Текст книги "Маленький друг"

Автор книги: Донна Тартт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Несмотря на то, что бородач был гораздо старше и в три раза крупнее паренька, глаза его были такого же серебристого оттенка и такие же странно неживые, и говорили эти двое одинаково – едва открывая рот, как будто боясь показать гнилые зубы.

– И сколько ты намерен с него слупить? – спросил вернувшийся Кэтфиш.

Парень коротко хохотнул, а у Хилли чуть комикс из рук не выпал. Как он мог забыть тот сумасшедший смех! После того случая на мосту он у него все время в ушах стоял. Это же был точно тот придурок с пистолетом, просто без шляпы Хилли его сразу не узнал. Хилли вцепился в книжку, на которой девочка с открытым ртом кричала через плечо своему спутнику, еще не видя, что он превращается в гигантскую летучую мышь: «О Билли, смотри, вон та статуя пошевелилась!»

– Смотри, Дэнни, Одум неплохо играет, – проговорил Кэтфиш.

– Возможно, он мог бы обыграть Фариша, если бы был трезв. Но у пьяного у него нет шансов.

Дэнни? Фариш? Неужели это тот самый Дэнни Ратклифф? Другого Фариша в Александрии точно не было. Так вот кто стрелял тогда на мосту! Ну ничего себе! Одно дело, если тебя обстреляли какие-то обкуренные придурки, но совершенно другое – если это был сам Фариш Ратклифф. Хилли не терпелось броситься к Харриет и все ей рассказать.

Усилием воли он заставил себя уставиться в комикс, жадно ловя каждое слово знаменитого Фариша.

Фариш был весьма известен в Александрии грабежами и угонами, но не только. Он также сочинял памфлеты, писал протесты против действий правительства, давая им названия вроде «Кошелек или жизнь» (памфлет, посвященный новому закону о налогообложении) или «Не МОЯ дочь» (декларация против реформы образования). Но все это прекратилось в одночасье после того случая с бульдозером.

Никто так и не смог понять, зачем Фаришу понадобился бульдозер. Пропажу заметил сторож на строительном участке почти сразу же, и уже через час за Фаришем выслали погоню. Фариш тем временем выехал на шоссе и направился в сторону Мемфиса. На призывы полиции остановиться он не реагировал, наоборот, производил в ответ угрожающие манипуляции ковшом. Когда полицейские патрули перегородили дорогу с двух сторон, Фариш съехал в поля и, не разбирая дороги, помчался через фермерские хозяйства, круша деревянные изгороди и пугая коз, которые скакали из-под гусениц во все стороны. В конце концов, бульдозер въехал в овраг и застрял там намертво. Поняв, что ему больше не сдвинуть машину с места, Фариш поднялся на самый верх кабины, достал револьвер двадцать второго калибра, приставил его к виску и выстрелил. В местной газете тогда появился снимок – растерянный полицейский стоит над безжизненным телом посреди коровьего пастбища, а рядом завалился набок перепачканный грязью бульдозер.

Хилли никогда в жизни не приходилось видеть Фариша так близко, но истории про него он слышал всю свою жизнь. Никто так и не смог понять, зачем Фариш стащил бульдозер, и уж совсем не ясно было, почему он пытался себя застрелить. Когда Фариш вышел из комы (хотя доктора были уверены, что он останется в состоянии овоща на всю жизнь) и потребовал картофельного пюре, его перевели из тюремной больницы в психиатрическую, и не без оснований. Но из нее Фариш вышел уже другим человеком. Говорили, что он вроде бы завязал с кражами и взломами, открыл свою таксидермическую лабораторию и стал чуть ли не исправным налогоплательщиком.

Между тем Кэтфиш обменялся несколькими словами с группой мужчин среднего возраста, которые сидели за соседним с Одумом столиком. Один из них, толстяк в желтой рубашке, с маленькими, как у свиньи, глазками, подошел к столику Одума, несколько секунд смотрел на него, а потом потянулся к заднему карману брюк. Почти одновременно с ним такой же жест проделал еще один из стоящих за его спиной зрителей.

– Эй, – прикрикнул на него Дэнни через зал, – не горячи коней. Если игра пойдет на деньги, следующий кон – за Фаришем.

Фариш громко харкнул, сплюнул на пол и тяжело поднялся на ноги.

