Текст книги "Рэдсайдская история"

Автор книги: Джаспер Ффорде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Томмо Киноварный

Семейство Киноварных лидировало в торговле малиновым пигментом до нелегального ценового сговора, который привел к их падению и сделал ужасно нежелательными на брачном рынке. Когда у Киноварных не осталось иного выбора, кроме как браки с Серыми, семья перестала существовать. Попав в Серую зону, все падшие цвета становились равными – пока кто-нибудь не заключит брак с повышением цвета и не начнет все сначала.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Мы припарковали «форд» возле мастерской Смотрителя и выбрались наружу. Пока Карлос проверял машину после поездки и записывал пробег в журнал, я осмотрелся. Гараж любого Смотрителя – не только Фанданго – был диковинным собранием списанной старой техники, чем он сильно напоминал «Музей Того, Что Было» в Кобальте. В том городке было два «форда» модели «Т» – первый для общего пользования, а второй для охоты на шаровые молнии: сзади на нем был установлен арбалет, заряженный медным гарпуном, при выстреле тащившим за собой провода заземления. Обе машины как минимум на тысячу лет пережили свой расчетный срок службы, и их так часто ремонтировали, что они лишь отдаленно походили на первоначальный «форд» – мы это знали, поскольку к стене было пришпилено фото.

Также в большой мастерской был пресс, токарный станок и фрезерный станок, все работавшие от списанного Вечнодвижа, который крутил блоки и передачи на вале над головой. Считалось, что Вечнодвиж вырабатывал электричество для фонаря центральной улицы, в котором угольные стержни создавали дугу чисто-белого яркого света, но никто точно не знал, поскольку генераторная была заперта, а ключа ни у кого не было.

Но куда более интересной вещью в гараже Фанданго была его гордость и радость: гиробайк, заявка Восточного Кармина на аккумуляторную спринтерскую гонку Ярмарки Бесправилья. Гиробайк был красиво собран вручную самим Карлосом и представлял собой двухколесное движущееся средство с шинами в фут шириной, низким одиночным сиденьем и короткими толстыми наклоненными вниз рукоятками внутри закрытого обтекателя.

Вести байк должна была Джейн, но поскольку наше будущее было неопределенным, ей искали замену. Амелия Киноварная – двоюродная сестра Томмо – служила Помощницей Смотрителя под руководством Фанданго и, гоняя на байке во время многочисленных испытаний, была второй по скорости на велодроме Восточного Кармина.

– У нас есть шансы? – спросил я.

– Технически у нас хороший байк, – ответил Карлос, положив руку на гладкий, полированный черно-стальной бок машины, – но придется побить Джейми «Бешеную Суку» Можжевелли, которая будет гонять за Зеленый Сектор, а это будет трудно.

– Трудно или невозможно?

– Где-то посередине. Но у нас все же есть фора: большинство команд запасают энергию байков в шести маховиках, но я втиснул еще два. Приходится чуть дольше разгоняться до полной скорости, и компенсационные механизмы для безопасного поворота посложнее, но это должно помочь.

– Гораздо важнее, – сказала Амелия, которая тоже присутствовала, – чтобы вела его именно Джейн. Я гоняю быстро, но не как она.

– Я просил де Мальву отложить разбирательство вашего дела, – добавил Фанданго, – но он сказал, что Гуммигутиха не уступит.

– Она не фанатка гонок.

– Я слышал. Сегодня после обеда будет встреча, чтобы утрясти планы нашей команды на этот год – ты когда-нибудь состязался на Ярмарке?

– Мой оттенок горчичного взял в прошлом году второе место, – ответил я, – но сам я там не был, просто передал цифрами по телеграфу: 33–71–67. Боюсь, пока Ярмарка не введет дисциплины «улучшенные методы организации очередей», мне незачем участвовать.

Вошел Томмо, поздоровался с нами и присоединился к разговору:

– Если хочешь выступать на Ярмарке, ты всегда можешь организовать команду на соревнование «как много людей может набиться в шкаф предписанного размера». Я уверен, что в этой дыре найдется достаточно идиотов.

