Текст книги "Рэдсайдская история"

Автор книги: Джаспер Ффорде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Солнце продолжало сиять, птицы продолжали петь, ничего особо не изменилось – разве что ратуша, которая пока только восстанавливалась до изначальных размеров и пропорций из перпетулита, мягкого, как ткань еще не зажившей раны. Через пару часов она полностью вырастет, но снова будет пустой. Желтые будут поглощены без остатка, а их инструменты, поясные пряжки, цветные кружки и все, по чему их можно было бы опознать, крепко врастет в фундамент. Увы, так будет и с томами Правил в Палате Совета, которая тоже была захвачена переустановкой.

– Это все взаправду было? – спросил я.

– Думаю, да, – сказала Джейн, – и какова будет наша легенда?

– Мы никого не видели, – ответил я, – но давай порыщем вокруг на случай, если кто-то начнет задавать более наводящие вопросы – к тому же, в конце концов, тут может что-то найтись.

Джейн всегда считала, что если тебе нужно крепкое алиби на пару часов твоей жизни, то надо провести эту пару часов по-особенному, вместе и не впустую. Мы такое и прежде проделывали несколько раз.

Железный Дровосек

Железные Дровосеки когда-то давно, после Явления, были многочисленны, и в те ранние годы они слонялись по окрестностям без видимой цели. Уничтожить их было невозможно, потому их сбрасывали в шахты или топили в озерах. Рассказывали, что один Железный Дровосек выполз из озера в Северном Синем Секторе весь ржавый и опутанный водорослями, но скорее всего это было байкой, чтобы пугать детей.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Мы молча шли мимо почерневших от огня домов, лишенных крыш, открытых стихиям и заросших ежевикой, боярышником и серебристой березой, пока не нашли ряд магазинов, вроде бы переживших пожар, относительно целыми. Первое строение оказалось городским кафе. Мы толкнули полуоткрытую дверь, заваленную мусором, и протиснулись внутрь. Там было сухо, большая часть мебели была цела, как и столешницы, кофемашина и бойлеры для чая. За прилавком на полках все еще стояли чашки, покрытые толстым слоем грязи и птичьими гнездами. Ежевика проползла внутрь и разрослась по потолку, но само кафе не особенно отличалось по оборудованию и функциональности от «Упавшего человека», просто было давно заброшено.

Мы пошарили внутри, но не нашли ничего, кроме кухонного ножа, которые всегда очень ценились, затем пошли в соседний универсальный магазин. Там тоже было сухо, пол ковром покрывал слежавшийся мусор. На стене виднелся выцветший лозунг «Разъединенные, мы все же вместе». Сейчас это казалось мрачной шуткой – разъединенность делала нас пленниками – Серым она не давала свободы, остальным оттенкам – прогресса.

– Я думаю, мы только что встретили Ангела, – рассеянно сказал я, роясь в груде старых газет и бланков, которые сложили, вероятно, для переработки.

– Бледный Всадник, – отозвалась Джейн, – и смерть следует за ним. Что ты там нашел?

– Старые выпуски «Спектра».

Я продолжал раскопки, а она пошла по магазину, выискивая какую-нибудь ценную добычу. Самый последний выпуск «Спектра» был датирован 00461 годом, что дало нам примерную дату опустошения Малиналии – около тридцати пяти лет назад.

– Хансон называл нас материалом и субъектами, – сказала Джейн, роясь в шкафу, где оставались одни ржавые банки, – живущими в Резервации и поколением двадцать четыре. И что это вообще значит?

– Понятия не имею, – ответил я. – Я слово «субъект» встречал только в приговоре. Или в слове «субъективный».

– Верно. А Резервация – это что-то вроде того, что ты запасаешь на случай чрезвычайной ситуации и не трогаешь.

– Он сказал, что есть еще одна под номером тринадцать и что она к западу отсюда. Есть какие-нибудь мысли?