– Ха! – сказал Кэтфиш, хлопая его по спине. – У нашего Фариша всего один глаз, зато какой!

– Убери руки, ублюдок, – негромко проговорил Фариш, но в его голосе чувствовалась такая неприкрытая угроза, что Кэтфиш поспешно отдернул руку и, отвернувшись, снова сунул ее теперь уже Одуму.

– Кэтфиш де Бьенвилль, – сказал он с обходительной улыбкой.

Одум посмотрел на него исподлобья и презрительно сложил руки на груди.

– Я знаю, как тебя зовут, – буркнул он.

Фариш вытряс из кармана два четвертака, вставил их в металлическую щель приемника и резко дернул рычаг. Где-то внизу загрохотали, выкатываясь, шары.

– Я обыграю одноглазого Фариша так же легко, как и любого другого, будь у него хоть три глаза, – заявил Одум, пошатываясь и хватаясь за кий, чтобы не упасть, – я король шаров, я сделаю любого, хоть самого президента. Эй, а ну поди прочь, чего ты все трешься вокруг меня? – это было предназначено Кэтфишу, который приблизился Одуму со спины.

Кэтфиш наклонился и что-то прошептал ему на ухо. Белесые брови Одума озадаченно сошлись на переносице.

– Что, Одум, не хочешь играть на деньги? – уничижительным тоном спросил Фариш. – Ты чо, заделался дьяконом в баптистской церкви?

– Да нет, почему? – Мысль о возможной наживе, которую Кэтфиш вложил в его опухшие от пьянства мозги, постепенно проявлялась на лице Одума, как облачко, одиноко плывущее по чистому голубому небу:

– Папуля, – вдруг произнес тонкий, скрипучий детский голосок от двери.

Это была Лашарон Одум. Она стояла в дверном проеме, отставив в сторону бедро каким-то непонятным для Хилли, но неприятно взрослым движением. На бедре, обхватив ее руками, сидел малыш, такой же грязный и худой, как и сама Лашарон. Рты и щеки у обоих были оранжевого цвета – остатки то ли фанты, то ли леденцов.

– Вы посмотрите, кто к нам пожаловал, – театральным голосом промурлыкал Кэтфиш, хмуря брови из-за неожиданной помехи.

– Папуля, – упрямо продолжала Лашарон. – Ты сказал прийти забрать тебя, когда большая стрелка дойдет до трех.

– Сто баксов, – сказал Фариш. – Решай сам, можешь не играть.

Одум потер кончик кия мелом и подтянул воображаемые рукава.

Он сказал, не глядя на дочь:

– Папуля еще не готов, моя сладенькая. Вот, возьмите по четвертачку, пойдите поглядите на те смешные книжечки.

– Папуля, ты сказал напомнить тебе…

– Я сказал, иди посмотри на книжки! Давай разбивай, – сказал он Фаришу.

– Я сбрасывал.

– Да ладно, – небрежно сказал Одум, – давай уж считай это твоим бонусом.

Фариш взял свой кий и нагнулся над столом. Его взгляд, скользнувший над кием, на секунду встретился со взглядом Хилли, – он был так холоден и сосредоточен, словно Фариш смотрел в дуло револьвера.

Крэк! Шары с треском раскатились по столу. Одум задумчиво прошелся вдоль стола, оценивая ситуацию, затем наклонился над ним и прицелился.

Кэтфиш подошел к группе мужчин, которые начали отходить от игральных автоматов и собираться у стола, тихо перешептываясь. Одум сделал первый удар – изящный, точный, отправив в лузы не один, а целых два полосатых шара.

Последовали нестройные аплодисменты. Кэтфиш, виляя бедрами, профланировал в сторону Дэнни.

– Одум может так держать стол целый день, – тихо сказал он. – До тех пор, пока они не станут играть в «восьмой шар».

– Не волнуйся, приятель, Фариш может бить по шарам не хуже, когда разгонится.

Одум сделал еще один замысловатый удар, при котором биток толкнулся в бок красному шару, который, в свою очередь, послал еще один полосатый шар в лузу. Среди хора одобрительных выкриков Дэнни тихо спросил Кэтфиша:

– Кто в игре? Те двое у автоматов?