– Не думаю, что мы будем конкурентоспособны, – сказала Амелия. – Набивание гардероба давно уже достигло предела, так что этот конкурс действительно зажился.

– Зеленые все еще участвуют, – добавил Томмо, – и часто проводят всю Ярмарку запертыми в шкафу предписанного размера. Бывают и смертельные случаи, а также ходят неподтвержденные, но все же бесспорно смачные слухи о каннибализме.

Я был бы не прочь подольше поторчать в мастерской, но мы с Томмо вообще-то пришли сюда взять пару тяпок. Хотя мы не нисходили до земледелия, борьба с наступлением вредоносных чужеродных видов считалась уделом высших хроматийцев. Мы отметили в журнале, что взяли инструменты, и выступили в направлении Восточных ворот.

– Эй, Эдди, угадай что?

– Ты собираешься с настоящего момента вести честную и безупречную жизнь и отречься от всех своих интриг и дурного поведения?

– Еще чего. Давай еще раз.

– Ты вызвался стать декоративным отшельником города?

– Что? Нет. Я получил работу редактора и фотографа в «Меркурии Восточного Кармина» после убытия Северуса.

Он казался довольным собой, поскольку урвал лакомый кусочек – можно совать нос повсюду. Но, с другой стороны, напиши что-то не то, и обеднеешь на несколько сотен баллов, а в худшем случае пойдешь на Перезагрузку. Благоразумные редакторы газет освещают проблемы с урожаем, повторяют слова Манселла, перепечатывают речи префектов и торжественно публикуют впечатляющие, но полностью вымышленные производственные показатели города.

– Понятно, – сказал я, поскольку судьба прежнего редактора меня не радовала, – и, полагаю, это значит, что тебя не привлекут вместе со мной и Джейн к разбирательству фиаско в Верхнем Шафране?

– Верно думаешь. Госпожа Гуммигут согласилась снять с меня все обвинения взамен на детальную статью в «Меркурии» по поводу того, что Желтые намного лучше, чем все думают, – специально отметив их кристальную честность, приверженность процедуре и открытость. От меня хотят, чтобы я вел репортаж с судебного разбирательства: показания, защита, обвинение, наказание, все такое. Я буду наблюдать с мест для публики.

– Значит, Салли Гуммигут отпустила тебя? Чрезвычайно великодушно с ее стороны.

– Не совсем чтобы так, – весело отмахнулся он. – Меня – как бы это сказать – оставили на черный день.

– Есть ли что-то, чего ты не сделал бы ради своего успеха? – спросил я, поскольку ни для кого не было секретом, что Салли почти регулярно использовала Томмо в постели, и это служило еще одной причиной ему ни на йоту не доверять.

– С меня сняли все обвинения, и теперь я редактор «Меркурия». Прикинь сам.

– Думаю, Виолетта тоже увильнет от разбирательства, раз у нее папаша Главный префект.

– А ты не слышал? Было установлено, что Виолетта «вне всякого сомнения» непричастна к смерти Кортленда. Она была оправдана во всех проступках, получила статус «расстроенного свидетеля, нуждающегося в сочувствии» и освобождена от работы на неделю.

– Неудивительно, – сказал я.

– Ага, – согласился Томмо, – и поскольку у Виолетты нет работы, от которой ее можно освободить, ей выдали компенсацию наличными.

– Ясно.

Мы прошли мимо цветоразборочной, зернохранилища и наблюдательной вышки и вскоре достигли границы городка, высокой дамбы со рвом, окружавшей город и увенчанной оборонительной изгородью из цеплючей ежевики, плотоядного растения, которое душит жертву, пока та не умрет с голоду или от усталости, а затем питается продуктами разложения, пока те впитываются в землю. Цеплючая ежевика не давала проникнуть внутрь большинству животных, кроме прыгучих козлов, которые ее легко перепрыгивали, а также наземных ленивцев и слонов – они просто проламывались сквозь нее.

