Текст книги "Рэдсайдская история"
Автор книги: Джаспер Ффорде
Жанры:
Научная фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Джейн Мятлик в ночи
Существование Человека Апокрифического, как следует из названия, сомнительно. Но в отличие от Упавшего человека, который считался Апокрификом, поскольку не поддавался объяснению или категоризации, Человек Апокрифический упоминался в Книге Гармонии как «тот, который должен наблюдать, но не быть наблюдаемым», от чего он одновременно существовал и не существовал. Он был историком, и согласно его теории, Хроматация существовала, чтобы ему было что исследовать.
Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»
Я перенес свою спальную на первый этаж, как только мы вернулись из Верхнего Шафрана. Не потому, что мне там спалось лучше или хотелось свежего воздуха, или потому что там декор был симпатичнее. Нет, это потому что ночь больше не была для меня тюрьмой. Как ни странно, Джейн видела в темноте. Конечно, не в полной темноте, как в подвале, но снаружи, под светом луны или в слабом отблеске далеких солнц, от расстояния казавшихся точечками света. Я не мог их видеть, но Джейн описывала безлунную ночь как вещь невероятной красоты: бесчисленные звезды, которые кое-где сливались в молочную вуаль, тянущуюся через все ночное небо.
Для меня большим преимуществом ночного зрения Джейн было то, что она могла приходить ко мне, и часто я даже не слышал, когда она входила в мою комнату. Первым знаком ее присутствия могли стать шорох стягиваемого через голову платья, еле слышные шаги босых ног по плитке или даже звук ее дыхания. Сегодня я просто услышал ее шепот во тьме:
– Не спишь?
– Не сплю.
Я ощутил губами ее губы. Теплые, невероятно мягкие.
– Как же приятно, – сказал я. – Иди ко мне.
Одеяло приподнялось, с легким скрипом кроватных пружин она забралась ко мне, и мы прижались друг к другу тесно-тесно, всей кожей, с радостью, которую трудно описать. Я больше не надевал пижамы в ожидании прихода Джейн, и следующие двадцать минут за нас говорила физическая реальность нашей взаимной страсти и опасная восхитительная дрожь связи Зеленого и Красного вопреки всем Правилам, запретам и нормам.
Как только мы перевели дух, Джейн прошептала:
– Это как «Трагедия о Хроматически Не сочетаемых и Откровенных Идиотах Ромео и Джульетте».
– Надеюсь, со счастливым концом, – ответил я. – Да, и пока не забыл – ты не знаешь какого-нибудь Серого, который сегодня ночью захотел бы заняться деланьем детей с Таней?
– Которой из трех?
– Де Мальва.
– Ого. Звучит смачно. И с чего бы?
Я рассказал ей все. Она неодобрительно поцокала по поводу стараний Виолетты в области Хромогенной инженерии, затем хихикнула, услышав о планах Тани по саботажу династической традиции де Мальва.
– Думаю, знаю кое-кого, кто с радостью в этом поможет, – тихо сказала она. – Предоставь это мне. Что-нибудь еще?
Я рассказал, что заражение Плесенью Ржавого Холма – не единичный случай, и как Цветоподборщица, перебравшая лаймового, говорила о каком-то «В-уведомлении» и о том, что это могли сделать «приходящие в ночи чужаки из иного места». Я не упомянул о Бледном Всаднике, поскольку хотел, чтобы она воспринимала меня серьезно.
– Из иного места, то есть из-за пределов Сектора? – спросила она. – Из Синего Сектора или из ПЗВ-зоны[17]17
ПЗВ (DAC – Direct Air Capture), прямой захват воздуха – это технология, которая улавливает углекислый газ непосредственно из воздуха с помощью специальной механической системы. Технология прямого захвата воздуха предусматривает втягивание атмосферного воздуха, из которого в результате серии химических реакций извлекается углекислый газ (СО2), остальная часть воздуха возвращается в окружающую среду. Это то, что растения и деревья делают каждый день с помощью фотосинтеза, но технология Direct Air Capture делает это намного быстрее, используя для своих нужд только воду и энергию. Углекислый газ в чистой, сжатой форме может затем храниться под землей или использоваться повторно.