– Нет, те выпали. – Кэтфиш полез за пазуху и вытащил какой-то небольшой металлический предмет. Присмотревшись, Хилли с любопытством увидел, что это была фляга в виде голой женщины с высоченной прической и в туфлях на платформе.

– А что так? Кто они такие?

– Да просто двое приличных мальчиков из хороших семей. – Кэтфиш открутил даме голову и небрежным движением уронил ее в оттопыренный карман смокинга. – Те толстяки проездом из Техаса, – прошептал он, слегка поводя глазами и кивком указывая на группу, возглавляемую мужчиной в желтой рубашке, – они в нефтянке, бабла полные карманы. – Он незаметно огляделся, потом поднял к носу обезглавленную даму, сделал глубокий вдох, прикрыл глаза и передал флакон Дэнни.

Дэнни зажал одну ноздрю и тоже сделал вдох. На глазах у него выступили слезы.

– Боже всемогущий! – воскликнул он.

Одум опять ударил, и опять нефтяники зааплодировали. Кэтфиш, внезапно подобравшись, танцующей походкой приблизился к столу и в упор посмотрел на Фариша.

– Что, масса Фариш, плакали ваши денежки? – пропел он, подражая известному черному комику.

Фариш недобро повел в его сторону здоровым глазом, но не пошевелился. Он положил кий себе на плечи, как коромысло, и его толстые руки свисали с обоих краев.

Хилли был настолько возбужден и напуган, что с трудом соображать. Он не понял смысла манипуляций с безголовой дамой, но почувствовал, как изменилось поведение Кэтфиша – в этом было что-то запретное, как в игре – то была азартная, противозаконная игра, это Хилли понял хорошо. Теперь он ни за что не хотел уходить, не дождавшись ее конца. Хилли положил на полку пролистанный комикс, рассеянно взял новый («Тайны замка скелетов») и открыл на первой попавшейся странице. На ней скелет, сидящий в кресле судьи, протягивал костлявую, лишенную плоти руку к зрителям и возглашал: «А сейчас мой свидетель, который также был ЖЕРТВОЙ… укажет нам… КТО ЕГО УБИЙЦА».

– А вот последний в угол! – внезапно вскричал Одум, нанося удар по шару. Восьмой шар полетел по сумасшедшей траектории, ударился о борт, отскочил и упал в лузу на противоположном конце стола.

Зрители заорали и затопали, и посреди этого столпотворения Одум вынул из кармана небольшую бутылку виски и сделал глоток.

– Что ж, давай посмотрим на твою сотню баксов, Фариш, – сказал он.

– За мной дело не станет, – буркнул Фариш, сгоняя новые шары в центр стола и огораживая их треугольником. – Еще партию? Победитель разбивает.

Одум пожал плечами, прицелился и ударил по шарам с такой силой, что восьмой закрутился посреди стола тугой спиралью, а затем упал в лузу.

Толстяки-нефтяники теперь с жадным азартом следили за каждым движением Одума. Похоже, они были полностью уверены в победителе.

Кэтфиш ходил между столами развинченной походкой, издалека поддразнивая Фариша:

– Что, масса Фасса, плохо жить без денег?

Или:

– Так быстро ты еще с деньгами не расставался!

Фариш злобно сверкал на него здоровым глазом, его едва сдерживаемая ярость время от времени прорывалась наружу злобным рыком.

Хилли скорее почувствовал, чем увидел, как Лашарон Одум подошла к нему совсем близко. Услышав вблизи левого уха сиплое, насморочное дыхание малыша, он резко обернулся и прошипел:

– Отвали от меня, уродина!

Но Лашарон зашла с другой стороны и застенчиво спросила:

– А дашь четвертачок?

От ее тонкого, хрипловатого голоса Хилли даже передернуло, и он повернулся к ней спиной. У бильярдного стола Фариш в третий раз разгонял шары. Одум схватил себя за челюсть и дернул сначала вправо, потом влево, хрустнув шеей: хряк!

– Что, все не уймешься, Фариш, тебе еще мало?

– Эй, кто там, выключите эту чертову музыку! – рявкнул Фариш.

– Расслабься, Фариш, еще не все потеряно, – насмешливо пропел Кэтфиш, загружая в музыкальный автомат очередную монетку.

– Пошла вон, вонючка, – сказал Хилли Лашарон, которая опять подошла к нему почти вплотную. – Кончай дышать на меня своей гнилью!

