Текст книги "Хэллоуинская девушка (ЛП)"

Автор книги: Джефф О’Брайен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

Девушкой?

Том никогда не соглашался на такие условия. Но и не спорил.

Том уже собирался оспорить ее формулировку, как вдруг его прервал шквал лая где-то позади.

– Чья это собака? – спросила Сэнд.

– Похоже на пса старого Боба. Я только что ушел с его крыльца.

– Звучит так, будто он с ума сходит.

– Блядь, похоже на то. Хотя это же мелкий пекинес. Они, по-моему, все такие.

– Думаешь, там все в порядке, Томми?

– Ага.

Том мысленно выругался после этого. Он не только упустил возможность закончить разговор, но и позволил ей выглядеть в его глазах заботливой и сострадательной, отвлекая его от ее эгоизма и тем самым затрудняя сопротивление ей.

Холодная и расчетливая – каждый гребаный ход.

– Так или иначе, – сказала она, – могу я что-нибудь сделать, чтобы изменить твое решение насчет сегодняшнего вечера?

Стой на своем твердо.

– Реально не могу сегодня, Сэнд. Может, завтра или типа того. Мне действительно нужно сегодня кое-что уладить.

– Ну-ну, посмотрим.

– Спокойной ночи, Сэнд, – сказал Том с окончательностью.

– Спокойной ночи, милый, – хихикнула Сэнд.

Тому не понравилось, как она засмеялась, произнося прощальные слова. Это значило, что она еще не закончила с ним. Что-то было у нее на уме. Или под юбкой. Девушка определенно была не выше того, чтобы использовать свои самые соблазнительные прелести, чтобы согнуть его под свою волю.

Когда он уже собирался снова надеть наушники и врубить дэт-метал погромче, его немного обеспокоил все еще доносившийся сзади, от дома Боба – теперь уже квартала три позади – отчаянный лай.

Расти наверняка закатил бы истерику при виде енота или опоссума, но эта конкретная конвульсия длилась слишком долго.

Что бы это ни было, Том убедил себя, что ничего страшного, и продолжил путь домой.

Когда лай остался позади, вне пределов слышимости, Том занес руку за голову, чтобы снова надеть наушники, как вдруг вибрация в кармане снова его прервала.

Экран телефона показал текстовое сообщение от Сэнд.

Ну конечно.

Том открыл сообщение, чтобы посмотреть, какую хитрую игру она затеяла, чтобы заманить его к себе на вечер. И черт возьми, в этой игре она была мастером – потому что уже победила.

К сообщению с текстом:

Tочно ничего не могу сделать, чтобы переубедить тебя?

прилагалась фотография, которую Сэнд сделала сама: от пояса и выше, раскинувшись на кровати, в одних лишь черных лентах на шее. Что-то в этой ленте, которую она иногда носила, сводило Тома с ума от вожделения. Пока одни мужчины сходят с ума по сиськам и задницам, у Тома была слабость к шеям. Шея Сэнд была идеальной, и лента подчеркивала ее безупречную красоту.

У каждого мужчины есть слабость. И сегодня Том поддался своей.

Ну почему секс с ней должен быть таким идеальным? И почему, блядь, она должна быть такой бесстыжей в этом?

Это была не просто голая фотография. Она подперла телефон на подоконник и поставила таймер, чтобы обе руки были свободны. Одна рука ласкала ее обнаженную грудь, а другая была вне кадра – тянулась куда-то вниз. Том точно знал, что она с ней делала.

Тут телефон снова завибрировал, и он получил еще одно фото. На этом кадре она была от живота и примерно до середины бедер. В центре внимания – промежность Сэнд. Еще одна слабость Тома – свежевыбритая "киска", и Сэнд всегда делала ее идеальной: без раздражения и бритвенных прыщиков. Губной помадой ниже пупка было выведено: «ПОБРИЛА СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ ТЕБЯ».

– Черт возьми, – выдохнул он. – И зачем я вообще сопротивляюсь?