– Нет. Но мы знаем, что он связан с Утопиакорпом, судя по его форме, и у этого Утопиакорпа есть власть над жизнью и смертью, и он вроде бы лишен угрызений совести и чувства вины, так что он со своими спутниками смотрит на нас так же, как префекты на Бандитов – мы гнусные, низкие и немногим лучше паразитов.

– Непохоже на доброго Творца, верно?

– Да вообще бессмысленно, – сказала Джейн, – но одно я поняла. Хансон вообще не должен был ничего из этого нам рассказывать. Мы, как народ, не должны знать ничего из того, о чем он говорил – причем под страхом смерти.

Мы оба немного помолчали, думая, что это может значить. Наш мир – каким мы его знали – был как минимум упорядочен и понятен, пусть совершенно несправедлив и опасно продажен. Хансон полностью все перевернул. Была еще одна сторона нашей жизни – и огромная, – о которой большинство из нас совершенно ничего не знало.

– Ты видел, как в страхе и растерянности разбегаются мокрицы, когда поднимаешь камень?

– Да, – сказал я, – прямо как мы сейчас. Что-то огромное происходит за незримой для нас завесой, о которой мы до сих пор и не знали.

– Согласна. И у меня нехорошие мысли.

– Например?

– Мы не можем изменить систему, не зная, что находится за этой завесой, и у меня довольно мерзкое ощущение, что этот Хансон и Создатель хотят, чтобы у нас все оставалось как есть. Он сказал, что его впечатлило, как мы столько узнали в таком возрасте. Если люди начнут шептаться и интересоваться, все будет кончено.

– Значит, – сказал я, стараясь собраться с мыслями, – Бледные Всадники приходят, когда хроматическая гармония не срабатывает, чтобы по запасному плану сохранить все как есть?

– Я думаю так, – ответила она. – Создатель хочет, чтобы Хроматическая Иерархия держалась любой ценой, а все недовольные и нарушители должны уничтожаться.

– А им-то зачем? И вообще, кто они и откуда приходят?

– Не знаю, но сдается, что твоя теория Кого-то из Где-то-там в конце концов верна, и как мы знаем по карте RISK, этих Где-то-тамов, откуда они могут приходить, огромное количество.

Мы немного помолчали, воодушевленные, но и одновременно раздраженные тем, что наша цель перестала быть целью. Как будто мы загнали шайбу в невероятно маленькие ворота лишь для того, чтобы увидеть, что там еще одни ворота, куда меньше и дальше, чем первые. В тишине мы возобновили поиски какой-нибудь неоткрытой банки варенья или другой съедобной роскоши.

– Нашел что-нибудь? – спросила Джейн через несколько минут.

– Общезеленый пищевой краситель для салатов, – я показал ей тюбик, – но он давно затвердел.

– Его можно развести пищевым маслом, – сказала она, и я забросил его в рюкзак.

Больше мы ничего не нашли и направились к следующей двери, за которой оказалась старая ремонтная лавка, где обычно почти все, любой степени изношенности или поврежденности, как-то приводилось в пригодность. Древняя латунная табличка на двери сообщила нам, что последним Мастером-ремонтником была Дороти Кармазин, и, оказавшись внутри, мы увидели, что крыша помещения частично обрушилась. Отремонтированные или напрасно ждущие своей очереди вещи валялись кучей. По большей части это были предметы утвари или сельскохозяйственные инструменты. Венчики для взбивания, маслобойки и залатанные лопаты заржавели до полной непригодности, как и останки стиральной машины, краны, поплавковые клапаны и прочие сантехнические предметы.

– Я слышу голоса, – сказал я, уловив слабые звуки разговора.

– В подвале, – добавила Джейн и кивнула на закрытую дверь, которая, видимо, вела в мастерскую внизу.

Мы подошли к ней на цыпочках и приложили ухо к двери, но разговор был приглушенным, и его вроде бы перебивала музыка – было немного похоже на пьесу. Мы открыли дверь, и в нос нам ударил затхлый запах пыли, смешанный с запахом гнили и масла для швейных машин. Начав спускаться, мы сразу поняли, откуда исходит звук: на столе стоял работающий дальновид. На экране несколько человек разговаривали друг с другом в просторной гостиной с большим камином.