[Закрыть]?
– Нет, – сказал я, желая увидеть, как Джейн примет эту концепцию, – те, кто уничтожил всех в Ржавом Холме, могут быть Кто-то-там из Где-то-там.
– Кто-то-там, – сказала она вслух, медленно пробуя слово на вкус, как нежный заварной крем, – Где-то-там. Думаю, ты можешь быть в чем-то прав, Красный. Упавшая женщина добавляет весу твоему предположению. Если она должна была упасть на землю живой и здоровой, то, значит, летательная технология до сих пор существует. Но если так, – добавила она, – почему мы ничего не видели?
– Они приходят под покровом ночи. На молчаливых летательных машинах.
Она кивнула:
– Зрящие в ночи; выше Правил и вне Правил, последняя линия обороны Доктрины Манселла. Не знаю, реальны ли они, но думаю, что да. Но летающие машины?
– Мы знаем, что некогда такие существовали, – ответил я, – может, до сих пор существуют, просто Где-то-там. Думаю, лебеди как раз машины, просто без людей внутри. Тот оперативник из НСЦ видел такого, из металла и проводов.
Мы снова мгновение помолчали.
– Я не готова рассуждать о существовании Кого-то Где-то-там, пока не встречусь с ним, – сказала Джейн. – К тому же, где бы им быть, кроме как здесь?
– Единственное такое место – по ту сторону воды.
Мы полежали во тьме, пока она молча не скатилась с кровати.
– Лучше тебе одеться.
– Зачем?
– Хочу, чтобы ты кое с кем встретился.
Мы быстро оделись, и я вылез следом за Джейн в окно, в непроглядную тьму. По комнате вслепую я двигался без проблем, и даже выбраться из окна было не очень трудно. Но когда она повела меня между домов, стало немного страшнее.
– Как ты этому научилась? – прошептал я.
– Меня в тринадцать лет отцветовали от ревматической лихорадки, – шепотом ответила она, – и вот такой оказался побочный эффект. Редко, но бывает.
– Моего приятеля Фентона в Нефрите как-то цветовали от коклюша, – сказал я, – и после этого он наизусть запомнил либретто «Моей Красной леди». Он потом был очень востребован как суфлер.
Джейн вела меня через главную площадь – я ощутил босыми ногами теплую желобчатую плитку, – затем пошла более холодная утоптанная земля района между мастерской Карлоса и переработочным цехом. Потом была трава, легкий склон, и мы замедлились, преодолевая более захламленную маленькую улочку с домами, лепившимися террасами друг к другу, образуя Серую Зону.
– Куда мы идем? – спросил я.
– Увидишь.
Она стиснула мою руку, затем легонько трижды постучала в невидимую дверь. Пауза, два удара в ответ. Дверь открылась, и мы вошли внутрь, холодную плитку под моими ногами сменили теплые деревянные доски. Я понимал, что не один в комнате, поскольку слышал легкий шорох одежды, дыхание и в воздухе висел слабый запах верескового табака.
Как только дверь со щелчком закрылась, кто-то снял черное покрывало с десятка светилок, сложенных в деревянный ящик в центре комнаты. Я ахнул – светилки были запретной технологией. Все такие, что выкапывались в полях или выносились наверх при размыве грунта, складывались в мешки с грузом и топились в озерах; иногда мелководье светилось по ночам. Я заморгал и обвел комнату взглядом. Я был в общинном доме Серых, и хотя я не пересчитывал их по головам, полагаю, что там было человек сорок – и по большей части Серые, не считая Оранжевых актеров и Люси Охристой, сидевшей рядом с человеком, которого я опознал как Джонни Серого, представлявшего половину команды Мойщиков окон Восточного Кармина. Она конфузливо помахала мне, осознав, что ее раскрыли – она отказала Томмо по более глубокой и сильной причине. А еще в комнате было шестнадцать человек, технически называемых «незарегистрированными внештатными работниками». Их давно бы отцветовали до Плесени или отправили на Перезагрузку, но они сбежали и осели в Восточном Кармине – и жили здесь под защитой Серых, предположительно питаясь едой, стянутой с кухонь. Укрывание незарегистрированных нештатных влекло немедленную Перезагрузку – фактически смерть – за то, что знал и не донес. Мама и папа Джейн подошли к нам.