Через минуту Том подошел к своим ступенькам. Перед ним стоял непростой выбор. Он посмотрел через улицу на темноту и тени, что ждали его за "Данкин Донатс"^[7]. Он знал, что должен сделать, чем бы ни было это тошнотворное проклятие, преследовавшее его с детства, какими бы ни были ответы на все эти вопросы, – все это таилось там, в темных, невидимых карманах ночи.

Потом он снова посмотрел на фотографию промежности Сэнд.

Он ткнул в клавиатуру, набирая ответ.

Ты победила. Буду через час.

Затем снова посмотрел на тени через улицу. На краткий миг ему показалось, что он видит кого-то стоящего там, окутанного тьмой. Но он убедил себя в обратном. Может он одолеет тени завтра.

* * *

И снова Боб остался один в темной тишине ночи. Он надеялся извлечь максимум из покоя и тишины, но странное поведение Тома не давало ему покоя, и почему-то от этого ночная безмятежность казалась неловкой и жуткой. Он закурил очередную сигарету и постарался думать о чем-нибудь успокаивающем.

Минуту или две ему это удавалось, пока Расти не начал рычать на что-то вдалеке.

– Что там, мальчик? – спросил Боб собаку, которая теперь стояла на всех четырех, напрягая спину, с хвостом, поджатым между задних лап.

Расти ответил только новым рычанием.

– Пора посрать? – спросил Боб, наклоняясь и хватая поводок с пола крыльца. – Пошли, пес, – сказал он, когда Расти подошел и позволил надеть на себя поводок.

Он затушил сигарету в пепельнице и спустился по трем ступенькам крыльца, позволяя Расти вести.

Пес все еще рычал, но Боб списал это на скунса или енота где-то вдалеке.

Расти прошел мимо места, где обычно писал, и свернул на темную подъездную дорожку.

– Давай, Расти, – пожурил Боб собаку. – Это просто какое-то тупое животное. Наверняка больше и крепче тебя, Наполеон. Сделай свои дела и вернемся на крыльцо.

Маленький пес весом в семнадцать фунтов^[8]проявил уровень силы, которого Боб никогда у него не видел и не чувствовал: он рванул вперед, едва не вырвав поводок из руки.

При свете лишь яркой луны, висевшей в небе так низко, Расти вел Боба в почти полную темноту. Но Боб позволил собаке вести его дальше, поскольку датчик света на задней стене дома должен был включиться, когда они дойдут до заднего двора.

И когда свет озарил темноту, он высветил, как прожектором, самое отвратительное чудовище, которое украшенный наградами ветеран когда-либо видел. Он открыл рот и с трудом выдавил слова через горло, внезапно ставшее сухим, как кость.

– Во имя Господне... Что за...

Четкими были только глаза: овалы багрового и черного, светящиеся на него, как фонарики, затеняя более мелкие детали существа, к которому они принадлежали.

* * *

После быстрого душа и бритья Том оделся и зашагал через город к квартире Сэнд, где дальнейшая переписка заверила его, что будет не заперто и все, что нужно, – войти, запереть за собой дверь и взять ее такой, какой он ее найдет.

Он позаботился не смотреть в тени через улицу, выходя из своей двери, и продолжал убеждать себя, что никого там не видел, хотя очертания человека казались жутко знакомыми.

Не может этого быть. Никак.

Рокочущие, долбящие звуки дэт-метала, грохочущие в наушниках, несли Тома через город, добавляя его шагу пружинистости, которой обычно не было после долгого дня стояния в пустом книжном. Единственное, что тяготило его сегодня, – это чувство вины за дальнейшее промедление с решением главной проблемы. И его слабость. Я отложил единственное, что, как знал, должен был сделать с десяти лет, ради той же «киски», которую получаю почти каждую ночь недели. Похуй. Она ждала меня двадцать четыре года, подождет и до завтра.

После десяти минут попыток очистить разум от Кэсси и тайны темных теней он подошел к ступенькам Сэнд и поспешил через ее входную дверь.

