Текст книги "Воздушный замок (ЛП)"

Автор книги: Дональд Уэстлейк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

– Мы слишком редко видимся, – сказал он.

– О, теперь всё изменится, – ответил Герман, трогаясь с места. – Мы будем видеться очень часто.

***

Глубоко в глуши Шварцвальда находилась гостиница «Ледерхозен», похожая на самые большие в мире часы с кукушкой в стиле барокко: прекрасное нагромождение резного дерева, оленьих рогов, альпенштоков, пивных кружек, знамён и прочих gemütlichkeit,[19]19
  «Уютность», здесь: «атрибуты уюта» (нем.).


[Закрыть] причём почти всё – подлинное.

На парковке перед гостиницей стояли четыре огромных заказных автобуса, украшенные плакатами вдоль бортов: «Сыновья гор. 23-й ежегодный поход с пикником». Изнутри гостинцы доносились мощные и радостные звуки, вырывающиеся из сотен крепких мужских глоток; мужской хор распевал «Я – счастливый бродяга».

Однако в самой гостинице не было никаких поющих обладателей крепких мужских глоток. Вместо них в дальнем конце большого зала с высоким потолком, заставленного длинными столами, из граммофона разносилась запись песни «Я – счастливый бродяга», исполняемой сотнями крепких мужских глоток.

За столами развалились сотни пятидесятипятилетних толстяков в кожаных шортах, выглядевших так, словно накачивались пивом не меньше месяца без перерыва. Они пребывали в сонном, полубредовом, почти коматозном состоянии; попросту говоря, вырубились. Происходящее напоминало результат газовой атаки.

Вырубились все, кроме одного. По залу расхаживал один-единственный человек по имени Отто Берг. Он был одет и выглядел так же, как все мужчины в беспамятстве, но в то же время отличался от них. Во-первых, он был в сознании, в бодром и трезвом уме, и твёрдо стоял на ногах. Во-вторых, он занимался тем, что обшаривал карманы остальных.

Вероятно, это была крупнейшая в истории обчистка карманов у пьяных. На спине Отто Берга висел открытый рюкзак, и он, прохаживаясь меж своих спящих «благодетелей», беспрестанно швырял в рюкзак часы, кошельки и кольца. Рюкзак уже ощутимо потяжелел.

Вдруг краем глаза Отто заметил движение – отнюдь не своё. Тяжёлая дверь в конце зала, рядом с граммофоном, медленно отворялась. Отто тут же рухнул на ближайшее свободное место за столом и притворился бессознательным. В окружении таких же неподвижных тел он стал всё равно что невидимым.

Через открытую дверь внутрь нерешительно, осторожно и неохотно вступил Руди Шлиссельман. Он был в облачении официанта – чёрном фраке и белой рубашке с чёрным галстуком-бабочкой – и нёс в руках поднос с пивными кружками. Стараясь смотреть одновременно во всех направлениях, с панической заискивающей улыбкой, то мельком появляющейся, то исчезающей с лица, Руди крался по залу, шепча:

– Отто? Отто?

Никто не мог расслышать этот шёпот в зале, заполненном звуками хора «счастливых бродяг», и никто его не услышал, включая человека, к которому обращались по имени. Вернее, он не слышал шёпота Руди, пока одно из «Отто?» не совпало с паузой, когда хористы на записи делали вдох. К тому же Руди в этот момент находился неподалёку от притворяющегося бессознательным Отто. Стечение этих обстоятельств позволило Отто расслышать своё имя, произнесённое шёпотом. Он опасливо оглянулся, увидел проходящего мимо Руди, выпрямился и прошептал:

– Руди!

К сожалению, хор уже перевёл дух и снова зазвучал во всю мощь; Руди ничего не услышал. Отто поднялся из-за стола, догнал Руди и хлопнул его по плечу. Затем пришлось с замиранием сердца ожидать, пока перепуганный до смерти Руди балансирует подносом с полными кружками. Но поднос не опрокинулся, грохот разбивающихся кружек не потревожил спящих за столами, и Отто с Руди не были мгновенно растерзаны на части толпой пятидесятипятилетних толстяков. Крепко удерживая поднос в руках, Руди сумел столь же крепко взять в руки себя самого. Обернувшись, он прошептал:

– Отто! Вот ты где!

– Руди? Что ты здесь делаешь?

– Я же местный дилер «Фольксваген», – кисло ответил Руди. – Что, по-твоему, я здесь делаю? Пойдём скорей, а то у меня руки уже отваливаются. – И он поставил поднос с кружками на ближайший стол.

– Пойдём? – До Отто не сразу дошёл смысл слов. – Куда пойдём?

– Со мной, естественно.

– Но я пока не могу уйти, – сказал Отто. – Я ещё не закончил.

Руди наградил его полным презрения взглядом.

– Что тебе ещё надо – их шнурки от ботинок? Я здесь с Германом Мюллером, и на кону большой куш.

Отто огляделся по сторонам с некоторым сомнением, затем пожал плечами.

– Эх, будь что будет, – сказал он. – Это мероприятие ежегодное, закончу в следующем году.