– Мое первое назначение на Полезную Работу заключалось в том, что я сливал ненужный жир на корни этих колючек, – сказал Томмо, – и тогда я уже не особо нравился префектам.

– Моя первая Полезная Работа состояла в разрезании списанных перчаток города, чтобы использовать их на набивку игрушек и для лоскутных одеял, – ответил я.

Несмотря на запрет носить перчатки, их производство поддерживалось на предписанном уровне. Складировать их было бы непрактично, потому их пускали на переработку почти сразу же, как привозили в город.

– А ты никогда не пробовал их надевать? – спросил Томмо. – Ну, чисто по приколу?

– Возможно.

– Ну ты смелый. Я слышал, что в прошлом месяце Банти Горчичную застукали за ношением перчаток, – добавил он, – когда она подстригала колючки. Я думаю, что разбирательство по ее делу будет на разогреве перед вашим. Она соскочит, будучи Желтой, да еще при председательстве Бальзамина. Это будет то еще зрелище – перед вами еще шесть правонарушений. Я буду разносить напитки в перерыве и сдавать диванные подушки напрокат почасово. Дисциплинарные дела всегда популярны и дают возможность подзаработать несколько баллов.

Мы вышли из городка по подземному туннелю, проходившему под крутым земляным валом и закрытому с дальнего конца тяжелой деревянной дверью, затем сняли наши цветовые кружки и положили их в камеру хранения, поскольку Бандиты славились тем, что похищали ради выкупа людей высших оттенков. Но, как и с большинством страшилок, подтверждений этому, считай, не было. По пути из города я начинал ощущать неуловимое облегчение, словно с моих плеч сняли груз. Бывало, хотелось просто уйти и никогда не возвращаться, и будь что будет. Для этого был даже термин – ушельничество, – но глупая мысль об этой авантюре вскоре заглохла на корню от размышлений о множестве настоящих опасностей, ожидавших беспечного путника за пределами комфорта и безопасности города. Люди и правда пропадали – и в порядочном количестве, если судить по упоминаниям в «Спектре», – но невозможно сказать, были ли это случаи ушельничества или результат встречи с чем-то пострашнее – вроде тварей, ночи, незащищенности, голода или даже мифического Бледного Всадника[6]6
  Явная аллюзия на «Апокалипсис»: «и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными». (Откр. 6:7–8)


[Закрыть], за которым всегда следует смерть.

Мы ослабили наши галстуки и вытащили рубашки из-под эластичных поясов в знак тихого протеста и направились прочь от города, в то же время стараясь не выйти за круг камней, обозначавших Внешние маркеры, поскольку для этого требовалось разрешение префектов, а у нас его не было.

– Вот он, вражина, – Томмо указал на одного из чужаков, которых мы должны были уничтожить.

Рододендрон медленно распространялся по земле очень давно, и моей задачей, как Главы Истребления чужеродных видов, было удостовериться, чтобы они – как и прочие вторженцы – не закрепились нигде в пределах города. Мы быстро выкорчевали его. Он был небольшим, едва ли росток, для неопытного взгляда пока немногим хуже сорняка.

– На самом деле, – продолжал Томмо, пока мы осматривали землю в поисках других побегов, – я пошел на работу в «Меркурий» не для того, чтобы писать дутую ерунду для префектов. Мне интереснее фотографировать. Северус научил меня пользоваться камерой и проявочной, прежде чем уехал – думаю, я уже приноровился к этому.

Он показал мне фото Дейзи Кармазин перед библиотекой.

– У меня достаточно химикатов, чтобы покрыть четыре стеклянных пластинки и делать тридцать бумажных отпечатков в месяц, и это заставляет меня думать вот о чем – как считаешь, у тебя получится уговорить Джейн позировать мне без одежды?

– Зачем?