Тут его накрыло запахом, и он вспомнил, почему так западал на эту девушку. Дело было не только в теле, лице, волосах и сексе. Дело было в том, как она действовала на остальные его чувства. Заперев за собой дверь, он вдохнул этот запах – что бы это, черт возьми, ни было. Возможно, смесь гвоздичного дыма, духов, средств для волос, геля для душа, блеска для губ и черт знает чего еще. Просто дурманящий, и все тут. Оттенки земляники, вишни, корицы и других сладких ароматов, которые он не мог опознать. Отпустив тормоза полностью, он позволил магнетизму ароматов увлечь себя к спальне Сэнд.

– Я иду за тобой, Сэнд! – крикнул он, плывя по коридору, забыв в гормональном угаре, что когда-либо раздражался на эту девушку.

К его удивлению, ответа не последовало. Оставлять дверь открытой и ждать голой в постели было вполне обычным делом, и когда он кричал, предупреждая о своем приходе, она всегда игриво что-то отвечала – обычно в духе «это ты, мой рыцарь в сияющих доспехах? О, спаси меня из логова злого волшебника. Ты будешь щедро вознагражден».

– Сэнд? – позвал он снова. – Ты меня слышишь?

Ответа по-прежнему не было.

Исчезла легкость в мыслях и мышцах, которую ароматы Сэнд так любезно ему внушили. Тревога, которую он отрицал с тех пор, как увидел ту тень человека за "Данкин Донатс", теперь подскочила на несколько ступеней и включилась на полную.

Из щели между дверной рамой и приоткрытой дверью выползал темный свет. Странное противоречие логике, которое он видел раньше только в кошмарах, слишком реальных, чтобы быть жестокими трюками подсознания. Густой луч света, который был самым темным черным, абсолютным отсутствием цвета и субстанции, предстал перед ним в плотной, почти телесной форме.

– Сэнд? – позвал он снова голосом, который дал трещину, как у нервного подростка в разгар полового созревания.

– Я жду тебя, – сказала она.

Ее голос немного успокоил его смятение. Значит, она там, но темный свет все еще оставался необъяснимым. Когда он видел его, это означало, что он увидит человека с красными глазами. Этот проклятый старина Красноглазый никогда не приходил к нему без самых ужасающих образов насилия и жестокости.

Но это только во сне! А это ведь не сон!

– Ты идешь или нет? – снова крикнула Сэнд.

Тяжело сглотнув, он толкнул дверь.

Там, в море темного света, озаренная адским красным сиянием, на своей кровати, голая, как и обещала, лежала Сэнд. Губы ей сшили кровавой нитью, а руки и ноги прибили к спинке кровати толстыми ржавыми гвоздями. Над ней стоял не кто иной, как сам Красноглазый. Лицо скрывалось в тени полей его шляпы. Как всегда, Том не мог разглядеть ни одной черты, кроме силуэта и светящихся красных глаз.

Он снова посмотрел на Сэнд и увидел, что по ее голому телу теперь ползают скользкие существа, незнакомые его глазу. Слизистые щупальца ласкали ее, вылизывая тело сверху донизу, пока она пыталась кричать сквозь грубо зашитые губы.

Красноглазый смеялся своим утробным рыком, а страх парализовал Тома, оставив его лишь наблюдать, как эти гнусные твари истязают ее тело.

Пытаясь разорвать невидимые путы, он закричал, когда хватка наконец ослабла.

– Сэнд!

– Какого хрена, чувак? – рявкнула она, рот теперь был открыт, а лицо ясно показывало, что настроение у нее пропало напрочь.

Темный свет исчез, и вот уже голая девушка Тома сидит в постели с вибратором, наполовину вставленным между ног, презрительная и сбитая с толку.

Никакого человека с красными глазами больше не было; только Том, Сэнд и то чудесное сочетание ароматов, что жило в ее квартире вместе с ней.

– Блядь, – пробормотал Том, вздохнул и осел спиной на дверь спальни, захлопнув ее.

– Том, ты в порядке? – спросила Сэнд, вскакивая с кровати, чтобы помочь ему удержать равновесие.

– Не знаю, – ответил он, голос звучал пьяно и изможденно.

Когда Том смог стоять прямо без поддержки, Сэнд подошла к шкафу и накинула ночную рубашку и взяла простые черные трусы.