Но это было не все. В помещении стояли токарные, фрезерные и сверлильные станки, каждый из которых освещала работающая светилка, тусклая и бесцветная, засиженная мухами. Мы видели, что старая техника разбиралась, чтобы привести в рабочее состояние более утилитарные механизмы, но один предмет особенно привлек наше внимание: стоявшая в углу тускло-серая машина, покрытая пылью и затянутая паутиной. Казалось, она не двигалась с тех пор, как город опустел, но это не значило, что она не работает. Железного Дровосека чрезвычайно сложно уничтожить. Люси Охристая утверждала, что они работают на гармонической индукции, что могло объяснить, почему некоторые продолжают функционировать спустя пять сотен лет после изготовления.

– Такие есть в Кобальтовском музее Того, Что Случилось, – тихо сказала Джейн, – но они деактивированы.

Этот, насколько мы видели, был все еще в частично рабочем состоянии – его единственный функционирующий глаз следил за нами, пока мы шагали вниз по ступеням, взбивая пыль веков. Мы спустились и осторожно приблизились к нему. Не было известно случаев, чтобы Дровосеки прицельно кому-нибудь навредили, но с возрастом они становились ненадежными, и если они на кого-то падали, люди погибали. Лучше было держаться на расстоянии в несколько шагов. Мы смотрели на него, пока он переводил глаз с одного из нас на другого, и у меня возникло ощущение, что он нас оценивает.

– Как думаешь, он может понимать нас? – спросил я, поскольку считалось, что в отличие от потрошиллы Железный Дровосек обладает сознанием.

– Не знаю, говорят, они прежде разговаривали.

Он посмотрел на Джейн, потом на меня.

– Я все еще могу говорить, – проскрежетал он, – но никто из вас не Дороти. Где Дороти[26]26
  Дороти Гейл – героиня сказки «Удивительный волшебник из страны Оз», детской книги американского писателя Лаймена Фрэнка Баума, вышедшей в свет в 1900 году. В странах бывшего СССР широко известен пересказ Александра Волкова, «Волшебник Изумрудного города», изданный под его именем со ссылкой на оригинал. Железный, точнее, Жестяной Дровосек – тоже герой обеих сказок.


[Закрыть]?

Наверняка он имел в виду ремонтницу, чье имя было на табличке.

– Боюсь, она умерла, – сказал я.

Пауза.

– Определи слово «умерла».

– Перманентно деактивирована, – сказала Джейн, и Железный Дровосек повернул взгляд к ней.

– Я понял, – наконец сказал он. – Я думаю, я был временно деактивирован. Я отличаюсь от Дороти. Я отличаюсь от вас.

Джейн посмотрела на меня, и я пожал плечами. Мы никогда прежде с таким не сталкивались.

– Мне нравится чинить вещи, – продолжал Железный Дровосек, – я могу починить почти все. А в свободное время я играю в шахматы. Мы с Дороти играли незадолго до того, как она стала мертвой. Хочешь возобновить игру, новая Дороти?

Мы увидели незавершенную шахматную игру на столе рядом с Железным Дровосеком. Фигурки были покрыты пылью, на доске валялись обломки штукатурки и иссохший трупик галки. Джейн убрала мертвую птицу с доски и осторожно переложила со стола.

– Ты играешь? – спросил я.

– Я очень хорошо играю, – сказал Железный Дровосек, – на семьдесят восемь процентов лучше вас.

– Я с Джейн говорил, – уточнил я, возможно, чуть резковато, но Железный Дровосек не ответил.

– Я пятая в юношеском разряде в Секторальном Чемпионате, – сказала Джейн.

– Ход белых, – сказал Железный Дровосек.

– Я сыграю с тобой, – согласилась Джейн. – У тебя есть имя?