– Привет, Тот, кто бегает с ножницами в руках, – сказал Стаффорд, обращаясь ко мне по имени, под которым меня знали в Серой Зоне. – Брюзгобла говорит, что в тебе есть скрытые глубины, которые раскроются со временем.
– Брюзгобла?
– Спасибо, папа, – отозвалась Джейн, я впервые увидел ее хоть чуточку смущенной. Пока она отошла «обсудить тот план де Мальвы, о котором мы говорили», я болтал с родителями Джейн.
– Вы воспитали прекрасную дочь, – сказал я.
– Это как глянуть, – ответила Белинда. – Ее упертость может погубить нас всех – и тебя. Странно, – добавила она, пристально рассматривая меня, – ты вроде не в ее вкусе.
– А какой у нее вкус?
Оба пожали плечами:
– Не знаем. Она до тебя никогда не выказывала ни к кому интереса. Она пыталась тебя убить?
– Да, но мне кажется, что если бы действительно хотела, то уже убила бы.
– Мы тоже так думаем. Сдается, ты ей нравишься.
– Если не убила, то нравлюсь?
– Это многое значит, – сказала Белинда. – И она рассказывает о тебе дома.
– Правда? И что рассказывает?
– Говорит, что не собирается тебя убивать.
Лучше не стало. Когда люди говорят о том, чего не будут делать, это в целом означает, что они по крайней мере думали о том, чтобы это сделать. Так что мы вместо этого поболтали о Ярмарке Бесправилья и шансах Джейн выиграть гонку, что, по их мнению, сводилось к тому, кому будет больше наплевать на собственную жизнь в стремлении к победе – ей или Бешеной Суке Можжевелли. Белинда сказала, что Джейн так далеко не зайдет, но Стаффорд не был столь уверен:
– Когда на нее накатывает Серый Туман, мне страшно подумать, на что она способна.
Мы не успели поговорить дольше, поскольку Джейн вернулась. Я откланялся, она взяла меня за руку и повела к пустой софе.
– Кого ты подобрала Тане?
– Моего брата Клифтона. Он мужская версия Мелани. Очень адаптивный и Серый до мозга костей. Таня его знает, поскольку он был побочным Серым Виолетты, так что все будет путем: он знает план дома, и если кто-то увидит его, то просто подумает, что между ним и Виолеттой все еще что-то есть. Я заберу его позже.
Мы сидели рядом, больше не скрываясь: в этой комнате сейчас вершилось столько совместных штрафных нарушений, что это создавало ощущение единства между всеми нами. Я расслабился, ощущая сильное чувство причастности – но не к моему цвету. К чему-то еще, к ощущению совместной цели на фоне почти оглушительно невысказанного мнения, что все наши знания и понимания Коллектива фундаментально неверны.
– Эдди, это Дафна, – Джейн представила меня женщине, сидевшей возле нас. Она была средних лет, и казалось, что у нее не было обеих ног ниже колена. Я не видел такого прежде и, наверное, слишком долго пялился.
– Линолеумный завод, – весело сказала она. – Ограничения безопасности сняты для ускорения производства. Цветоподборщик Охристый отослал меня в Серую Зону, затем списал как «неспособную к работе вследствие смерти от Плесени», а перерабатывающий штат подделал цифры. Сюда в любом случае мало кто заглядывает, так что префекты приняли цифры без вопросов.
Она захихикала над безнравственностью всего этого.
– Неужели во всех городах есть скрытые неучтенные? – спросил я.
– Насколько я знаю, – ответила она, – я обычный случай.
К нашей софе подошли двое, и мы подвинулись, чтобы они могли сесть.
Рядом со мной оказался Апокрифический Человек.
– Привет, Эдди. Добро пожаловать в изнанку Восточного Кармина.
С Апокрифическим Человеком был еще один, который от ног до шеи был как все мы, но от шеи до макушки вообще не походил ни на кого, я таких прежде не встречал. Вместо носа у него были две дырки, у него не было подбородка и, насколько я мог видеть, челюсти. У него был один глаз – правый – на неповрежденной части его головы, при помощи которого он внимательно рассматривал меня. Я понял, что он тоже гость этого дома, который жил наверху с Апокрифическим Человеком.