От волнения и раздражения он сказал это громче, чем хотел, и вдруг похолодел от страха, увидев, что Одум поднял голову и сфокусировал на нем свой туманный взгляд. Фариш тоже посмотрел в их сторону, пронзив Хилли взглядом – будто ножом полоснул.

– Доча, доченька моя, – произнес вдруг Одум с пьяной нежностью и оглядел собравшихся слезящимися глазами. – Мне больно говорить, друзья, но эта кроха выполняет у меня дома работу взрослой женщины. Черт меня побери, это так!

Кэтфиш и Дэнни обменялись быстрыми настороженными взглядами.

– Я вас спрашиваю, это по-человечески, чтобы такая кроха смотрела за малышами и за своим папулей, недоедала, недопивала, чтобы семья ее могла есть и пить? Это правильно, по-вашему?

«Фу, – подумал Хилли, – да я бы в жизни за один стол с ней не сел».

– Да, наша молодежь не знает, что такое жизнь, – проговорил Фариш. – Они думают, им все обязаны принести миллионы на блюдечке. Не мешало бы им поучиться жизни у твоей дочки.

– Когда я был мальцом, у нас в доме даже ледника не было, – дрожащим голосом проговорил Одум. От жалости к себе он уже начал заводиться. – Я вкалывал как негр на хлопковых полях…

– Все мы собирали хлопок, парень…

– А моя мамочка, она всю жизнь спину на полях гнула, там и померла. Я и в школу не мог ходить – ведь я ей нужен был дома, там круглый год ишачил. Да если бы у меня сейчас были деньги, я бы все купил своим ненаглядным дитятям. Да, дочка? Все знают, что папуля лучше сам не доест, а дочу свою накормит! – Последовала тишина. Одум секунду молчал, а потом повторил, уже менее приятным голосом: – Все это знают?

Он смотрел прямо на Хилли. Не соображая, что ему надо делать, Хилли в панике оглянулся на Лашарон – «неужели он не видит, что я – не его сын?».

– Да, папуля, – едва слышно сказала Лашарон.

Лицо Одума прояснилось, и на его красные глаза опять набежали слезы.

– Вы все слышали, что сказала моя любимая малютка? Иди сюда, доча, поцелуй своего папулю.

Лашарон подсадила малыша повыше на костлявом бедре и медленно побрела к отцу. Что-то в повелительно-собственническом тоне, которым Одум разговаривал с дочерью, и в том, как он обнял ее, вызвало у Хилли очередной приступ отвращения, но также немного испугало. Лашарон отстраненно глядела в пол, принимая отцовские ласки настороженно, как собака, которая не знает, побьет ее сейчас хозяин или погладит.

– Моя малютка любит своего старого папку, правда? Она ведь не хочет дорогих игрушек, и роскошных платьев, и тортов и пирожных?

– А почему она должна все это иметь? – резко спросил Фариш.

– А? – Одум в недоумении поднял на него глаза, и его лоб собрался морщинами.

– Я говорю, почему у нее должно все это быть? У тебя были игрушки, когда ты был маленьким, скажи? А у меня? Нет, мы вкалывали с малолетства как рабы, даже в чертову школу не могли пойти. Так почему это должно быть у них? – Фариш ткнул толстым пальцем в сторону Лашарон.

Лицо Одума просветлело.

– Не должно… – сказал он немного неуверенно.

– Мы что, стыдимся своей бедности? – продолжал Фариш. – Мы что, слишком хороши, чтобы вкалывать как черти? Что хорошо для нас, должно быть хорошо и для нее тоже.

– Проклятье, а ведь ты прав, парень!

– Кто внушает нашим детям, что им все преподнесут на серебряной тарелочке? Наше чертово Федеральное правительство, вот кто! И то, что их папки и мамки слишком для них плохи, что они должны «подняться» выше, чем их плоть и кровь! Портят нам детей, вот что они делают. А потом наши детки от нас морду воротят. Не знаю, как вам, а мне мои предки ни хрена бесплатно не давали.

– Верно говоришь, парень! Доча, дай папуле еще пару минут, – сказал он Лашарон, которая упорно тянула его за штанину.

– Но, папуля, ты ведь сказал напомнить тебе, что «Шевроле» закрывается в шесть.

