Текст книги "Рэдсайдская история"

Автор книги: Джаспер Ффорде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Вы сказали наликом!

– Я не говорил этого.

– Вы точно говорили, – стал настаивать Томмо, забывшись на мгновение. – Потому мы и рискнули пойти в Малиналию!

– Вы отправились туда согласно вашему общественному долгу, – сказал де Мальва, откидываясь на спинку кресла. – Если у кого-то из вас было бы хоть малейшее чувство долга перед общиной, вы бы сделали это бесплатно. Если я упомянул наличность – о чем я и помыслить не могу, – значит, я оговорился. У нас просто нет наличности. Забирайте ваши книжки и будьте благодарны за маленькие радости. А в наказание за свою выходку просидите у ног Его молча, дабы обдумать гармонию, которую Манселл милостиво даровал миру и которую вы только что столь бездумно оскорбили.

Мы протянули наши книжки, которые нам соответственно проштемпелевали. Теперь мы были богаты баллами, но это мало стоило. На эти баллы можно было купить обычные, санкционированные блага по установленным ценам. Ароматические свечи, добавку пудинга и отремонтированные гребни – если и когда они были в наличии. А вот наличные баллы могут купить вам любое и любого, надо было только сойтись в цене.

– Предлагаю вам употребить новообретенное богатство с пользой и вложить в предварительный заказ на линолеум, – сказал префект Циан. – Это очень помогло бы в наших усилиях выполнить производственный план. С учетом того, что все баллы со смертью обнуляются, это было бы мудро.

И он посмотрел на нас с Джейн.

Поскольку нам нечего больше было сказать, мы поблагодарили их за мудрый совет и самого Манселла за его добрые слова и руководство, затем вышли из Палаты Совета на площадь.

– Ооох, – вздохнул Томмо. Маленькая группа людей слонялась у статуи, глядя на нас. – Будет жарко.

– Дай, угадаю, – сказала Джейн, – эти двадцать-тридцать человек желают стать богаче на сотню баллов наликом.

– Да. Много людей, которых надо убедить, что я выплачу долг. Ко времени утренней каши я буду малость помят. Сдается, де Мальва обыграл меня по всем статьям. Пожелайте мне удачи.

Он зашагал к группе ожидавших.

– Всем привет! – весело сказал он. – Дорога ухабиста, но нет ничего, с чем бы мы не справились…

Мы оставили его и пошли по площади.

– Хорошо, что ты вспомнила о Правиле о Свободе слова, – сказал я.

– Какое такое Правило? – переспросила Джейн. – Я выдумала его. Ни один префект не может помнить всех Правил – кроме того, я уверена, что они сами так поступают постоянно.

Она зевнула:

– Я иду домой, чтобы выспаться как следует. Нынешний день был долгий, а завтрашний может быть еще дольше – или резко закончится, если Гуммигут удастся поддержать обвинение.

– Как думаешь, не сделать ли нам ноги прямо сейчас? – спросил я. – На всякий случай?

– Нет, – ответила Джейн. – Держись, Эдди, мы не можем выиграть эту битву извне. Если нас приговорят к Зеленой Комнате, мы сумеем оттуда смыться. Лучше надень спортивные туфли и пакуй чемодан – на всякий случай.

Мы остановились на углу Охряной и Главной улиц и поцеловались, не задумываясь, прямо на глазах у людей, идущих по домам. Кто-то укоризненно поцокал языком, но не обладающие властью или те, чье мнение было нам важно.

– Тебе обязательно спать у Виолетты?

– Она очень разозлится, если меня не будет, – сказал я. – Так что меня и не будет.

Мы улыбнулись друг другу и, коротко обнявшись, пошли каждый своим путем.

– Я расскажу твоему отцу, – сказал мне в спину кто-то, кого я не очень хорошо знал, – и твоей жене.

– Делай свое дело, – ответил я, – а я сделаю свое.