– Это Гарольд Лайм, – сказал Бакстер.
Гарольд протянул руку, и мы обменялись дружеским рукопожатием. Когда он заговорил, это был странный гортанный монотонный говор. Поначалу я вообще не понимал его, но вскоре приспособился.
– Можешь называть меня Гарри, – произнес он, – и благодарю за еду и питье в вашем доме. Это было очень мило.
– Всегда, ммм, пожалуйста.
Я никогда прежде не видел таких рубцов на лице, но потом подумал, что и не увижу. Люди с травмой, слепотой, родовыми дефектами, психическими отклонениями – вообще, почти все, кто не попадал в узкие рамки определения «нормальности» из Приложения VII (В) Книги Гармонии, подхватывали разновидность Плесени и устранялись. Чем больше думаешь об этом, тем более несправедливым это видится. Мой младший братик умер от Плесени всего в шесть месяцев, поскольку не мог ходить и достаточно хорошо разговаривать. Я невольно вздрогнул.
– Так что приключилось с тобой? – спросил Гарри, который разговаривал, казалось, на вдохе, а не на выдохе. – Я слышал, тебя прислали сюда стулья учитывать?
– Именно, – ответил я и рассказал ему о моем недолгом пребывании в Восточном Кармине – об обнаружении Караваджо и походе в Верхний Шафран за цветоломом.
– И там ты нашел только смерть, верно?
– Да.
Мы нашли место, где заканчивали свой путь все, кто когда-либо был приговорен к Перезагрузке или садился в так называемый «Ночной поезд на Смарагд». Оба варианта были обманом, способом, которым Коллектив избавлялся от нежелательных членов.
– А вы? – спросил я.
Гарри показал на свое лицо.
– Я потерял половину лица в штамповочном цеху фабрики по производству эмалированной посуды, в Зеленополье. Я могу видеть шестьдесят восемь процентов зеленого, так что Комната нашего имени дает нам только нелетальное ощущение сонливости, потому мне велено было ехать на Ночном поезде в Изумрудный город для «особого ухода».
– Вы слышали, что Ночной поезд ездит в один конец?
– Мой дядя был Цветоподборщиком, и он велел мне уходить, пока могу, а затем сказал префектам, что я умер ночью. Я вышел на рассвете и несколько месяцев спал где попало, в итоге осел у Бандитов.
– Какие они? – спросила Люси, которая внимательно слушала его, как и все мы.
– Всякие, – продолжил Гарри, – но в целом это беглые члены Коллектива, смешавшиеся с людьми, чьими предками, скорее всего, были Прежние. Маленькие семейные общины, возглавляемые старшими женщинами. Коллективно воспитывают детей, говорят на странном жаргоне, и некоторые из них выглядят почти как Прежние.
– Они сильно отличаются от нас? – поинтересовалась Люси.
– По темпераменту и интеллекту они мало от нас отличаются, но я заметил, что чем больше ты похож на Прежнего, тем меньший целительный эффект на тебя оказывает цветование. У таких бедняг простая открытая рана может воспалиться, от этого даже погибают.
Все молчали, впитывая каждое слово. Для Главного Управления Бандиты были паразитами, которых надо убивать на месте.
– Они могут видеть во всем спектре? – спросила Джейн.
– Они видят селективно, как и мы, но в социальном смысле это не имеет значения. Красный все равно что Синий, Зеленый, Серый или Желтый. Вообще, свободное скрещивание среди давних Бандитов, видимо, дает некое трихроматическое зрение, пусть и в малой степени.
– У них бывает Плесень? – спросила Люси.
– Нет, – ответил Бакстер, Апокрифический Человек, – но когда их становится слишком много, то, как я слышал, они вымирают целыми лагерями, всегда по ночам.
Мы с Джейн переглянулись.
– Подозреваю, что это выбраковка, но почему и кто это делает, не знаю.
– Что? – спросила Джейн.