– Рыночные исследования показали мне, что голое фото Джейн будет очень популярным; двадцать шесть горожан уже готовы платить по пять баллов, чтобы посмотреть, по восемнадцать – чтобы взять фото напрокат на вечер, и я охотно поделюсь прибылью с Джейн – и с тобой, естественно, за устройство сделки.

– Да если спуститься к берегу в любой день недели, можно досыта насмотреться на голые тела, в том числе и на Джейн. С чего платить за фото того, что можешь увидеть даром?

– Это другое, – возразил он, – это касается страсти. Все читают «Очень Пикантную Историю» в «Спектре», поодиночке или с кем-то особенным – это то же самое, хотя будет куда лучше, если Джейн сможет выступить в «соблазнительном образе».

– Соблазнительном образе?

– Да, или в позе «дерзкого кокетства».

– Шутишь?

– Вовсе нет. Я считаю, что это может быть очень выгодным делом, и я удивлен, что никому прежде такого в голову не приходило.

– Думаю, – сказал я, – Джейн в ответ даст тебе в глаз, а потом двинет промеж ног.

– Я тоже так подумал, – ответил Томмо, – потому и прошу тебя стать посредником, прямо кусок от сердца отрываю.

– Сам спрашивай, и пусть тебе повезет хоть кому это впарить.

– Клифтон Серый и Софи Ляпис-Лазурь ухватились за свой шанс, и я уже продал по три карточки каждого. Клифтон действительно въехал в это дело, поскольку он, почитай, самый видный красавчик в городе. Он сменил «соблазнительный образ» на «брутально-волевой». Могу понять, почему Виолетта выбрала его как приватного Серого. Хочешь глянуть?

– Нет, спасибо, и кстати, я не уверен, что префекты благосклонно посмотрят на твой проектик.

– Ты удивишься. Лично префект Смородини уже спросил, не смог бы я снять обеих моделей вместе, стоящих в дерзновенной близости.

– Это что за шум?

Мы спрятались за старой телефонной будкой, наполовину ушедшей в землю. Годы коррозии превратили железо в тонкую ржавую паутину; чихнешь – и оно осыплется хлопьями. Мы нервно переглядывались, пока не услышали знакомый свист хвоста зебры.

Тихо продвинувшись вперед сквозь мелкий кустарник, мы увидели группку штрих-зебр, с кодом из полосок. Их было чуть больше полудюжины, они нас не видели, так что я быстро шепотом прочел их коды, которые Томмо записал в тетрадку.

– Средняя, широкая, толстая, жирная, тонкая, тонкая, средняя, тонкая, жирная, широкая, средняя, тонкая, жирная, широкая…

Оставив зебр, мы перевели коды в цифры, а затем провели вычисление контрольной суммы, чтобы проверить, верно ли мы прочли код, и спустя десять минут сложения и умножения все цифры сошлись. Успели как раз вовремя – зебр спугнул какой-то шум, и они быстро исчезли в облаке пыли. Мы сели и сверились с нашим дневником опознавания животных, чтобы понять, не видели ли мы их раньше.

– Я записывал пять из этих таксонов раньше, – задумчиво сказал Томмо, – но остальные жеребята – двухлетки, если ты прочел код верно до последнего штриха.

Таксонометрические номера животных упоминались в Правилах, так что их можно было легально и безнаказанно продавать, менять, изучать и сличать. Крутые отслеживатели животных собирали номера мегафауны – гигантских ленивцев, слонов, шерстистых носорогов и прочих, – но это было хобби, которым можно было заниматься и дома, в безопасности, просто записывая коды крыс, тараканов, домашних ленивцев и поссумов.

– Мы можем продать или поменяться номерами новичков, но остальные, боюсь, хорошо известны – в Гранате есть магазин, торгующий номерами, и все зебры давно учтены.

Короткое возбуждение угасло, мы сунули записные книжки в карманы и пошли своим путем дальше.

– Ты никогда не думал, почему у всего есть штрихкод? – спросил я.

Томмо посмотрел на меня и поднял бровь.