Завтрак

Считалось, что Прежние могли видеть в ночи, причем очень хорошо. Отсутствие у нас ночного зрения считалось механизмом, обеспечивающим послушание и ограничивающим передвижение. Все прогулки должны были заканчиваться до наступления ночи, и все должны были лежать дома в постели, когда гасили свет.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Я проснулся и обнаружил рядом с собой Джейн. Солнце уже встало. Она сказала вчера, что не собиралась приходить, но все же пришла, и на сей раз не ради понятно чего и последующего разговора в объятиях друг друга, перед тем как уйти. Она тихонько скользнула в постель, и мы прильнули друг к другу, ничего не говоря и не делая, и быстро заснули.

– Доброе утро, – сказал я, ни разу прежде не бывавший в такой ситуации, находя ее странно привлекательной своей расслабляющей супружеской теплотой.

– Доброе утро, – ответила она, потянувшись под одеялом. – Судный день. Пора вставать?

Я уже слушал бой часов, так что переустановил свое внутреннее время.

– Без четырнадцати минут семь, – сказал я.

– Я столкнулась с Мэл по дороге домой. – Она приподнялась, подперев голову рукой. – Кальвадос хочет, чтобы она переехала в Изумрудный город и стала его домашней прислугой.

– Быстро сработало.

– Мелани времени даром не теряет.

Хотя Национальная Служба запрещала своим оперативникам заводить связи с Серыми, Правила подогнали так, чтобы домашние слуги, горничные и фитнес-инструкторы могли сопровождать оперативников на дружеских встречах Национальной Службы. Она по сути стала бы его женой, но без фамилии и законного статуса.

– Она спросила, хотим ли мы, чтобы она приняла предложение.

– Это было бы полезно. Мы получили бы сторонника и контакт в Изумрудном городе. Но решение за ней.

Джейн кивнула:

Я сказала ей то же самое, и она ответила, что поедет.

Мы вместе приняли душ – тоже впервые – и спустились, вниз. Я подумал, что папа слышал, как Джейн пришла или знал, что она здесь, поскольку для завтрака были поставлены три прибора. И еще впервые он заметил, что у меня перевязан палец.

– Не порез, – сказал я в ответ на его вопрос. – Мать была права, когда говорила, что перчатки делают нас не видимыми для лебедей.

– Я… не хочу больше ничего знать. Как ты, Джейн?

– Очень хорошо, спасибо, господин Бурый, – ответила она, выгребая себе на тарелку два яйца и наливая чашку теплой муть-воды с привкусом яблока с корицей.

– Надеюсь, вы оба знаете, что делаете, – сказал папа. – Даже без учета вашего Красно/Зеленого комплиментарного видения, ты теперь женат на будущем Главном префекте, Эдди, и ты можешь быть подвергнут «неконкретизированному шинкованию» по приказу Совета, если кто-то увидит вас вместе.

У нас не было времени на обсуждение старых Правил касательно обовоществленных наказаний, поскольку к нам присоединились господин Бакстер и Гарри, и разговор пошел более свободно. Мы узнали, что Гарри проводит большую часть дня за чтением, резьбой по дереву и решением кроссвордов на последней странице «Спектра».

– Их явно копировали с до-Явленческих списков головоломок, – заметил папа. – Там много слов, которые больше не используются.

– Я выяснял значение по подсказкам, – сказал Гарри. – «Попугай» скорее всего был видом птицы, «жюри» – группа людей, дающих тебе совет, и «равенство» – слово, подразумевающее, что все люди равны, видимо, относится к группе одинакового оттенка и зрительного дара.

– Как твоя азбука Морзе? – спросил Бакстер. Гарри упражнялся в скорости передачи, поскольку начитка сказок кодом Морзе требовала скорости набора быстрее врожденной, и он надеялся заменить «Ренфрю из Конной полиции» чем-нибудь поинтереснее.

– Отлично, – ответил он, – пока еще не то чтобы в темпе речи, но я приближаюсь к этому.

– И что вы будете передавать вместо Ренфрю? – поинтересовалась Джейн.

– У нас есть частная библиотека, – сказал господин Бакстер, – и мы думаем, что «Чувство и чувствительность»[30]30
  Роман Джейн Остин.