– Выбраковка, – ответил он, – древний термин, означающий «уничтожение лишних» – так мы поступаем во время нашествия мышей или лягушек.
Джейн стиснула мою руку. Думаю, теперь мы знали, что такое «В-уведомление». Ржавый Холм и все остальные выбраковали.
– А что случается, когда Красный и Зеленый заводят детей? – спросила Люси.
Такого вопроса никогда не задавали, что уж говорить об ответе, поскольку такой вещи, как Красно-Зеленый, вообще не существовало.
– Ничего, – просипел Гарри своим причудливым гортанным голосом, – но у Бандитов есть странные ритуалы, из которых самый жуткий заключается в том, что всем детям при рождении отрезают указательный палец. Если бы я хотел остаться там на полные шесть месяцев, мне бы пришлось удалить и мой. Эта процедура называется «декоординирование», но зачем это, я так и не узнал, видать, они и сами не в курсе.
– Они необузданные дикари? – спросила Дафна.
– Бывают по необходимости, – ответил он, немного подумав, – но в целом они сердечные, любящие, верные и добрые. Если кто-то нарушает Правила, они могут быть бескомпромиссно жесткими, но я не видел, чтобы они крали или ели детей. Возможно, правильнее называть их простодушными, но их выходки не страшнее наших – и в большинстве случаев они гораздо лучше нас. И лучше всего, что у них нет ни Хроматики, ни Манселлианской Доктрины, ни Исихары, ни префектов – они живут простой жизнью, как, мне кажется, люди когда-то жили, и выбирают своих лидеров по добродетели.
– По добродетели? – отозвалась Люси, не уверенная в том, что такая концепция вообще может существовать, не то что работать.
– Да. Наиболее компетентный человек выбирается в лидеры.
– Мне это нравится, – выдохнул я.
– Как вы очутились здесь? – спросила Джейн.
– После того как я покинул Бандитов, я присоединился к одному из аттракционов Ярмарки под именем «Джонни-без-лица» и стал четвертым в компании двухголовой овцы, курицы, которая может клювом играть мелодии на ксилофоне, и «Риты, замечательной одноногой женщины».
Это было интереснее. Я всегда хотел посмотреть на кого-нибудь двухголового – какая без этого Ярмарка Бесправилья? И хотя человеческие уродцы в банках тоже были популярны, двухголовый кто-нибудь всегда был звездой.
– Я выступал в ярмарочном шатре вместе с «Янусом, мальчиком с двумя лицами», – продолжал Гарри, – который делал нам кассу скорее благодаря своей загадочности, чем уродству, но у меня было преимущество, поскольку я был живой и не в банке. Когда мы съели Риту после провального выступления в Восточном Зеленом Секторе, я поднялся на второе место по популярности.
– Вы съели одноногую женщину? – спросила Дафна, ошарашенная откровением.
– Ритой звали еще и овцу, – сказал он. – Понимаю, что это несколько сбивает с толку.
– О, – сказал я, разочарованный тем, что не увижу двухголовой овцы, если вдруг попаду на Ярмарку.
– Но меня снова спихнули на четвертое место, когда какой-то жестянщик притащил все еще функционирующего, пусть и ограниченно, Железного Дровосека. Он мог выполнять основные команды, расхаживая по ярмарочному павильону, и даже устанавливал строительные блоки друг на друга. Его бы определили как Апокрифика везде, кроме Ярмарки Бесправилья.
– Я думаю, их питают гармоники, – заметила Люси, – как светилки или котлы. Они будут работать вечно.
– Ему точно не было нужно питание, и он часто ходил по ночам. Этакая мерцающая стальная фигура с ковыляющей походкой. Но однажды он издал хлопок, выпустил дым, воняющий горелым Вечнодвижем, и все. Я оставался там, – добавил Гарри, завершая рассказ, – пока господин Бакстер не нашел меня. С тех пор мы не расстаемся.
Не только мы разговаривали – большинство присутствующих общались с восхитительной откровенностью, и основной темой разговоров были многочисленные несправедливости Цветократии и сверхбогатство префектов. Люси рассказала нам побольше о своем хобби отслеживания сложных паттернов в числах. Она, к примеру, могла при помощи простой арифметической прогрессии описать расположение семян в головке подсолнечника, но мне было трудно уследить за ее мыслью.