– Я сделаю чай, милый, – сказала она, натягивая трусы под длинной рубашкой. – А ты мне расскажешь, что происходит. И я имею в виду ВСЁ.

Все еще раздавленный тяжестью своего пробудившегося кошмара, Том не имел сил сделать что-либо, кроме как согласиться.

* * *

Прошел час. Они выкурили много сигарет и выпили несколько чашек ромашкового чая. Том действительно рассказал ей все – без колебаний и без страха быть осмеянным. Мертвый отец, мать-убийца, загадка по имени Кэсси, человек с красными глазами и, наконец, то, что он только что видел в спальне Сэнд.

– Иди, – только и сказала Сэнд, когда история была рассказана до конца.

Том не понял, было ли это "иди" злое, "иди" обеспокоенное, "иди-сделай-что-должен" или какая-то другая форма этого глагола.

Неважно. Он пошел.

* * *

Восемь минут спустя – на две меньше, чем потребовалось Тому, чтобы пройти то же расстояние в обратном направлении менее часа назад, Том стоял через улицу от своей квартиры.

Вот они.

Тени.

Смотри в тени, Томми.

Эти слова Том повторял себе с того дня, когда ему было десять лет.

Слова Кэсси.

Слова Красноглазого.

Том закрыл глаза и вдохнул так глубоко, как только мог. На выдохе он открыл их и смело шагнул в эти леденящие, жуткие тени, как солдат, готовящийся войти в засаду.

За "Данкин Донатс" он свернул в самый темный из скрытых углов ночи. Там стоял человек, которого он, как ему казалось, видел раньше, но был слишком упрямо скептичен, чтобы принять это.

Это был человек, которого, как знал Том, нашли мертвым и похоронили в канаве пять лет назад.

* * *

Сэнд слонялась по спальне, собирая осколки того, что, как она надеялась, станет потрясающей ночью секса с парнем. Все еще в одной футболке и черных трусах, она убрала бутылочку смазки с вишневым запахом, кляп-шар и все остальные мелочи, которые вступали в игру, когда они с Томом были близки.

Когда спальня вернулась к обычному виду и стала похожа на настоящую спальню, а не на бондаж-подземелье, Сэнд вышла в гостиную – выпить еще чаю и устроиться на ночь с хорошим фильмом ужасов. Усевшись на диван, она потянулась за пультом и включила телевизор. После трех нажатий кнопки питания экран так и не ожил.

– ...какого хрена, – пробормотала она. – Хоть что-нибудь сегодня может пойти нормально?

Хорошо зная ответ на этот вопрос, она подошла к тумбе с аппаратурой – проверить, не выскочила ли какая-нибудь вилка. К ее досаде, весь удлинитель был в порядке, ни одна вилка не сдвинулась с места.

– Дура я, жду простых ответов, – сказала она себе. – И что теперь делать?

Хотя вечер был испорчен и Том ушел от нее в какой-то странный поход, связанный с выдуманными демонами и призраками из его прошлого, она все еще жаждала сексуальной разрядки и чувствовала, как между ног становится влажно, когда она думала об этом все больше.

Часть ее чувствовала себя виноватой и думала, что надо было поддержать парня, а не расстраиваться из-за неполученного. Но она была рабом привычки и почесала бы зуд тем или иным способом. А уж потом можно и о парне побеспокоиться.

Она сняла с себя всю одежду и достала вибратор из верхнего ящика комода, где хранила все остальные игрушки и инструменты. Лежа на кровати, она закрыла глаза и представила все, что, как она надеялась, должно было произойти сегодня на этой кровати. Долго ждать не пришлось – она добралась до нужного места и вставила вибратор в себя.

Но что-то было не так. В комнате стало холодно, и напряжение начало подкрадываться со всех сторон, как щупальца скользкого дыма.

Страх схватил ее слишком сильно, чтобы она могла закричать, когда открыла глаза и увидела темный силуэт мужчины, стоящего над кроватью. Откуда-то, казалось, с высоты миль, фигура смотрела вниз на ее беззащитное тело двумя красными шарами, служившими ему глазами.