[Закрыть] может быть интересна. Архаичная и полная старинных слов и фраз и бесстыдно пре-Манселловская, но очень милая.

– Банти наверняка будет глушить передачу, – заметила Джейн.

– Не уверен, – возразил Гарри. – Это хорошее чтиво, и всем уже хочется отдохнуть от Ренфрю.

Он был прав. Эта история повторялась так часто, что уже потеряла смысл и стала просто регулярным постукиванием по радиатору, почти как дождь стучит по крыше.

– Я подобрал три кометы, – сообщил господин Бакстер, меняя предмет разговора, – по ходу нашей попытки установить даты, и могу сказать с достаточной степенью точности, что по до-Манселловскому счету времени сейчас 2803 год.

– Сейчас 00496, – сказал папа, – то есть Коллектив образовался в … 2307.

– На семьдесят лет позже, чем мы думали, – сказал я. – Что-то еще?

– Предположение, что после понедельника идет только вторник, неверно – на самом деле сегодня среда.

– Это знание вам чем-то помогает? – спросил папа.

– Пока нет, – сказала Джейн, – но со временем, надеюсь, пригодится.

Повисла короткая пауза, и я решил еще поспрашивать Человека Апокрифического.

– Если я скажу, что вчера встретился с Прежним, что бы вы ответили?

– Ты имеешь в виду, с Бандитом? Они частично Прежние. Остаточные.

– Нет, я имею в виду чистокровного Прежнего, в униформе Упавшей женщины, путешествующего при помощи неизвестной технологии.

Апокрифический Человек поднял бровь:

– Ангел? С небес, и смерть следует за ним?

– Что-то вроде.

– Так вот что случилось с теми Желтыми из Кривого Озера?

– Это можно было бы… домыслить как потенциальный сценарий.

– Хмм, – протянул он, внимательно глядя на меня, – байки я слышал, но ничего достоверного. Этот Ангел с вами разговаривал?

– Предположим, что мог бы, – сказала Джейн.

– Тогда у вас есть вопросы ко мне.

Я сделал глубокий вдох.

– Если бы я сказал, что все мы «субъекты» со штрихкодами и живем в «Резервации», что бы это для вас значило?

Он на миг задумался.

– Не так быстро. Меня прислали сюда записывать историю, но без прежнего и специального знания. Слова, которые ты используешь, архаичны, но некогда они имели значение. «Резервация» означает участок земли, сохраняемой для разного использования. «Субъекты» – это определение может относиться к людям, которые управляются одним человеком, обладающим ими или кому они обязаны своей свободой. Но это может также означать… кого-то или что-то, что представляет предмет исследования.

Бакстер помолчал минутку, затем добавил:

– Похоже, что Ангел, с которым вы встретились, говорил напрямую – если предположить, что вы с ним встретились.

– Встретились. Он думает, что мы оба мертвы.

Папа уронил на кухне чашку, и все мы подняли взгляд.

– Извините, – сказал он.

Я посмотрел на Джейн, но она отсутствующим взглядом сверлила скатерть, постукивая по столу пальцем.

– Лебеди, – продолжал я, – не из плоти и крови, это машины из алюминия, проводов и старой технологии. Вы это знали?

– Я думаю, все об этом знают, – сказал Бакстер, – или когда-то знали, но любое апокрифическое знание без права обсуждения или записи вскоре забывается. То, о чем не говорят, не задерживается в голове. Ты знаешь, что они делают?

– Они глаза Утопиакорпа-Творца, – медленно проговорил я, – чтобы точно знать, где мы. Они читают наши штрихкоды при помощи технологии, понимание которой утрачено.

Господин Бакстер посмотрел на мой забинтованный палец, затем снова на меня.

– Перчатки делают нас не видимыми для лебедей, – сказал папа, – и если перчатки запрещены Правилами, то они были написаны либо Утопиакорпом, или под его руководством.

Повисла очередная долгая пауза, пока мы все обдумывали предмет обсуждения – как будто кто-то решил смешать легенды и факты, и они оказались совместимы.