Одум пьяно покивал, потом засунул руку в передний карман мешковатых джинсов и вытащил оттуда самую большую пачку денег, которую Хилли когда-либо видел. Все головы, как по команде, повернулись к нему. Одум шваркнул пачкой о бильярдный стол.

– Вот, глядите, последние деньги по страховке, – сказал он с пьяным благочестием, кивая на пачку. – И что я с ней сделаю, спросите вы? Пойду сейчас к этому придурку Рою Дайлу и верну назад свою машину. Мерзавец Дайл – забрал мою машину прямо со двора! Да я ему в морду швырну эти деньги, пускай отдает назад машину. Никто не смеет забирать мою собственность из моего же дома.

Одум еще раз стукнул пачкой об стол, потом с трудом запихнул ее назад в карман.

– Папуля, пойдем, а?

– Сейчас пойдем, доча моя, сейчас, вот только я еще разок сыграю со старым Фаришем. Слышишь, Фариш? Я ставлю твои четыреста и еще двести, что сейчас тебя сделаю!

Хилли услышал, как Дэнни Ратклифф с облегчением выдохнул.

– Ставка высокая! – бесстрастно сказал Фариш. – Кто разбивает?

– Ты! – с пьяным великодушием пробурчал Одум.

Фариш, не меняя выражения лица, достал из заднего кармана большой черный бумажник и отсчитал шестьсот долларов двадцатками, которые он положил на край стола.

– Это куча денег, дружок, – сказал Одум.

– Я не твой дружок, – резко сказал Фариш, – у меня только два дружка, вот этот, – он указал на бумажник, – и еще один, двадцать второго калибра. Без моих двух дружков тяжело бы мне в жизни пришлось.

– Папуля, – безнадежным голосом проканючила Лашарон, – ну пожалуйста!

– А ты куда уставился, говнюк?

Хилли подскочил. Дэнни Ратклифф возвышался над ним, злобно блестя своими серебряными глазами.

– Что, язык проглотил? Отвечай, когда с тобой разговаривают, мелочь вонючая!

Хилли оторопело смотрел в глаза Дэнни, не в силах вымолвить ни слова. Вдруг он услышал, как Лашарон сказала негромко, но очень ясно и четко:

– Он просто смотрел со мной книжки.

– Это правда?

Хилли, слишком испуганный, чтобы говорить, торопливо кивнул головой.

– Как тебя зовут, парень? – Это сказал своим грозным голосом Фариш, сверля Хилли единственным глазом.

– Хилли Халл! – не думая, выпалил Хилли и в ужасе закрыл себе ладонью рот.

Фариш сухо усмехнулся.

– Так-то, сынок, – сказал он, – никогда не говори больше того, что тебя заставили говорить.

– А, я, кажется, знаю этого выродка! – воскликнул Дэнни. – Отвечай, у тебя есть брат?

– Да, сэр.

– Сэр? Да как ты смеешь меня так называть? Да я тебя сейчас…

– Остынь, Дэнни, – суховато сказал Фариш. – Что плохого в том, что парень обучен хорошим манерам?

– Люди! – заявил Одум. – Или мы играем, или я пошел. У меня, знаете ли, дел невпроворот.

Но Фариш уже отвернулся от Хилли и нацелился на стол. С оглушительным треском он разбил шары. Первый шар покатился в лузу – хлоп!

Хилли бочком попятился к двери. «Не поднимай глаза, – сказал он себе, – только не смотри ни на кого». Он уже был близок к спасению, когда чья-то рука схватила его за шиворот и подтащила к прилавку. К своему ужасу, Хилли обнаружил, что до сих пор держит в руке экземпляр «Тайн дома скелетов». Он судорожно порылся в кармане, выуживая последнюю мелочь. Но продавец не смотрел на него. Все его внимание было сосредоточено на том, что происходило в зале.

Хлоп! Еще один шар упал в лузу, за ним еще и еще. Зрители замерли. Один из нефтяников громко сказал:

– Черт побери, кто говорил, что этот парень ничего не видит?