– А зачем тебе? Не у всего обязательно должна быть причина или объяснение – разве жизнь недостаточно гнусна без тайн и непоняток, отвлекающих нас от счастья? Когда я узнал, как работает радуга, это не улучшило моей жизни, и дополнительные знания о зоологических штрихкодах не улучшат.

– Подожди, ты знаешь, как работает радуга?

Было хорошо известно, что одна и та же полоса цвета в небе по-разному видна людям с разным цветовым даром; предполагалось, что у радуги шесть цветов, но высшие Пурпурные говорили, что семь.

Томмо пожал плечами:

– Вроде того. Люси объяснила. Что-то связанное со светом и каплями воды. Я не совсем разобрался в деталях. Но смысл в том, что это знание не изменит твоей жизни – а если изменит, то это, скорее всего, нечто такое, чего лучше было не знать. По мне, лучше быть счастливым дураком, чем мертвым экспертом.

– То есть тебе нравится быть счастливым дураком?

– Пока этот вариант показал себя выгодным.

Я посмотрел на отросший ноготь моего указательного пальца, на уникальный набор полосок, выросший из ногтевого ложа. Человеческие штрихкоды пока были нечитаемы, но тоже считались таксонными – оттуда и название «указательный палец». Эти линии были очень тонкими, их было вдвое больше, чем в стандартном коде. Куда больше информации. Я как-то раз пытался расшифровывать их и получил тридцатишестизначное число, не поддававшееся декодировке. Томмо показал мне свой – в какой-то момент жизни он повредил ноготь, линии распались и теперь росли пунктиром.

– У меня нет кода, – ухмыльнулся он, – так что меня не посчитаешь. Но говоря серьезно – если ты будешь знать, откуда взялся Упавший человек, это ни на йоту не поможет ни мне, ни тебе.

Он сказал так потому, что мы пришли к точке, где более десяти лет назад неожиданно грянулся оземь какой-то человек.

Упавший человек

Хроматация построена на обломках мира, который принадлежал другому виду человека, известному как Homo ambitiosus, или, проще говоря, Прежним. Они были высоки, видели в полном спектре и страдали от гнева, корыстолюбия и алчности. Мало известно о Том, Что Случилось, но считалось, что это был какой-то конфликт, поскольку после него остались обломки боевых машин.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Останки Упавшего человека окружала низкая стена около сорока футов в диаметре, пространство внутри содержалось в строгом порядке колонией очаровательных пухленьких и очень трудолюбивых морских свинок – обычное решение для постоянной недорогой стрижки травы.

Мы присели на низкую ограду отдохнуть, поскольку разгорелся день и было жарко как в духовке; даже мухи обленились и заскучали. Хотя работа была серьезная, выдергивать побеги рододендрона не очень-то весело, так что если мы впишем с десяток выкорчеванных в журнал инвазивных чужеродных видов, то и ладно. Я радовался, что в этих краях было мало горькочавки и математихи; в Нефрите была целая команда Зеленых, которая почти только ими и занималась.

Мы немного посидели в тишине.

– Как получилось, что такое хоть чуточку не повлияло на твою жизнь? – спросил я, показывая на Упавшего человека и на все неотвеченные вопросы, связанные с его существованием. Никто не знал, ни откуда он взялся, ни при помощи какого механизма прилетел. Только две вещи были известны точно – он появился буквально за ночь тринадцать лет назад, и еще его имя: Мартин Бейкер[7]7
  Мартин-Бейкер Эйркрафт – британский производитель кресел для летательных аппаратов, один из пионеров разработки и создания катапультных кресел.


[Закрыть], как было написано на его металлическом сиденье. Фамилия Бейкер[8]8
  Baker – пекарь (англ.).