– Это либо очень тревожно, либо полет нелепой фантазии, – сказал Гарри. – Вы должны быть очень, очень осторожны.

– Мы будем, но в любом случае рискуем только мы.

– Хотелось бы, чтобы это было правдой, – покачал головой папа. – В Восточном Кармине две тысячи семьсот восемь человек, и каждый из них в опасности из-за вас. От девяностотрехлетней вдовы де Мальва до малышки Марты Серой, родившейся шесть дней назад. Из-за этого и случаются В-уведомления. Коррумпированные префекты несут очень большую ответственность за людей под их управлением. Они знают, что обязаны придерживаться Правил, поскольку в противном случае самым худшим, что может случиться, будет как раз то самое худшее – Книга Гармонии не является последней инстанцией в делах жизни и смерти. Если набат зазвучит слишком громко, за всеми нами придет Бледный Всадник. Думаю, это и случилось в Ржавом Холме.

Мы замолчали. Жизнь всегда была ходьбой по лезвию ножа. Мы просто не знали этого, ни того, что наши действия могут вызывать такие тяжелые последствия. Наверняка это осознавали и другие и предпочитали хранить молчание, оставив все идти своим чередом.

– Вот для чего мы все это делаем, – тихо сказала Джейн, – чтобы не придерживаться Правил, о которых мы знаем мало или ничего. Должен быть лучший путь, несмотря на риски.

– Твоя мать говорила так же, Эдди, – вставил отец, – и ее за это убили.

Мы с Джейн переглянулись. Пусть мы на самом деле только скользнули по поверхности, мы уже слишком глубоко копнули, чтобы остановиться. После этого мы мало разговаривали. Бакстер и Гарри сказали, что пойдут наверх почитать книгу или поиграть в версию «скрэббла», где дозволены любые слова, не просто цвета, Джейн пошла домой переодеться и потом на работу, а папа сел обновить свои записи прежде, чем открыть приемный кабинет.

Я очень медленно оделся, прикинул все три предписанных прически – с пробором направо, налево и прямым, прежде чем принял решение в пользу прямого. Затем я написал гармонический отчет для Люси и пошел выполнять мою Полезную Работу на утро. Разбирательство разбирательством, а свою ежедневную работу высокорангового Красного надо выполнять.

Патрулирование и последние проводы

Я произнес свое первое слово в возрасте двух недель и начал ходить через месяц, в рамках нормы. Я не демонстрировал какого-то неинстинктивного поведения, пока мне не исполнилось двух лет. Все началось с простого хихиканья, как рассказывал отец, и уже через месяц я проявлял чувства и изобретал метафоры. Это всегда был тревожный период для любых родителей, поскольку на базовых инстинктах можно прожить до трех-четырех лет, хотя некоторые дотягивали и до восьми – с ними было тяжело или вовсе не возможно сладить. Незачем и говорить, что таких в итоге забирала Плесень.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Теперь, когда я стал Значительным Цветом, у меня появился собственный ящик на почте, в котором для меня оставлялись особые задания. Я должен был проверять их по два-три раза в день, поскольку Совет налагал на меня новые обязанности, когда считал нужным. Позже сегодня мне придется первый раз заниматься Последними Проводами, чего я не ожидал, а в девять утра префект Циан отправил меня вместо себя в Наблюдательный пограничный обход. Он передал мне эту обязанность без лишних колебаний: это была скучная работа, которая никому не нравилась.

Я повел патруль от так называемой диспетчерской, расположенной под почтой и коммутатором, и дальше направился вниз по длинной лестнице за большой и тяжелой дверью, очень похожей на те, что закрывали вход в дозорные вышки. Эта дверь давно стояла открытой, так что технически она больше дверью не была, и вычислительный центр был единственной комнатой, до сих пор активно используемой, кроме колодца – широкой цилиндрической шахты примерно в тридцать футов шириной, наполовину заполненной водой. Некогда комната имела выходы наружу через две двери в потолке, отъезжавшие в сторону, но они были закрыты давным-давно и, как я догадывался, застроены сверху рядом домов. Я прошел вдоль коридора, освещенного светилками, встроенными в бетонные стены, – показатель их до-Явленческого происхождения.