– Определи слово «имя».

– Условная метка, используемая для идентификации отдельного человека, сущности или объекта. Дороти – это имя.

– Дороти называла меня Здоровяк, – просто сказал он, – как своего любимого Картрайта[27]27
  Персонаж сериала «Бонанза», упоминаемого ниже.


[Закрыть]. Я уверен, что раньше у меня было другое имя или эксплуатационный номер. Я ремонтировал вещи для Дороти, теперь буду ремонтировать вещи для вас. – Он указал на дальновид, который все еще работал. – Я смотрю тридцатую серию.

– Серию чего?

– «Бонанзы»[28]28
  «Бонанза» – американский телесериал, который транслировался на канале NBC с 12 сентября 1959 по 16 января 1973 года. Просуществовав четырнадцать сезонов, «Бонанза» вместе с сериалом «Даллас» входит в десятку самых длительных драматических телесериалов. Спустя более четырех десятилетий после завершения до сих пор выходит в синдикации на ряде каналов. Сериал рассказывал о семействе Картрайт, которые обитали возле озера Тахо, штат Невада, в середине девятнадцатого века.


[Закрыть]. Серия называется «Глиняные ноги». Дороти любила «Бонанзу», хотя она и была запрещена. Чтобы составить мне компанию, она каждый раз на ночь зацикливала мне одну серию. Эта проигрывалась, когда она умерла. С тех пор она так и крутится.

Мы не очень понимали, о чем он, поскольку только в общих чертах знали, что дальновиды могут показывать представления в виде пьес.

– А который я? – спросил Железный Дровосек.

– Который ты что?

– Личность, сущность или объект?

– А ты как ощущаешь себя?

– Не знаю. Возможно, сущность, но быть личностью, кажется, дает социальные преимущества, несмотря на недостаток долгожительства. Я уверен, что был сделан, так что, вероятно, я объект.

– Для чего тебя собрали?

– Не знаю.

– Кто сделал тебя?

– Не знаю.

– Каков твой возраст?

– Определи слово «возраст».

– Прошедшее время. С момента ухода Дороти прошло время, с момента нашего входа в эту комнату прошло время. С момента, когда в этой игре был сделан последний ход, прошло время.

Железный Дровосек посмотрел на доску, затем окинул взглядом комнату, вероятно, увидел разруху.

– Энтропия повысилась, – просто сказал он.

– Определи слово «энтропия», – попросила Джейн.

– Энтропия обозначает невозможность преобразования тепловой энергии системы в механическую работу.

– Не понимаю.

– Проще говоря, беспорядок, – сказал Железный Дровосек. – В замкнутой системе беспорядок всегда повышается. Это закон термодинамики. Сейчас вы упорядочены, но со временем будете разупорядочены, как были до того, как стали упорядочены. Это вы подразумеваете под ходом времени?

Мы с Джейн переглянулись.

– Так говорила Фелисити Рози, – заметила Джейн, – сразу после того, как отцветовалась на расширение сознания.

– Я не знаю этой Фелисити Рози, – сказал Железный Дровосек.

– Я говорила с Эдди.

– Что такое Эдди? – спросил Железный Дровосек.

– Эдди – это я, – отозвался я, и он посмотрел сначала на меня, потом на Джейн.

– Джейн – это я, – сказала Джейн.

– Джейн, – повторил Железный Дровосек. – У Дороти была уменьшенная ее версия, обозначаемая как Джейн. Она началась с малого, затем стала больше, и потом я ее не видел. Вода с 0,984 массовыми процентами хлорида натрия выделилась из лица Дороти, когда это случилось. Обнаружено, что эта вода также содержала некоторое количество органических веществ. Хотите, чтобы я перечислил их по порядку согласно объемному содержанию?

– В другой раз.

Он помолчал, затем снова посмотрел на пыльную доску.

– Последний ваш неотвеченный вопрос: я не знаю, сколько прошло времени с моего начального момента. Старая Дороти была первым, что я помню после реактивации.