Хилли выскочил на улицу. Полуденное солнце обожгло ему глаза. Над городом висело жаркое марево, улица была пустынна и раскалена, как сковородка, но Хилли в панике бросился бежать прямо по ее середине. Только пробежав около километра, он вспомнил, что оставил свой велосипед совсем не там, а почти рядом с «Пул-Холлом». Тихо выругавшись себе под нос, он потрусил назад. Рубашка его промокла от пота, волосы прилипли к шее. Вбежав в аллею, где он спрятал велосипед, Хилли выкатил его из-под акации, вскочил в седло, но не смог попасть ногами на педали и поехал, отталкиваясь от земли ногами. В конце аллеи Хилли чуть не столкнулся с Лашарон Одум, которая, видимо, поджидала его там. Хилли остановился. Лашарон привычным движением подкинула малыша на бедре и посмотрела на мальчика взрослым и довольно недобрым взглядом. Что ей было нужно от него, Хилли не представлял, но боялся и слово вымолвить, а потому стоял перед ней, тяжело дыша.

Наконец Лашарон сделала шаг вперед и протянула руку.

– Дай мне смешную книжку, – сказала она.

Дрожащими руками он достал комикс из кармана и протянул ей. Однако прежде, чем Лашарон смогла ее взять, ее малыш протянул вперед свои грязные ручонки, крепко уцепился за книжку и вырвал ее из рук Хилли. Задумчиво глядя на Хилли, он поднес ее к лицу и засунул в свой измазанный рот, испытывая на прочность. Лашарон не сделала ни малейшей попытки отнять у малыша комикс. Наоборот, она нежно покачала его на бедре, строя ему глазки и повторяя сюсюкающим голосом:

– Ууу, мой маленький! Скажи, почему наш папуля плачет? А? – она поцеловала малыша в грязный ротик. – Почему наш папуля так горько плачет, а?

– Немедленно переоденься, – сказала Ида Рью Харриет. – Посмотри, ты весь дом водой залила.

– Нет, я высохла по дороге домой.

– Все равно переоденься.

Харриет прошлепала наверх к себе в спальню и стянула купальный костюм. Глаза ее еще жгло от хлорки, во рту была противная сухость, и ноги слегка дрожали. Она натянула шорты цвета хаки и идиотскую футболку со смайликом – дурацкой улыбающейся рожицей, подарок отца. Харриет ненавидела отцовские подарки, но она была бы еще больше обижена, если бы знала, что все футболки, заколки для волос в виде бабочек и прочие яркие и совершенно непригодные к употреблению вещи, которые ее отец присылал дочкам на праздники и дни рождения, покупал не он, а его любовница Кэй. Кэй имела какое-то отношение к нефти, поэтому деньгами располагала в достаточном количестве, они жили вместе с отцом Харриет уже пятый год. Все в Мемфисе об этом знали, да и в Александрии тоже, кроме матери Харриет и ее семьи. Соседям как-то неловко было рассказать Эдди и тетушкам, а Шарлот ни с кем не общалась. Даже Хилли знал о любовнице по имени Кэй, он слышал, как его мать говорила об этом по телефону. Он тогда пристал к ней с расспросами, и она ему все рассказала, только заставила поклясться, что он никогда не скажет об этом Харриет. Он сдержал слово – это была его первая и пока единственная серьезная тайна. Но почему-то он был уверен, что Харриет не очень огорчится, даже если узнает правду.

Так оно и было, Харриет было совершенно наплевать, с кем живет или не живет ее отец, лишь бы он пореже появлялся у них дома. Только, пожалуй, для Эдди эта новость могла бы стать болезненной – она все еще переживала из-за разбитой семьи дочери.

Харриет чихнула и забралась с ногами на подоконник. Настроение у нее было хуже некуда. Когда она была маленькой, от плохого настроения помогало повторение вслух собственного адреса – она могла сто раз завороженно повторить: Харриет Клив-Дюфрен, Джордж-стрит, дом 363, Александрия, Миссисипи. Америка, Планета Земля, Солнечная система, Млечный Путь…

Она чихнула опять, да так, что все тело содрогнулось, а вода из носа разлетелась по комнате. Харриет соскочила с подоконника и помчалась вниз за носовым платком. Зазвонил телефон. Ида Рью подняла трубку, и Харриет услышала, как она сказала:

– Да, она здесь, сейчас позову… – и вложила трубку ей в руку.