Комната была восьмиугольной, вдоль стен стояли остатки столов, на которых в свое время располагалась какая-то старая техника, поскольку из кабельных каналов в бетоне торчали провода.

Здесь было мало того, что могло бы указывать на изначальное предназначение комнаты – разве что Пограничный Патруль всегда управлялся из подземного комплекса, если таковой был, что приводило к мысли, что зачем-то он проводился во времена еще Прежних и поддерживался как древняя традиция.

Патруль проходил без особых приключений: небольшой разрыв в ограде из цеплючей ежевики в секторе Дельта, вероятно оставленный глиптодоном или шерстистым носорогом, треск на телефонной линии в Собачьем секторе и тот самый Прыкажник, которого мы видели просящим пропитания, и вода в секторе А. Никаких следов Бандитки, которую мы видели вчера, и как только патруль был закончен, я вышел, моргая, на солнечный свет, снял форму патрульного и отнес в ратушу для чистки, что в контексте того, что я теперь знал, означало «сдал-забыл». Мои первые Последние Проводы начинались через час, так что я уселся на скамью, откуда мог следить за почтой, а меня самого видно не было. Каждые десять минут или около того господин Бальзамин или госпожа Гуммигут заглядывали проверять – нет ли новых сообщений по определенному поводу, и когда они выходили, в руке у них, как правило, была зажата бумажка. Я прекрасно знал, что было в этих сообщениях: никакого следа тех Желтых в Малиналии не обнаружено.

Без десяти одиннадцать я отправился к господину Рози в красную часть города. Ему было за семьдесят, и, хотя он не имел никаких опасных для жизни заболеваний, которые могли бы повлечь за собой приказ на оплесневение, физически он состарился.

– Мои колени здорово скрипят, – сказал он, когда я обнаружил его одного в гостиной и представился ему, – и я в общем-то обуза, мертвый груз, который город не может позволить себе тащить.

Комната была вычищена, его немногие личные пожитки лежали на столе, обернутые в коричневую бумагу и перевязанные бечевкой, готовые к традиционной утилизации – эти символы жизни оставляли в ратуше на столе для обмена во время обеда, чтобы ими воспользовались другие.

– Пятьдесят пять лет непоколебимо верного служения Коллективу, насколько я слышал, – ответил я мягким, утешающим голосом, чего требовал долг Последних Проводов.

– Да, – спокойно сказал он, – Главный префект упомянул меня за завтраком, когда я две недели назад ушел в отставку, очень мило с его стороны. Он не вспомнил моего имени и назвал меня «тем парнем, что делает чатни», в общем, намерение было в целом хорошим, но исполнено без сочувствия и интереса. Сколько тебе лет?

– Двадцать.

– Ты женат?

– Да.

– Ты ее любишь?

– Нет.

– Брак по расчету?

Я кивнул.

– Я тоже был женат по расчету. У нас были требуемые Коллективом дети, но все остальное время мы почти не разговаривали. Моя дочь Фелисити умерла, ты знаешь, сказали, что она утонула, но я никогда в это не верил. Я искал утешения среди резаных овощей, приправ и уксуса. Я делал чатни из всего – фасоли, свеклы, лука. Честно говоря, я пускал в дело все, что росло. И у меня получалось хорошо. Знаешь, сколько в целом я приготовил за карьеру?

– Скажите.

– Двадцать семь тысяч шестьсот восемь банок.

– Это много чатни.

– Да, – сказал он, – и знаешь что?

– Что?

– Я даже не люблю чатни. Терпеть не могу. У меня от него крапивница. Я предпочитаю мед и варенье.

Он впервые поднял на меня взгляд – его глаза были огромными, полными чувства потери.

– Как думаешь, жизнь, потраченная на чатни, прожита впустую?

– Коллектив… всех равно ценит, и все вносят свою лепту в общую гармонию.

– Да, – сказал он, – я часто такое слышал. Может, слишком часто. Я даже ни разу не покидал город, знаешь ли. Я бы хотел хоть раз съездить в Гранат.