Это тот мужчина, о котором говорил Том, – была последняя мысль, промелькнувшая у нее в голове, и она еще сильнее захотела закричать. Но Сэнд так и не смогла издать этот крик: темный человек тут же принялся зашивать ей губы, пока она лежала парализованная.

2.

Дневник Томаса Салливана

Переезд сюда, в Портсмут, дался не сразу. Приятная перемена обстановки и темпа после пригорода к северу от Бостона – это уж было точно. Но вот привыкнуть к тому, что здесь творится по ночам, – вот это было трудно. Даже не самые сельские районы Нью-Гэмпшира, кажется, обладают этой зловещей тишиной по ночам, к которой бостонский парень, возможно, никогда не привыкнет.

Я вырос в маленьком городке, который больше походил на поселок. Чуть больше трех миль от бостонского Норт-Энда – вот где я постигал жизненные уроки.

Лидхэм, Массачусетс.

По всем внешним признакам, это было типичное место для мальчика с типичным именем вроде Тома Салливана, чтобы вырасти сыном злого, пьющего отца из рабочего класса и туповатой матери-убийцы. (Оба ныне покойны.) Но за этим фасадом, прячась в темных тенях Лидхэма, скрывалась тьма поглубже. В конце девяностых пара подростков, якобы, подожгла церковь в ходе какого-то сатанинского ритуала. Местный лавочник, он же старый пьяница по имени Том Сили (которого я в детстве знал довольно хорошо), якобы сошел с ума и велел детям это сделать. Среди найденных тел его не было, и после того случая его больше никто не видел.

Городок прославился всем этим, и всплыли всевозможные городские легенды. Многие над таким посмеиваются, но у меня есть все основания верить, что там замешана некая сверхъестественная сила. За восемь лет до того случая, в церкви Святого Антония я и сам хлебнул сверхъестественного предостаточно. Вот почему я и почувствовал необходимость все это записать. Еще я чувствую – или, вернее, знаю, – что эта история не закончена. Но если эти записи когда-нибудь попадут в руки кого-то, кроме меня, я надеюсь, что кто-то другой, переживший этот ужасающий-неведомый опыт, сможет почерпнуть отсюда знание и утешение: он не один. Я уж точно чувствовал себя одиноким ребенком, когда все это начало происходить. И сейчас, пожалуй, я тоже очень одинок – здесь, в темной тишине Нью-Гэмпшира, где единственное мое настоящее человеческое общение – это сумасшедший старик, с которым я чаще всего выпиваю баночку пива (или несколько), да девушка, общество которой я едва выношу, когда мы не занимаемся садомазохистским сексом.

До того как я оказался здесь, в Гранитном штате^[9], я привык к ночным звукам, которые меня убаюкивали. С самого детства помню, как привык спать в шуме вокруг.

С третьего этажа соседнего трехэтажного дома доносились крики пьяных жильцов, которые ссорились между собой в любое время ночи, пока их многочисленные дети орали и плакали. До рукоприкладства не доходило, слава Богу. Муж – или парень, я так и не понял, кто он был на самом деле, – был размером с профессионального рестлера.

Их отвратительные и непредсказуемые перепалки всегда заканчивались странными звуками с кучей "я тебя люблю". Конечно, позже я понял, что они просто яростно трахались.

Этажом ниже, люди то и дело сновали туда-сюда в любое время суток, заскакивали лишь на минутку и ругались из-за своей доли – ее вечно было мало.

Жилец – толстый неряха по имени Вито – всегда вполне рационально объяснял, что если бы они приносили деньги вовремя, то получали бы больше.

– Найди мне ссудную контору, которая не берет проценты! – говорил он.

Видимо, даже в криминальном подполье есть правила. Жулики и дилеры тоже не застрахованы от хаоса, который возникает из-за отсутствия порядка и организации, знаете ли.

А потом был первый этаж. И воспоминания об этом этаже до сих пор меня преследуют, и я говорю не о жутком "дверь сама открылась" виде призраков. Я говорю о полноценном заражении в духе Амитивилля, захватившем мою башку.