Как только наши внутренние часы сказали, что уже одиннадцать, Стаффорд встал. Он был старшим Серым в городе и возвысился за тридцать лет усердной работы до позиции Городского Привратника, что дало ему статус «низкоцветности», то есть уровень ожидаемой от него услужливости был понижен, и он мог посещать городские собрания, правда только как наблюдатель.
– Добро пожаловать в изнанку Восточного Кармина, – произнес он голосом, привыкшим передавать информацию на минимально возможной громкости. Серая Зона была далеко от города, но всегда стоило держаться настороже. Он оглядел собравшихся, затем посмотрел на меня: – И у нас новый член. Его имя Эдди.
– Он сегодня женился на Виолетте, – сказал кто-то у меня за спиной. – Де Мальвам верить нельзя.
Некоторые были согласны с ним.
– Пара глаз в лагере Пурпурных – стоящее приобретение, – ответила Джейн, – и он также застраховал дальнейшую работу для своего отца. Эдди один из нас и уже доказал это.
– Моя дочь ручается за него, – подытожил Стаффорд, – и я тоже. Эдди становится одним из нас, а если кто думает иначе, пусть говорит сейчас.
Повисло молчание, и он продолжил:
– Хорошо. А теперь, вместо обычной дискуссии по поводу невыполнимых планов по производству линолеума и прочих контрмер против чуши, поддерживаемой префектами, мы посмотрим представление Мандариновых актеров, которые любезно согласились показать нам запрещенную пьесу.
Пьеса – прежде всего
ПЗВ-земли, ПЗВ-зона или Пустые Земли – район к северу от Западного Синего Сектора, суровая и бесплодная гористая местность, состоящая из твердого шпата, где растут одни лишайники, и почва встречается лишь случайными вкраплениями. Скрубберы работают там денно и нощно, вероятно, извлекая углекислый газ из разреженного воздуха. Их точная функция пока неизвестна.
Книга Гармонии Манселла
Мандариновые актеры встали, приготовились и снова начали представление. Они произносили реплики тихо, но с отточенным чувством сдержанного интонирования, тщательно выговаривая слова, чтобы не перейти в бормотание. На миг мне показалось, что это та же пьеса, которую они показывали раньше, пока не понял, что слова, которые они произносят, несут совершенно другой посыл:
Две равно уважаемых семьи
В Вероне, где встречают нас событья,
Ведут междоусобные бои
И не хотят унять кровопролитья.
И дальше:
И это было не единственным отличием. Конечно, счет трупов был тот же самый, но эти двое влюбленных – все так же немного глуповатых, я согласен – погибли из-за настоящей любви, а не из-за похоти. Пойдя наперекор своим родителям и установленному порядку вещей, из-за чего все было против них, они пытались достичь единственного, чего хотели больше всего – быть вместе. И смерть была не их выбором, а результатом непонятной, но явно бесцельной вражды их семей. Джейн крепко стискивала мою руку, поскольку и я уловил параллели. Что еще поразительнее, все отсылки к Цветократии были убраны, и вскоре я осознал, что смотрю представление таким, каким оно могло быть изначально: до Явления, до Дефактирования, до Того, Что Случилось.
Актеры на сей раз играли с большей отдачей, и представление, становясь то забавным, то трагическим и жестоким, вызывало у большинства зрителей слезы. Это не была поучительная история – это была трагическая повесть о влюбленных, разделенных общественными условностями и разрушительными династическими планами, причем в конце нас ждало примирение семей, а не сухая речь о глупости нарушения ущербной традиции.
Представление закончилось через два часа, оно длилось почти в два раза дольше прежнего, и потом почти десять минут все стучали указательным пальцем по бедру – «серая» версия аплодисментов, а артисты кланялись и купались в восхищении, беззвучно артикулируя «спасибо» и «право, вы чересчур добры», пока мы выказывали наше одобрение.