– Посмотреть на Цветной Сад или Плохо Нарисованную Карту? – спросил я. Или Последнего Кролика, Мемориал Оза?

– Нет, – грустно произнес господин Рози. – Я хотел нацветоваться лучшим зеленым, какой только можно купить за чатни, а затем пойти посмотреть на Новых Бандитских Плясунов. Мужиков.

– Я не уверен, что они вообще существуют. Любого пола.

– Я знаю, но мечтать не вредно. Ну что, пойдем? Мне кажется, очередникам не терпится въехать.

Я помог ему встать и спуститься по лестнице вниз, где снаружи уже ждала, сидя на коробках, какая-то семья, готовая занять его пустой дом. Они не смотрели на него, когда мы проходили мимо, просто вошли внутрь, как только мы вышли.

– Это был хороший дом, – сказал он, покидая его в последний раз.

Зеленая Комната располагалась поодаль от города, по традиции на другой стороне от стадионов и поближе к переработочному цеху – для удобства. По дороге мистер Рози тихонько болтал, в основном о рецептах чатни, как лучше отваривать картошку, выражал разочарование, что никто не продолжит его дела и даже никто не заинтересован в его обширной книге рецептов, собранных за пятьдесят лет. Он крепко зажал ее под мышкой, решив, что она погибнет вместе с ним.

Зеленая Комната представляла собой многогранный купол из перекрывающихся треугольников, окруженный круглой стеной. Внутри стены травяной газон испещряли маленькие таблички с написанными мелом именами недавно ушедших – на вечную память или до очередного ливня.

Господин Рози порылся в кармане пиджака, затем протянул мне свою балловую книжку, чтобы данные о нем могли быть занесены в городской регистр Рождений и Смертей. Он накопил за жизнь всего восемь тысяч баллов, которые он двумя днями раньше перевел своей оставшейся дочери, зарезервировав традиционные двести пятьдесят для покрытия административных пошлин и на чаевые переработчикам. Я открыл ворота, и мы пошли по дорожке к дверям, выкрашенным в мягкий эйфорический зеленый, придающий решительности тем, чья уверенность пошатнулась, чтобы они не повернули назад.

– От имени префектов и горожан нынешнего и будущего Восточного Кармина мы благодарим вас за вашу долгую и славную службу, вашу беззаветную преданность долгу и непоколебимое соблюдение Правил, которым вы следовали неустанно и безупречно. Мы благодарим вас за то, что не стали тянуть оставшееся вам время, чтобы не стать обузой для Коллектива, и за то, что уступили ваше место другим. Ваша жизнь была прожита хорошо и послужит примером и вдохновением для других, чем вы можете по праву гордиться.

Я заучил эту стандартную речь наизусть. Она была рассчитана по времени так, чтобы завершиться, когда человек дойдет до двери в Зеленую Комнату. Но господин Рози шел медленно, опираясь на палочку, и миновал только две трети пути, когда я закончил. Возможно, мне следовало говорить медленнее, не знаю. Я в первый раз это делал. Он подошел к двери, остановился и повернулся ко мне.

– Спасибо, что проводил, – улыбнулся он. – Подождешь, пока я не уйду?

– Подожду.

Он протянул мне руку, и я крепко ее пожал. На глаза мои набежали слезы, не потому, что я хорошо его знал или буду о нем тосковать, но из-за той легкости, с которой он отдал все, что имел, чтобы помочь Коллективу, которому было на него наплевать. Он посмотрел на дверь, потом на меня:

– Та хрень, которую ты только что нес, – ты веришь хоть одному слову?

Я был захвачен врасплох такой переменой в поведении.

– Конечно, – твердо отчеканил я, – мы все ветки, листья и корни одного дерева, абсолютно все важны для…

– Нет, правда, – перебил он, – правда веришь?

Он в упор уставился на меня. Я подумал, что он хочет, чтобы я дал ему кое-что ценное, что он мог бы взять с собой в Зеленую Комнату, – правду.

– Вообще, – сказал я, – нет. Ни единому слову.