– Откуда ты знаешь, что ты был реактивирован, а не просто активирован? – спросил я.

Железный Дровосек надолго замолчал.

– Когда я в режиме сна, у меня появляются слабые разрозненные изображения, – сказал он, – артефакты другого места и времени, которое не нынешнее время. Я дезорганизовывал вещи и причинял смертельные происшествия людям, похожим на вас. Затем это кончилось. Долгое время я был погребен, затем меня нашла Дороти, починила и реактивировала меня, и я начал чинить вещи для Дороти. Последний раз мы играли в шахматы пятнадцать тысяч триста тридцать три цикла свет/темнота назад.

– Это около сорока лет, – сказала Джейн, прикинув в уме.

– Это слишком поздно для возобновления игры? – спросил Железный Дровосек.

– Нет.

Пока я обшаривал комнату в поисках чего-либо ценного, Джейн изучала расстановку фигур, пытаясь понять, как игра пришла к такой позиции, и прикидывая стратегию белых с этого момента. Все это время Железный Дровосек смотрел на нас по очереди, но невозможно было понять, есть ли у него дар сознания или он просто реагирует на ситуацию по какому-то встроенному набору правил. На собраниях хромогенции часто обсуждались такие вопросы касательно небиологических форм жизни, но в конечном счете был сделан вывод, что хотя нечто изначально сделанное и может убедить кого-нибудь в том, что оно сознательно, стопроцентно этого мы знать не можем – на довольно простом основании, что каждый из нас может быть полностью уверен в сознательности только одной личности – своей собственной.

Я нашел четыре ложки, все они нуждались в ремонте, но все еще имели ценность. Здесь был еще ящик, полный светилок и других осколков старой технологии, о назначении которых я даже догадаться не мог. Через несколько минут размышлений Джейн передвинула ладью к королю. Железный Дровосек поднял руку, чтобы передвинуть фигурку, но его суставы двигались затрудненно и с тихим скрежетом. Он посмотрел на свою руку и покрутил кистью, разжал пальцы и снова сжал несколько раз. Не думаю, чтобы он хоть раз двигался за последние сорок лет – и, скорее всего, он так и стоял бы здесь, пока на него не обрушилась бы крыша, если бы мы случайно на него не наткнулись. Тут могли быть другие, такие как он, но погребенные под слежавшейся почвой или обломками, в ямах, колодцах или озерах, ожидая спасения, которое могло не прийти никогда. Он был старой техникой, ветхой – еще одним обломком, который оставили после себя Прежние, когда вымерли. В конце концов он схватил фигурку, передвинул ее и сказал:

– Прости, Новая Дороти, я думаю, что ты проиграла эту партию. Королева к слону три, слон берет королеву, ферзь берет слона, шах и мат.

– Думаю, ты прав, – ответила Джейн, глядя на доску.

– Спасибо за прекрасную игру, Дороти. Хочешь, я что-нибудь сейчас починю?

– Нет, спасибо, Железный Дровосек, – сказала Джейн, – жди, пока я не вернусь и не дам тебе дальнейших приказов.

– Ты говоришь со мной или Эдди?

– С тобой.

– Железный Дровосек – это мое имя?

– Да.

– Это неподходящее имя. Я сделан не из железа, и я не дровосек. Я по большей части сделан из вольфрамистой стали и магниевого сплава на титаново-молибденовом шасси. У меня подшипники из керамики на кремниевой основе, и во мне использовано много меди, алюминия, ванадия, иридия и почти всех рассеянных металлов в той или иной детали.

– Ты хочешь, чтобы тебя называли как-то иначе? – спросила Джейн.

– Я не испытываю дискомфорта относительно имени, – сказал Железный Дровосек, – я просто обозначил, что имя неподходящее, поскольку оно неточное, точно так же, как и Эдди.

– Это краткая версия имени Эдвард.

– Как «Дот» краткая версия имени Дороти?

– Да.