Потом Апокрифический Человек встал и поблагодарил труппу, уверив, что никогда не слышал, чтобы текст произносился так гладко. Люси Охристая спросила, как им удалось скрывать текст, поскольку за обладание им грозила немедленная Перезагрузка. Глава труппы улыбнулась и постучала себя по голове, сказав нам, что артисты передают оригинал по непрерывной цепочке от труппы труппе с первого Скачка назад, когда цвет, обучавший всем пьесам, был изъят из обращения и заменен новыми, нецветованными текстами, переписанными в более хромоцентричном ключе. Пьесы, которые они разыгрывали перед публикой открыто, были прикрытием для частных представлений, чтобы манера исполнения, хронометраж и выход и уход со сцены могли репетироваться, оттачиваться и сохраняться так, чтобы когда эти пьесы можно будет снова показывать открыто – пусть и через тысячу лет, – чтобы первый же вечер стал вечером премьеры. Никаких репетиций или проб, читок или заиканий или провальных выходов: пьесы заговорят снова, сразу без сучка и задоринки, словно не исчезали никогда. Казалось, актеры посвящают всю свою жизнь не игре, но сохранению пьесы.
– Когда эта пьеса была сыграна впервые? – спросил я.
– Трудно сказать, – ответила глава труппы, – мы полагаем, что «Ромео и Джульетту» точно давали до Того, Что Случилось в 2163 году, и тогда ей было не менее пятисот лет. Добавить 00496 года после Явления Манселла, и получим больше тысячи лет как минимум.
Это было всего лишь оценкой, поскольку мы не знали, как далеко 2163 год отстоял от Того, Что Случилось. Мы еще немного поговорили с актерами, но они не хотели заниматься обличением пороков Коллектива, будто это вовсе их не волновало.
– Главное – пьесы, – сказала младшая, девушка не старше меня. – Направлять общество на иной путь – дело других. Мы не будем делать ничего, что поставит под угрозу наши драгоценные заученные наизусть пьесы. Таков путь.
Остальные закивали, бормоча: «таков путь».
– Мы будем ждать, сколько бы ни пришлось, – добавил ведущий актер, – потребуется – поколениями. У нас лишь одна цель, и она нам ясна, и все мы должны сыграть свою роль в ее достижении.
Мы поблагодарили их за представление, и они ушли, взяв светилку и обернув ее полотенцем, так что лишь пятнышко света указывало им путь к их жилью. Они уедут следующим поездом к очередному месту выступления, чтобы показать на публике изуродованную пьесу перед приватным выступлением с настоящей. Остальные светилки прятали под покрывало, когда дверь открывалась, а затем снова доставали, когда дверь закрывалась.
Мы с Джейн разговорились с Люси и Стаффордом о том, когда на самом деле произошло Явление, но никто не знал, поскольку последняя дата до Того, Что Случилось, была зафиксирована на чеке за сыр «уэнслидэйл», и это был 2296 год.
– Даты после 2280-го попадаются редко, – сказал Стаффорд, – что может свидетельствовать об общественных беспорядках перед Тем, Что Случилось.
– Или просто перестала использоваться бумага, – добавила Люси.
– Надо спросить Бакстера, – предложила Джейн, кивая на Апокрифического Человека, сидевшего на софе и игравшего в шахматы с Гарри. – Он уже жил вскоре после Явления Манселла.
У Апокрифического Человека не было имени, или, по крайней мере, он не мог вспомнить, как его звали, так что было неясно, являлось ли слово «Бакстер» все-таки именем или какого-то рода ярлыком вроде «Шорник» или «Повар». Один из десяти идентичных Бакстеров, конкретно этот был известен как Бакстер № 4 и был одарен не только зрением в полном спектре, но и ничтожной сенесценцией, что означало замедленное старение – если он вообще мог постареть.
Возложенной на него задачей было наблюдать и вести записи, пока кто-то не попросит его обнародовать заметки, чего никогда еще не случалось и, как он теперь думал, никогда и не случится; либо его значимость понизилась настолько, что он стал совершенно ненужным, либо по прошествии столь долгого времени про него просто-напросто позабыли.
– Господин Бакстер, – позвала Джейн, которая всегда предпочитала действовать напрямую, – как нам вычислить промежуток времени между Тем, Что Случилось и Явлением Манселла?