– Вот и я, – ответил господин Рози, – но я все равно ухожу; наслушался я такого, с меня хватит. Передашь префектам, что я послал их на хрен?

– Честно говоря, вряд ли.

– Очень разумно, – сказал он, – но смысл ты понял, и хотя бы кто-то будет знать мои мысли прежде, чем их у меня не останется.

Он улыбнулся, отдал мне свою ложку – маленькую серебряную десертную с индексом SY6, – затем повернулся, открыл дверь в Зеленую Комнату и зашел внутрь. Повисла пауза, пока он нащупывал путь к центральному ложу, затем послышался металлический звук, когда он потянул за рычаг, открывающий шторки, и комнату заполнил свет, приобретая смертельный оттенок зеленого. Потом была тишина, затем несколько охов и ахов, когда зеленый дал ему ощущение идеального самочувствия, а дальше чувства господина Рози сменились радостью, удовольствием и, наконец, восторгом. Я слушал его стоны, пока усиливающиеся каскадные волны глубокого наслаждения проходили сквозь его старое изношенное тело. Когда звуки прекратились, я выждал установленные двадцать минут, закрыл шторки внешним рычагом и вызвал переработчиков забрать тело.

Совершенно расстроенный своими первыми Последними Проводами, я решил не идти на ланч в общественную столовую, так что отписался от присутствия и вместо этого направился в «Упавшего человека», где нашел в углу Томмо, который что-то строчил в блокноте. Он поднял сильно распухшую физиономию и улыбнулся. Донаторы ложек не обрадовались тому, что их надули с баллами. Им обещали наличность, и они хотели именно ее. Я сел напротив него и заказал чашку теплой муть-воды с толикой глины и резаными листьями одуванчика.

– Всем говорю, что с лестницы упал, – сказал он. – Дважды. И если я не найду три тысячи наликом к этой же дате через месяц, меня найдут лицом вниз в каком-нибудь болоте или я утону в душе при необъяснимом несчастном случае. И как мы найдем эти деньги, Эд?

– Не мы, а ты. Я тут ни при чем. И сейчас наличность меня беспокоит меньше всего. У меня суд в полдень, и если нас с Джейн признают виновными, то мы закончим в Зеленой Комнате.

– Я все еще могу успеть сделать несколько снимков Джейн, если она готова, но время поджимает, так что нам надо быть в студии к одиннадцати.

Я ожег его взглядом.

– Ладно, ладно, – пошел на попятную Томмо, – я просто предложил.

– Есть какие-нибудь новости от поисковой партии? – спросил я, подмешивая второсортное козье молоко к моей муть-воде.

– Они вышли на рассвете. Дейзи взяла двух велосипедистов и гонщиков, чтобы члены отряда могли примчаться с новостями, как только что-то будет.

– И?

– Они нашли «форд» Желтых, но больше никого, на зов и свист никто не ответил. Они снова пошлют гонщика с известием, если будут новости. – Он на миг замолчал. – Их ведь не будет, да?

– Да. Что ты делаешь? – спросил я, когда он снова начал что-то записывать в блокноте.

– Пишу первую свою статью для «Меркурия Восточного Кармина». Как звучит: «Признанные виновными Эдди де Мальва и Джейн Мятлик приняли известие как должно всем добрым жителям, признав свой приговор с мужеством и отвагой, и поблагодарив префектов за их справедливость и усердие, с благодарностью отправились в Зеленую Комнату бодрым шагом, высоко держа голову».

– Больше спасибо, Томмо.

– Какой бы вариант ты предпочел? Есть еще: «Эдди и Джейн расплакались как дети, услышав приговор, затем их пришлось связать, пришить веки так, чтобы глаза были открыты, а затем отволочь к Зеленой Комнате и забросить внутрь»?

– А как насчет «признаны невиновными»?

– О, – уставился он на свои заметки, – а такое возможно?

Вскоре после этого я заглянул в магазин «Жизнь Мечты», но Джейн там не оказалось, так что я пошел домой переодеться в мой лучший Официальный № 1, чтобы выглядеть на суде как можно приличнее.