегчения.

Я не видел, как человек исчез или убежал, но его просто не стало. Хотя я все еще был ужасно напуган, мои ноги наконец оторвались от тротуара и понесли меня домой так быстро, как только могли. Всю дорогу домой я обливался ледяными струями пота и пыхтел, ни разу не оглянувшись.

Теперь улицы, казалось, снова ожили. Там, где прежде я видел лишь кромешную тьму, дома светились оранжевыми огнями, а дети в ярких костюмах игриво шли и скакали по улицам, пока родители медленно брели позади. Несколько обеспокоенных родителей даже окликнули меня, когда я несся мимо, спрашивая, все ли в порядке. Я игнорировал их всех и сосредоточился только на дороге прямо перед собой, решительно настроившись добраться до спасительной спальни, где фильмы будут моими любящими спутниками до конца кануна Дня всех святых.

Поразмыслив мгновение, я решил, что яркие образы страшного фильма – не лучший выбор для сегодняшних занятий после того, что я только что видел. Так что теперь я просто не мог дождаться, чтобы заглушить этот страх, затопивший мои мысли, потерявшись в книге под громкий хэви-метал из магнитофона, чтобы изгнать настоящих монстров из головы историями о выдуманных. Видеть резню и убийства на экране, возможно, было бы слишком. Жуткая книга казалась куда уютнее, чем наблюдать, как Майкл Майерс душит Линду телефонным шнуром.

Когда я наконец увидел табличку со названием своей улицы и резко свернул налево, я замедлился и позволил себе немного отдышаться. Приятное чувство финишной прямой.

То, что должно было стать мирным, глубоким вдохом, превратилось в еще один ледяной вздох ужаса, когда я увидел красно-синие огни, мигающие вниз по улице. Я знал вне всяких сомнений, что это полицейские машины, припаркованные прямо перед квартирой Кэсси. Случилось что-то ужасное, но я не мог заставить себя признать, что это именно то, о чем я догадывался.

Я медленно прошел оставшийся путь, потому что легкие больше не выдерживали бега. Дело было не в плохой форме. Олимпийского атлета придавило бы страхом, который в тот момент бурлил в моих венах. Мой разум еще не успел осмыслить то, что я только что видел в безмолвной темноте, но он ясно осознал, что мне нужно быть до усрачки напуганным.

А теперь, увидев это на своей улице, было все равно что уронить наковальню на тонущую лодку.

Пытаясь сосредоточиться на чем-то одном, я продолжил идти по улице. Инстинкт оказался прав: приблизившись к полицейским машинам, я увидел, что они действительно стоят перед квартирой Кэсси. Автомобили образовали полукруг перед домом, который мне пришлось обходить, чтобы попасть к себе.

Я не видел, что там происходит, – только то, что входная дверь Кэсси была выломана, как и в ту ночь, когда отец мне почти нравился.

Мать стояла на нашем крыльце, мрачно наблюдая, и ожидая, когда кто-нибудь или что-нибудь выйдет из двери Кэсси. Заметив, что я подхожу к дому, она окликнула меня, хотя я был достаточно близко, и ее оклик выглядел нелепо. Мать, разумеется, была пьяна.

– Заходи в дом, Томми, – поторопила она меня, будто я собирался поступить иначе. – Этот плохой человек вернулся.

Мой страх сменился яростью, когда она сообщила мне новость, и я помню, как сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

Все было так хорошо так долго. Я даже не мог вспомнить, когда в последний раз видел на идеально красивом лице Кэсси хоть какой-то след, кроме чрезмерных теней для век. Ее большие голубые глаза давно не знали синяков. У меня разрывалось сердце. И я был в бешенстве.