[Закрыть] не обозначала никакого цвета, так что он либо и правда был пекарем – что вряд ли, – либо был из Национальной Службы Цвета, что тоже вряд ли, поскольку на его униформе нигде не было разноцветного бейджа. В Книге Манселла ничего не говорилось о людях, падавших с неба в металлических креслах, потому Совет официально квалифицировал его как апокрифика – то есть его существование следовало игнорировать. Вообще-то и ограды вокруг него не должно было быть, поскольку формально нечего было огораживать, но иногда полезно знать, о чем не следует говорить. Упавший человек существовал, но лишь ради обозначения контекста, в котором его не было.

– Знание, которое не приносит блага обществу, должно быть забыто, – сказал Томмо, механически цитируя Нашего Манселла, чтобы не затрагивать опасных тем. – Поиск ответов на неизвестные вопросы отвлекает добрых жителей от величия общественного долга. Прежние поступали плохо, Эдди, и они вымерли во время Того, Что Случилось в результате разлада и несчастий. Путь Манселла воспевает разобщенность. Каждый знает свое место и восхваляет привносимые ею стабильность и гармонию. Ты хочешь закончить как Бандит – тупой, дикий и лишенный всех социальных прелестей?

– Бесконечное повторение не делает неправильное правильным, – сказал я, – и я не убежден, что знание обязательно ведет к расколу общества.

Упавший человек и его сломанное кресло уже наполовину ушли в землю, частично покрылись лишайником, и маленький ясень пророс в одном углу кресла. Его шлем и ботинки выгорели от солнца, но в целом не были повреждены, некоторые торчавшие наружу части скелета из-за погодных условий рассыпались прахом. Кресло, обитое заклепками ящикоподобное сооружение, некогда покрашенное, как говорили, в оливково-зеленый цвет, было украшено баллонами и трубками и частично расплющилось от падения; было видно, как его покорежило от удара, наверняка сильного. Хотя казалось, что оно упало с большой высоты, никто не знал и не пытался выяснить, откуда взялись и человек, и кресло. Даже Люси Охристая, у которой не было недостатка в гипотезах для чего бы то ни было, не нашла убедительного объяснения его возможной цели или происхождения.

– Я думаю, что главным вопросом по поводу Упавшего человека является не откуда он взялся, а почему никто не хочет об этом узнать, – сказал я.

– Я бы на твоем месте попридержал этот вопрос при себе, – ответил Томмо, – а если узнаешь, то сделай одолжение – мне не рассказывай. Я действительно ничего не хочу об этом знать, а если бы ты понимал, что для тебя хорошо, то и ты не захотел бы.

Словно подчеркивая свое презрение к тому, чего он не желал понимать, Томмо взял камень и изо всех сил запустил его в Упавшего человека. Он на удивление метко попал. Раздался громкий треск, послышался свистящий звук, показался дым, и с глухим ревом задняя часть кресла выдала две струи красного огня в шесть футов длиной, и в какую-то долю секунды кресло вырвалось из земли и поехало вперед на незримой тяге, разгоняя перепуганных морских свинок. Кресло врезалось в нижнюю часть стены, оттуда взлетело вертикально вверх на огромной скорости, волоча за собой хвост из почвы, камней, костей и сгнивших одежд Упавшего человека. Через пару секунд и, наверное, на высоте в три раза больше наблюдательной вышки, огонь внезапно иссяк, и из задней части кресла вывалился сверток ткани. Он развернулся в воздухе в купол, похожий на шляпку гриба, который поплыл по ветру с болтающимися под ним останками Упавшего человека. Кресло, похоже, разрядившееся, упало, вращаясь, с неба и глухо врезалось в землю прямо рядом с нами.

Мы молча смотрели на это зрелище. Купол полетел прочь и опустился на крону гинкго неподалеку. Останки Упавшего человека закачались на стропах, а купол, теперь сдувшийся, раскинулся по дереву. Белый едкий дым, который кресло испускало во время своего огненного путешествия, развеялся. Он пах как перегретый металл в кузнице.

Несколько секунд мы молчали.

– Что случилось? – спросил я.

– Ничего, – ответил Томмо. – Мы ничего не видели. Пошли отсюда, пока кто не пришел.