Апокрифический Человек поднял взгляд и на миг задумался.
– По нескольким кометам, – сказал он. Мы ничего не поняли, так что он продолжил: – Помните воздушный феномен восемь лет назад в дневном небе?
Я вспомнил. Яркий объект в небе, с хвостом, очень зрелищный на закате. Как и Бакстер, он был Апокрифичным. В Книге Манселла ничего не нашлось для его объяснения, так что нам было приказано его игнорировать.
– Эта комета появлялась и раньше, – сказал Бакстер. – За четыре сотни и пятьдесят два года пребывания на этой планете я видел ее пять раз, регулярно как по часам каждые семьдесят шесть лет. Прежние тоже ее наблюдали бы. Мне нужно только свериться с альманахом, когда Прежние видели ее, сравнить с периодичностью трех-четырех возвращений, найти соответствие, и мы получим дату основания Хроматации. Я передам вам.
– Так просто? – удивилась Джейн. – Домыслы о «Дате Явления» были всегда главной темой собраний Хромогенции.
Он пожал плечами:
– Никто прежде не спрашивал. Я здесь, чтобы вас изучать, а не отвечать.
– Но кто поручил вам изучать нас? – спросил я. – Главное Управление? НСЦ?
Бакстер посмотрел сквозь меня:
– Не знаю. Мы называли их «Творцами». Они вдохнули жизнь в меня, в тебя, всех нас, затем пустили идти своим путем.
Моя мать тоже так говорила.
– Почему они зовут себя Утопиакорп? – спросил я.
Бакстер нахмурился:
– Я давно уже не слышал этого имени. Все это немного смутно, но мне кажется, что Творец сделал вас улучшенной версией себя; теми, кто может жить без усобиц.
– Мог этот Творец быть Кем-то из Где-то-там? – спросила Джейн, и Бакстер посмотрел на нее и улыбнулся:
– Незримый иной? Вероятность есть – неведомое неведомо.
– В ясный день с белых скал Восточного Зеленого Сектора видна масса земли, – встрял Стаффорд. – Говорят, это маленький остров, но есть мнение, что это неоткрытая земля иных.
Воцарилась та тишина, которая предвещает либо разочарование и возвращение к ничего не значащей болтовне, либо зарождение гипотезы вне пределов нашего знания или понимания. По счастью, это было последнее, и сделала это Джейн, которая высказала то, что было у нас на уме, но по долгой привычке мы не хотели говорить этого вслух.
– Может, нам следует вернуться к основам? – сказала она. – Что мы на самом деле знаем в точности?
Ответил Гарри – его стало легче понимать – и обрисовал то, чему нас учили в школе: мы жили на богатой водой планете, вращавшейся вокруг солнца, и в системе было еще пять планет. У нас была луна, вызывавшая приливы благодаря гравитации, которая удерживает все планеты вокруг солнца, а луну возле нас, а нас на земле. Нам принадлежал единственный населенный и самый большой участок суши, а морские путешествия были слишком опасными, поскольку в воде водились Кракены и гигантские осьминоги, и Глубинная Жаба, которые высосут тебя, когда ты зайдешь слишком глубоко, и приливный жрун обгложет плоть с твоих костей.
Исторических фактов было еще меньше. Прежние все вымерли во время Того, Что Случилось, огромной катастрофы, вызванной безрассудным уровнем эгоизма, беззакония и жадности. После Явления Великого и Мудрого Манселла выжившие собрались и организовались согласно Книге Гармонии Манселла, и так был основан Коллектив. Книга Гармонии целенаправленно туманна в отношении фактов и говорит нам, что прошлое лучше всего забыть, поскольку изучение деяний Прежних провоцирует «любителей острых ощущений и сокрушителей основ» повторить их. «Чем дольше держится Путь Манселла, – утверждалось в книге, – тем величественнее доказательство его совершенства».
Все мы немного об этом подумали, и тут меня осенило.
– Все, о чем нам говорили, может быть ложью, – произнес я, сумев наконец сформулировать нечто разумное. Я был очень горд собой. – Мы можем предположить, что знания о прошлом до Явления Манселла опорочены хроматической необъективностью.