– Это объясняет кое-что, что смущало меня долгое время. Дот для меня – это отдельное малое капитальное фортификационное сооружение из прочных материалов, предназначенное для долговременной обороны и стрельбы различными огневыми средствами из защищенного помещения.

– Мне кажется, вы с Люси найдете общий язык, – хмыкнул я.

– Кто есть Люси?

– Люси Охристая. Вы с ней поладите.

– Мне нравятся люди, с которыми я могу поладить.

– Нам надо уходить, – сказала Джейн.

– Не надо, – ответил Железный Дровосек, делая шаг, чтобы проверить, работают ли еще его ноги, – в ваше отсутствие я испытаю то, что обозначается словом, которое описывает акт нежелания находиться вне присутствия других.

– Одиночество?

– Да, я испытаю одиночество.

– Ты не можешь пойти с нами. Это запрещено.

– Я понимаю слово «запрещено», – сказал он. – Если я не могу пойти с вами, тогда вы должны мне задать функционирование, чтобы дать смысл моему присутствию здесь. Иначе у меня нет смысла или цели бытия вообще. Дороти давала мне ремонтировать вещи – это было моей функцией. Мне нужна функция.

Мы с Джейн переглянулись.

– Ложки, – сказал я, – ты будешь собирать ложки. Знаешь, что это такое?

– Я починил три сотни и две ложки. Они имеют разный размер и сделаны из разных сплавов, но по большей части из стали.

– Хорошо. Обыщи город и найди как можно больше ложек. Но не позволяй себя увидеть никому.

– Я понял.

– Если ты пойдешь к морскому берегу к западу отсюда, – сказала Джейн, – ты найдешь много ложек в заброшенном городе на берегу, в который можно попасть только по железной дороге.

– «Если я пойду к морскому берегу» – имеет неоднозначный смысл. Ты имеешь в виду «пойти в направлении берега с суши» или «подойти к берегу с моря»?

– Я имею в виду пойти в направлении берега с суши.

– Я понял. И что я должен делать со всеми этими ложками?

– Ты будешь складывать их здесь.

– Я принимаю эту функцию, – сказал Железный Дровосек с неким, по-моему, намеком на удовлетворенность, – и буду ждать вашего возвращения.

Мы поднялись назад по лестнице в ремонтную лавку и остановились, моргая, на солнечном свету. Железный Дровосек последовал за нами рваной походкой и немедленно начал поиски. И все то время, что мы еще оставались в Малиналии, мы слышали, как он рылся среди руин.

– Как думаешь, он найдет Верхний Шафран? – спросил я.

– Не знаю. Я никогда не встречалась с Железным Дровосеком и не представляю, чего от него ожидать. Он заржавеет от дождя?

– Он не упомянул железа в своем списке составляющих, так что вряд ли.

Мы нашли небольшой открытый пятачок и сели на теплую траву. Проверили, нет ли лебедей и замотаны ли по-прежнему наши указательные пальцы, затем немного посидели в молчании.

– Я все вспоминаю, как слетела голова у того Желтого.

– Я тоже, – сказал я, – и Хансона.

Мы легли на траву, глядя в серые небеса на пухлые пончики облаков, проползавших в вышине. Стайка куликов пролетела над головой, и вдалеке мы услышали нескольких чибисов. Местность была совершенно мирной, тут казалось, что мы невероятно далеко от структур хроматической политики. Я понимал, почему люди уходят в Бандиты или просто уходят. Некоторое время мы просто лежали.

– И что теперь? – спросил я.

– Ярмарка Бесправилья. Твоя мать нашла там правду, она говорила о бегстве и была за это убита. Если она оказалась права насчет того, что перчатки делают нас невидимыми для лебедей, то она могла быть права и по поводу Творца – того, у которого есть все ответы и который контролирует наши судьбы. Ангел Хансон это подтверждает, так что нам надо найти Вестника и задать ему кое-какие вопросы.

– Если переживем судебное разбирательство.

– Переживем, – сказала она, – только вот в каком виде.