– Эй, Харриет, это ты? – послышался возбужденный голос Хилли. – Дэнни Ратклифф сейчас в «Пул-Холле», он там со своим братом; оказывается, это они стреляли по мне с моста…

– Подожди… – успела сказать Харриет, и ее настиг следующий фантастически сильный чих.

– Эй, ты там? Я его видел своими глазами. Он страшный как черт, и его брат тоже.

Хилли продолжал возбужденно лепетать о ружьях, шарах, азартных играх и страшных братьях, и постепенно важность этой информации дошла до Харриет. Охота чихать прошла, но из носа все равно текло, и она попыталась изловчиться и вытереть нос о широкий рукав футболки, не выронив при этом трубку, зажатую между ухом и плечом.

– Харриет? – Хилли прервал себя посередине предложения, внезапно вспомнив, что они с Харриет поссорились и не разговаривают.

– Я слушаю тебя.

Последовало молчание. Харриет слышала, как в доме Хилли работает телевизор. Наконец она сказала:

– Когда ты его видел?

– Минут пятнадцать назад.

– Как думаешь, он еще там?

– Наверное. Похоже, там назревала драка. Те нефтяники были ужасно злы.

– Ладно, тогда я поехала туда. Мне надо на него посмотреть.

– Нет, не надо! – закричал Хилли, но было поздно – она повесила трубку.

Вообще-то никакой драки не было, по крайней мере того, что Дэнни назвал бы настоящей дракой. Одум сначала не хотел платить, и тогда Фариш оторвал ножку от стула, сбил его с ног, а потом стал методично дубасить по спине и лягать, стараясь попасть по почкам. Вскоре Одум уже орал как резаный и умолял забрать у него деньги. Дэнни немного беспокоили толстяки-нефтяники – они могли бы причинить им немало хлопот, но, к его облегчению, драться те не стали, хоть мужик в желтой рубашке и высказал им все, что он думает, причем в весьма замысловатых выражениях. Младшие Одумы сначала торчали у двери, а потом и вовсе куда-то свалили. Остальные были настроены довольно агрессивно, но нападать не стали, они находились в отпуске, могли себе позволить профукать пару сотен.

Фариш никак не отреагировал на мольбы Одума подумать о его детях. «Ешь сам, или съедят тебя» – такова была его философия, и если у Фариша получалось откусить кусок от чужого пирога, он считал это своим законным правом. Он смотрел на Одума доброжелательно, даже как-то весело, почти так же, как его овчарки смотрели на кошку, прежде чем загрызть ее: «Ничего личного, киска. В другой раз тебе повезет больше».

Дэнни уважал брата за его деловой подход к добыче денег, но сам так поступать не смог бы. Он закурил еще одну сигарету, хотя во рту у него и так будто кошки нагадили. В голову лезли противные воспоминания детства: тяжелая рука отца, женские вопли и стоны, какое-то болезненное возбуждение – он знал, что, так или иначе, эти видения связаны с тем ужасом, который приходил к нему в кошмарных снах.

– Прекрати! – громко сказал он.

– Что прекратить? – спросил Кэтфиш, возникая сбоку от него.

– Прекрати этот шум у меня в ушах. Он не прекращается ни на минуту.

– Дэнни-бой, полегче с этой штукой. – Кэтфиш отвинтил колпачок своей фляги и протянул Дэнни. – Эй, Одум! – крикнул он через зал. – Господь не любит унылых лузеров.

– Хой! – крикнул Дэнни, затыкая нос. Из глаз его полились слезы. И через пару секунд мир опять наполнился красками, прояснился, повеселел, как будто его помыли: сверкающий водопад, бьющий над той зловонной выгребной ямой, которой Дэнни всю жизнь так боялся – нищета, жирная грязь, синие кишки, полные дерьма.

Приятно закружилась голова, и Дэнни, чувствуя огромную радость, возбуждение и прилив сил, отмотал от своей пачки денег двадцатку и вложил ее в руку Кэтфиша.

– Дай его детишкам, – сказал он, – а я унесся.

– Куда это? – спросил Кэтфиш.

– Никуда. Просто – унесся…

Дэнни услышал свой голос как бы издалека. Усмехнувшись странности такого явления, он вышел на свежий воздух и, позвякивая в кармане ключами, пошел к своей машине. Как же она была хороша! Сверкает золотом на солнце. Он недавно помыл ее и отполировал – крутая тачка, «транс Ам», обводки как у богини.