Могу честно сказать, что именно первый этаж того соседнего дома сделал меня тем, кто я есть сегодня.

На верхних этажах те люди, казалось, сами были виноваты в своих бедах. Они были как стереотипы; пародии на самих себя.

За исключением орущих детей, которым приходилось слушать, как их мать переругивается с мужиком, который, возможно, был их отцом, а возможно, и нет, я не чувствовал ни капли жалости ко всем остальным обитателям второго и третьего этажей. Они сами выбрали свой образ жизни. Знаю, что рискую показаться бесчувственным, говоря это, но что ж, признаю вину, если меня за это осудят. Я виновен и в худших вещах.

Именно из-за того жалкого соседнего дома я научился судить обо всем путем сравнения в очень раннем возрасте. И когда два этажа людей, пропивающих свою жизнь или выбравших профессию торговцев запрещенными веществами, сидели над тем, что происходило в квартире на первом этаже, даже самому просветленному тибетскому монаху было бы трудно потратить хоть каплю сочувствия на этих людей.

И вот теперь я подошел к моменту, когда надо начинать перебирать воспоминания о первом этаже. Это никогда не бывает легко.

Бедная Кэсси.

Кассандра Отис была красивой. Очень красивой. Божественно красивой.

Она была моей соседкой с девяти до десяти лет, пока внезапно не исчезла из моей жизни, оставив меня с призраком ее памяти.

Я всегда замирал от восторга, когда видел ее. Пока большинство мальчишек моего возраста влюблялись в хорошенькую девочку из математического класса, я нацелился на ту, что была куда недостижимее всех моих одноклассниц. А с большинством из них у меня и так не было ни малейшего шанса.

Полагаю, Кэсси было около двадцати, и уж точно она не интересовалась четвероклассником. Мои родители считали, что ей лет восемнадцать-девятнадцать, но это бы ничего не изменило. Наверное, для ребенка моего возраста она просто выглядела старше. Но она с тем же успехом могла быть и пятидесятилетней – разницы я бы все равно не почувствовал.

Она была хрупкой маленькой женщиной, самое большее – пять футов один дюйм ростом, и весила не больше ста десяти фунтов^[10].

А ее красота... О-о-о...

Она была из тех женщин, которых просто благословили идеальным лицом. Большие, гипнотические голубые глаза, высокие скулы, мягкие губы – сами понимаете. И вся эта красота, умещенная в таком маленьком пространстве, была прекрасно обрамлена густыми длинными волосами, обычно смоляно-черными, хотя они имели свойство переливаться по всей цветовой гамме и иногда даже быть двух-трех цветов в разных местах. Часто это были вовсе не естественные цвета. Розовый и синий появлялись регулярно.

Кэсси была частью того, что я позже в жизни узнал как субкультуру хэви-метала и готов, в которую я сам глубоко погрузился в последующие годы и в которой пребываю до сих пор в свои тридцать четыре. Свое изначальное вдохновение для этого я бы приписал именно загадочной Кэсси. До того как я стал подростком в девяностых и открыл для себя группы вроде White Zombie, Samhain и Cannibal Corpse^[11], – это лишь некоторые, – у меня была Кэсси. Я часто называл ее мысленно «Хэллоуинской девушкой». Мой отец-мудак однажды сказал, что она одевается так, будто каждый день – Хэллоуин. И именно это я в ней полюбил первым.

Одно могу сказать наверняка: Кэсси, без сомнения, вдохновила меня встречаться исключительно с готическими девушками. Я считаю Кэсси своей первой любовью и, возможно, единственной настоящей, потому что я всегда гнался за ней.

Не знаю, доводилось ли мне вообще перекинуться с Кэсси хоть словом, кроме соседского "привет" или "доброе утро", если она случайно выходила из своей двери, когда я направлялся в школу. Но я чувствовал, будто знаю ее: в ней была какая-то тайна, которую я искал в каждой девушке, с которой встречался. Печально, но я до сих пор не нашел ее ни в одной из них.

Кэсси просто отличалась от всех девушек, которыми я надеялся заменить ее в своем уме и сердце.