– Нас не смогут наказать за то, что мы посмотрим получше на то, чего не было, – сказал я и пошел туда, где теперь висел Упавший человек. Череп вывалился из шлема. У него не осталось нижней челюсти, он сильно пострадал от непогоды, но я видел такие и прежде.

– Смотри, – произнес я, поднося его к своей голове, чтобы показать разницу, – это Прежний. Я думал, они вымерли во время Того, Что Случилось.

– Возможно, какие-то группы уцелели, – сказал Томмо, взяв череп и проведя рукой по его необычно круглому своду и маленьким глазницам. Затылочный бугор отсутствовал. – Журнал «Спектр» писал об одном Прежнем, который жил среди Бандитов в Синем Северном Секторе. Люси считала, что это гибрид Бандита с Прежним. Она говорила, что он был чудовищно отвратителен и в то же время восхитителен с научной точки зрения.

Хромогенция давно спорила, могут ли Бандиты скрещиваться с Прежними – раз Бандиты могут скрещиваться с нами, то похоже, что и мы можем скрещиваться с Прежними, то есть мы куда ближе к Прежним, чем думали. Внезапно мне в голову пришла нелогичная мысль. И это был не абстрактный проблеск, а полностью сформировавшаяся идея в несколько стадий.

– Мне надо собрать его останки, – сказал я и начал искать в траве кости Упавшего человека. Томмо неохотно последовал за мной. Через полчаса мы нашли где-то треть скелета вместе с его шлемом, два выгоревших на солнце ботинка и перчатку с останками руки. Томмо не был бы Томмо, если бы не обыскал перчатку, где нашел маленькое обручальное кольцо. Что более интересно, я обнаружил стальную пластинку, прикрепленную к шнуру ботинка так, чтобы она всегда была повернута прочь от случайного наблюдателя, и на ней прочел имя: Хансон, Жаклин, и номер 897452-BB9, затем слово УТОПИАКОРП заглавными буквами, и все. Я повернулся к Томмо.

– Упавший человек вовсе не был мужчиной, – я продемонстрировал ему пластинку, – и его звали вовсе не Мартин Бейкер. Это была женщина, и звали ее Жаклин Хансон.

– Никому это не интересно, – сказал Томмо, изучив написанное. – И что это за цвет такой – Хансон?

К снаряжению Упавшей женщины была прикреплена маленькая сумка. Там было несколько пластиковых пакетов, затвердевших от времени, но вроде бы в них прежде содержалась еда, упаковка с надписью «Первая помощь», бутылка для воды – все еще запечатанная – и маленький цилиндрический предмет с маркировкой «АР»[9]9
  АР – аварийный радиомаяк.


[Закрыть] и серийным номером, штрихкодом и очень маленькой лампочкой не больше горошинки. Пока мы рассматривали его, он пискнул, и лампочка начала вспыхивать каждые пару секунд.

– Что это такое? – спросил Томмо.

– Не знаю. Послушай, ты когда-нибудь привязывал четыре отрезка веревки к краям носового платка, прикреплял под ним камень, а потом сбрасывал с высоты, чтобы он плавно падал вниз?

– Да, – медленно сказал Томмо, понимая, к чему я клоню, – думаешь, мы только что видели более крупную его версию? Способную поддерживать человека?

Мы оба посмотрели вверх, но там ничего не было видно, кроме нескольких похожих на плюшки облаков, растягивавшихся и закручивавшихся на верховом ветру.

– Она должна была безопасно приземлиться под этим тканевым куполом и отдельно от кресла. Но случилась какая-то ошибка. Она так и не покинула кресла, и купол не раскрылся. Она на высокой скорости врезалась в землю. Ее смерть была… несчастным случаем.

Это была внезапная мысль.

– Как она могла оказаться в воздухе?

– Когда-то были летающие машины, – произнес я, думая про металлического лебедя, о котором рассказал оперативник Национальной Службы Цвета. – Может, они еще существуют.