Еще одна одумовская «малышка» сидела на скамейке через дорогу около магазина хозяйственных товаров, черноволосая, и к тому же чистенькая и довольно опрятная. Она рассматривала книжку с картинками – видимо, ждала своего ублюдочного папашу. Внезапно Дэнни понял, что она вовсе не смотрит в книжку, а сидит, уставившись прямо на него. Ее лицо было неподвижно, как у индейца, ни один мускул не дрогнет, но глаза следили за каждым его движением, и, видимо, уже давно! Вот черт, метамфетамин меняет ощущение времени: увидишь дорожный знак, а потом он два часа стоит у тебя перед глазами. Это всегда его немного пугало, предметы и вещи обретали собственный, иногда вредный характер, как взбрыкнувшая ковбойская шляпа утром. «А, точно! – пришло ему в голову. – Поэтому их и называют „спиды“, „скорость“, время замедляется, а ты ускоряешься». Дэнни пришел в восторг от своей сообразительности. Ну подумаешь, девчонка уставилась на него, ну что такого, только что это она все смотрит? А глаза-то у нее зеленые, как трава, как у дьявольской кошки, нет, как у самого дьявола!

Аааа, страшно! Но нет, она вообще на него не смотрит – читает свою книжку, ждет папашу. Бедная крошка. Стыдно сердиться на нее. Сколько часов он сам провел на этой скамье в ожидании своего предка, изнывая от безнадежной тоски – что-то им с Кертисом будет, если игра кончится плохо? И почему он решил, что Одум ведет себя по-другому? Наверняка этот унылый урод тоже захочет выместить хоть на ком-то свою обиду. Опять воспоминания лезут в голову: «До тех пор, пока ты живешь под моей крышей…». Лампочка на кухне дрожит, а бабушка бесстрастно готовит ужин, будто ругань, звуки ударов, крики, плач не более чем очередной сериал, что крутят каждый день по телевизору.

Дэнни выудил из кармана пару четвертаков, чтобы бросить девчонке, – его отец тоже делал так с другими детьми. Внезапно он понял, что все это время разговаривал сам с собой вслух. Или ему это только казалось? Дэнни потряс головой, оглянулся, чтобы сунуть мелочь девчонке, и вздрогнул – скамейка была пуста, девчонка исчезла, и вообще на улице – ни одной живой души, – даже бродячей кошки.

– Что произошло? Скажи мне! – с нетерпением повторил Хилли. Он умирал от любопытства, а Харриет просто молча сидела на железных ступеньках старого склада, не говоря ни слова. Стены склада были покрыты темными пятнами – два года назад они с Харриет и с Диком Пиллоу развлекались тем, что швыряли в стену тенисные мячики, предварительно хорошенько изваляв их в луже.

Харриет молчала. Хилли вскочил и начал ходить взад-вперед, заложив руки за спину и приняв деловой вид. Когда Харриет не отреагировала и на это, он подошел к ней и ткнул локтем в бок.

– Ну, расскажи мне, – сказал он ободряющим, как ему показалось, тоном, – он что-нибудь тебе сделал?

– Нет.

– Хорошо, а то ему бы здорово от меня досталось! – Хилли подпрыгнул, рассек воздух воображаемым мечом и проделал несколько боевых движений карате, рубя руками воздух и делая резкие выдохи: хух! хух!

Харриет не смотрела, она будто не замечала его. В конце концов Хилли подошел к ней и сел рядом.

– Да что с тобой такое? – спросил он с раздражением. Он боялся рассердить ее – после недели сидения дома в одиночестве мысль о новой ссоре наполняла его ужасом, однако ее внезапная молчаливость также вызывала у Хилли беспокойство – вдруг она уже придумала какой-нибудь план, в котором ему, Хилли, нет места?

Харриет вдруг быстро подняла на него глаза – прямо-таки обожгла взглядом, Хилли даже подумал, что она сейчас вскочит и даст ему пинка, но она просто сказала:

– Я думала о той осени, когда я была во втором классе. Я тогда выкопала себе могилу на заднем дворе.

– Что? – спросил Хилли недоверчиво. Он сам много раз пытался выкопать что-нибудь у себя во дворе (подземные бункеры, тоннели в Китай), но никогда больше чем на полметра не продвигался.