Обычно, когда я знакомлюсь с девушкой в готическом клубе, она поначалу может быть великолепна и загадочна. Но красивая внешность этих девушек – всего лишь украшения на душе, которой нет дела ни до чего, кроме себя самой, и того, чтобы сделать эту самость как можно популярнее и "круче". Потом красота тает, обнажая нутро заурядной, обыкновенной стервы. И Кэсси была совсем не такой.

При всей моей самоиронии, я просто никогда не был тем парнем, который мог бы дать девушке статус и популярность. Говорю это не в надежде на жалость. Это не то, что я вообще когда-либо хотел бы кому-то дать.

(Как довольно несущественное, но значимое для меня отступление – их может быть несколько на протяжении этого дневника, потому что я склонен болтать лишнее, – хочу просто отметить, как забавно, что мы можем быть изгоями все детство и школьные годы, чтобы, став взрослыми, наконец сформировать свое маленькое общество единомышленников, которое затем распадается на собственные клики. И вот снова школа. Только когда оглядываешься назад, понимаешь, что в школе было легче. Тогда в этих коридорах и столовых у мудаков была форма, дающая понять, что тебе здесь не место. В готических клубах все выглядят так, будто они в одной команде. И выбор союзников ощущается как русская рулетка.)

Ладно, спасибо, что прочитали мою маленькую сессию глубоких мыслей. Вернемся к моей истории.

Хотя я только что сказал, что на самом деле никогда не говорил с мисс Кассандрой Отис (фамилию ее я знаю только потому, что иногда шарил вокруг и заглядывал в ее почтовый ящик, чтобы узнать о ней побольше), кроме коротких формальностей, я каким-то образом знал, что она была самоотверженным существом. Это было в ее глазах. Я не из тех, кто видит ауры или прочую духовную туристическую хрень, или, по крайней мере, тогда был не из их числа. Но помимо физического совершенства, доброта и сострадание были ее лучшими чертами – даже для какого-то невежественного десятилетнего мальчишки, который ее толком не знал. Что-то прекрасное просто излучалось из самой ее души. Настолько, что ты замечал это невидимое в ней раньше, чем успевал оценить видимую красоту и опьянеть от нее.

Именно тогда, когда я впервые увидел изъян в ее завораживающей красоте, я понял, что моя соседка и мечта сердца – существо, достойное жалости; тогда же впервые вспыхнул тот пожар, что горит во мне по сей день.

И вот тут история Кассандры Отис принимает дурной оборот.

Она жила одна там, на первом этаже. Тихая, замкнутая душа. Я никогда не слышал, чтобы она врубала музыку на всю катушку или хотя бы громко разговаривала. Я воображал, что бы она ни делала в уединении своего дома, это могло быть только таким же робким и мирным занятием, как она сама.

Но однажды появился парень. Тогда я решил, что это ее бойфренд. Хотя вел он себя не очень-то по-бойфрендовски – если судить по тому, как это представлял себе десятилетний я. Мне казалось, что парни делают приятные вещи: дарят девушкам конфеты и поцелуи, говорят, что они красивые. Кэсси, похоже, ничего такого от этого типа не получала.

Впервые он появился, когда мне было десять. Звали его Брент. Я не забуду это гребаное имя, пока жив. То, что он вторгся на территорию моих мальчишеских грез, – ничто по сравнению с настоящей бедой, которую он в итоге причинил.

Здоровенный мужик, не меньше шести футов пяти дюймов^[12], выше Кэсси больше чем на фут. И весил, наверное, почти втрое больше нее^[13].

Крутой парень. Реально гребаный крутой парень.

Очевидно, я возненавидел этого гада. С первого мгновения, как увидел. Я еще не знал, что за нелюдь передо мной. По правде, часть моей неприязни поначалу объяснялась тем, что он выглядел именно так, как хотел выглядеть я. Длинные волосы, кожаная куртка с цепями, футболки Slayer^[14] и все такое. Но главное – у него было то, что хотел я. И я знал, что Кэсси видит что-то в ком-то, кто не я, так что, как любой десятилетний пацан, я ненавидел его лютой ненавистью.