Томмо нахмурился:

– Неужто? И где же?

– Может, Жаклин Хансон пришла… откуда-то из другого места. Которое Где-то-там[10]10
  Гдетотам – остров из «Питера Пэна», на котором живут потерянные дети.


[Закрыть].

– Откуда? – спросил он. – Типа из Синего Сектора?

– Нет, – ответил я, внезапно осознав, что краснею от понимания, что прямо сейчас мог выдать свою собственную абстрактную концепцию. – Из другого места – то есть вовсе не из Хроматации.

Томмо снисходительно хмыкнул:

– В Книге Манселла специально оговорено, что кроме нас больше никого нет – мы избранные, выжившие, мы вывели общество из бед к лучшему.

– А что, если… Книга Манселла ошибается?

– Книга Манселла не может ошибаться, – сказал он. – В этом и суть.

– Запрет производства ложек – ошибка, – парировал я, – а запрет числа между семьюдесятью двумя и семьюдесятью четырьмя не имеет рационального объяснения – все арифметические подсчеты выше этого числа должны включать это отсутствие в результат, чтобы оставаться в пределах численной точности[11]11
  Возможно, из-за того, что число 73 уникально, по мнению Шелдона Купера из «Теории Большого взрыва»


[Закрыть].

– Я все это знаю, – сказал Томмо, – и да, нам не дозволено считать овец, использовать акронимы или носить перчатки. Но подумай: что, если все совершенно рациональное – просто вне уровня понимания господина пижона и всезнайки Эдди Бурого? Твоя проблема, приятель, в том, что ты наслушался Джейн, а она забила тебе башку всевозможными фантастическими идеями. Это бесполезный и опасный разговор, Эдди, и даже человек широких взглядов вроде меня имеет свои границы.

Он впился в меня взглядом, в котором читался скорее страх, чем негодование.

– Забудь, Томмо. Помоги мне похоронить кости.

– Зачем?

– Не знаю. Просто мне это кажется… правильным.

Томмо пожал плечами и решил оказать мне любезность, потому мы вместе выкопали нашими мотыгами для корчевания рододендронов небольшую яму в земле, там, где прежде было кресло – оставшееся от него углубление дало нам фору, – и сложили туда все, кроме обручального кольца и пластинки с ее именем.

– Дурацкая идея, – сказал Томмо, когда мы разровняли землю.

– Думай что хочешь, – ответил я и нацарапал на плоском камне «Жаклин Хансон», затем, подумав, добавил: «Упала на землю 00483» и положил камень сверху. Я немного постоял, разглядывая камень, гадая, кем она была, при помощи какого механизма сюда попала, и тосковал ли кто-нибудь Где-то-там по ней. Может, до сих пор тоскует. Я посмотрел на ее идентификационную пластинку и показал ее Томмо.

– УТОПИАКОРП что-то говорит тебе?

– Нет. Ты закончил? Мне тут не больно нравится.

Я еще пару секунд смотрел на плоский камень с именем Хансон.

– Хорошо. Теперь все.

Мы продолжили нашу прогулку, по-прежнему выдергивая чуждую поросль, но наши мысли занимало то, что мы увидели, и Томмо, как обычно зоркий, заметил высоко над головой лебедя, сказав лишь, что дневной лебедь должен был появиться только через час. Пока мы сдавали мотыги и я вносил записи об уничтоженных чужевидах, мы пропустили вечерний чай, так что я пошел повидаться с Джейн, но меня перехватил маленький узелок желтой мерзости с косичками по имени Пенелопа Гуммигут.

– Привет, Пенелопа, – сказал я, – на кого-нибудь сегодня настучала?

– Только на тех, кто этого заслуживает, Бурый, – прорычала она, не скрывая враждебности – она была племянницей Кортленда и правнучкой Салли Гуммигут. – Иди в Колориум к отцу.

– Зачем?

– Главный Префект де Мальва хочет поговорить с вами обоими.

– Зачем?

– А он должен объяснять? Делай, как велено.