А потом однажды я увидел то, что превратило эту ненависть в маниакальный форсаж: тот самый изъян в красоте Кэсси. В понедельник утром, выходя в школу, я увидел, как Кэсси вышла из квартиры с фингалом. Знаю, мне было всего десять, а этому Бренту, наверное, было под тридцать, и он был размером с лося, но ярость, которая меня охватила, заставляет меня до сих пор верить, что я мог бы убить его голыми руками.

И тот день стал началом того, как тихая, нежная жизнь Кассандры Отис покатилась под откос.

Я еще вернусь к ее истории на следующих страницах. Но сейчас поздно, и мне надо спать; а спать без пьяниц и наркоторговцев, усыпляющих меня колыбельными своих бурных жизней, я до сих пор не привык.

Завтра я продолжу о Кассандре Отис. Хэллоуинской девушке.

* * *

Всю жизнь меня завораживало без остатка все неизвестное. Не столько в смысле тайн мироздания и того, существует ли разумная жизнь на далеких планетах. Пусть ученые и теологи с этим разбираются.

Я всегда занимал и продолжаю занимать себя тайнами местечковыми, вместо того чтобы путать неизвестное с непознаваемым. Неизвестное всегда было прямо за моей дверью.

(И за твоей тоже.)

Думаю, именно это больше всего раздражает меня в тишине, которая опускается на Портсмут с наступлением темноты. Мрак заставляет меня всматриваться в окружающее и разжигает любопытство до уровня, граничащего с одержимостью. Раньше я думал, что это просто из-за слишком большого количества страшных фильмов в детстве – и во взрослой жизни тоже, – но я так и не смог принять тот факт, что ничего не таится в темных углах каждого города, пока все спят.

Сегодня, если выглянуть из окон моей квартиры днем, я вижу довольно оживленную улицу и "Данкин Донатс" прямо напротив. В "Данкин Донатс" кипит жизнь: все забито машинами на въезде, очередь тянется на улицу, люди злобно сигналят, пытаясь выехать с парковки, пока другие сражаются за освобождающееся место, раздраженный клиент, который хотел просто чашку кофе, но застрял за мудаком, заказывающим двадцать сэндвичей для офиса через окошко.

Прямо напротив я мог видеть два главных элемента пригорода Массачусетса, которые, казалось, последовали за мной на север: злых, вспыльчивых потребителей и "Данкин Донатс".

Эти самые напоминания о родном городе прямо за окном моей гостиной днем были совершенно обыденными. Незаметные клиенты и сотрудники приходили и уходили, и ничего никогда не менялось, кроме лиц.

Но к десяти вечера Портсмут становился темным и безмолвным. Пончиковая выключала светящиеся вывески, и все расходились по домам или куда-то еще. Может, некоторые из них исчезали в тех темных, невидимых углах и щелях и начинали ночью совсем другую жизнь. Кто знает?

Я знал только, что ночью за моим окном – завеса черноты и стена тишины.

Часто по ночам я придвигаю стул к окну, курю трубку или пару сигарет в нарушение договора с арендодателем и просто смотрю в темноту за "Данкин Донатс". Только при свете луны я могу разглядеть небольшой приток, отходящий от реки Пискатакуа, и старые железнодорожные пути, по которым за все время, что я здесь живу, так и не прошел ни один поезд. Мне хотелось, чтобы "Данкин Донатс" просто исчез и перестал портить вид, открывающийся за ним. Но к утру я всегда был рад, что он там есть.

Я вообще-то любитель "Старбаксa", но когда у тебя под боком, в тридцати футах от квартиры, кофе пониже сортом, приходится адаптироваться. Человеческая природа.

Опять отступление. Извините.

То, как луна отражается от воды, никогда не перестает меня завораживать. Старые рельсы тоже. Таблички, стоящие, должно быть, с начала 1900-х, все еще на месте – щербатые и ржавые. Это было будто частичка другой эпохи, пережившая поколения, более упрямая в отношении перемен, чем мои традиционные ирландские бабушка с дедушкой – в отношении воскресной мессы на английском вместо латыни.