3

Отель «Вандом» на Рю-де-ля-Пе[20]20
  Rue (фр.) – «улица». Возможно, для удобства русскоязычных читателей следовало бы называть парижские улицы, заменяя это «Рю» в начале на слово «улица», но, поскольку автор в англоязычном тексте своего романа счёл нужным приводить французское написание названий, я решила следовать его примеру.


[Закрыть] в первом округе Парижа предназначался для тех редких изысканных особ, что считали «Ритц» слишком аляповатым. Его просторный, но довольно тёмный холл столь плотно укутан коврами и парчой, что звуки событий майской революции 1968 года,[21]21
  «Красный май» – социальный кризис во Франции, начавшийся с леворадикальных студенческих выступлений. Вылился в демонстрации, массовые беспорядки и почти 10-миллионную всеобщую забастовку.


[Закрыть] развернувшейся снаружи, не проникли дальше второго ряда пальм в горшках. Постояльцы могли быть уверены: никакие напоминания о том, что на дворе двадцатый век, не потревожат их сон. Если, конечно, администрация не совершит ошибку, предоставив номер не тому человеку, вероятность чего невелика, благодаря заоблачным ценам.

Но ни одна система не защищена от случайностей на все сто. Представьте картину: первая половина дня; тела, отягощённые обедом, расположились на низких диванах, издавая тихие вздохи. Из-под моржовых усов доносится тихо посапывание. Главный источник света – сверкание бриллиантов, украшающих большинство дам. Официант в бордовом итонском жакете скользит мимо с мятным джулепом[22]22
  Коктейль на основе бурбона.


[Закрыть] на серебряном подносе; его шаги совершенно бесшумны, заглушаемые толстым ковром с узором арт-деко. Затем с тихим шипением открывается дверь кабины лифта – редкое исключение, относящееся к двадцатому веку – и тут разверзается ад.

***

 Её звали Мария Коллин Сан-Сальвадор Порфирио Хенеси Линч, она являлась женой Эскобара Диаса Макмахона Гранде Пахаро Линча[23]23
  В полных именах президента и его жены причудливым образом сочетаются типичные ирландские и испанские (латиноамериканские) составляющие.


[Закрыть] – El Presidente[24]24
  «Президент» (исп.).


[Закрыть] Эрбадоро – и никому не позволяла об этом забывать.

В этой женщине со взрывным характером, громоподобным голосом и размашистыми жестами чувствовалась самоуверенность и решимость быка, впервые оказавшегося на арене. Покрытая обильным макияжем, укутанная многочисленными слоями шикарных парижских нарядов, она в придачу носила инкские украшения, окружающие её, словно строительные леса – кафедральный собор. Она никогда ни в чём не допускала сомнений, всегда добивалась своего, и лишь смутно догадывалась, что где-то и правда существуют другие люди.

Мария выплыла из лифта в холл «Вандома» на всех парах, неудержимо продвигаясь вперёд и вопя на пределе возможностей своего голоса:

– …никогда не смогу привести волосы в порядок, если мы целыми днями только и делаем, что осматриваем участки!

Шок! Трепет! Переполох! Похрапывание превратилось в фырканье, покрасневшие глаза изумлённо вытаращились, а некоторые из самых деятельных постояльцев даже оказались близки к тому, чтобы подняться на ноги. Мария, не замечая произведённого эффекта, продолжала шагать и орать:

– Если сегодняшний пустырь будет таким же бесполезным, как вчерашний пустырь, – объявила она на весь первый округ Парижа, – я, пожалуй, не стану больше смотреть эти пустыри!

В её кильватере следовали пятеро мужчин; четверо семенили, улыбаясь и раскланиваясь, а пятый вышагивал, улыбаясь и кивая. Этим пятым был муж Марии – El Presidente Линч собственной персоной, высокий и статный мужчина, чья внешность на первый взгляд казалась суровой, но при ближайшем рассмотрении была просто потрёпанной. В его полных улыбающихся губах, насмешливом взгляде и небрежной лёгкости, с которой его неторопливая походка позволяла ему не отставать от суетливой спешки остальных, читались самолюбование и изворотливость.

Что касается четырёх торопыг, то двое являлись телохранителями из Эрбадоро, третий – чиновником Международного выставочного комитета, а последний – представителем французского правительства. Они, вместе с четой Линчей, занимались подбором места для замка, прибытие которого вскоре ожидалось. Марии уже начала наскучивать эта задача.

– По правде говоря, – проорала она на весь холл, так, что с настенных бра посыпалась пыль, – мне нравится это чёртово здание там, где оно стоит!

Улыбка её мужа сверкнула в полутьме холла.

– В Париже оно понравится тебе ещё больше, Мария, – негромко заметил он.

Его голос, особенно по сравнению с её, звучал едва уловимым шёпотом, лишь намёком на звук. Несмотря на это, Мария на мгновенье запнулась и на её лице появилась неуверенность. Затем она вновь улыбнулась, восстановив самообладание:

– Конечно, понравится! – пропела она и проплыла через главный вход к ожидающему лимузину, а пятеро мужчин последовали за ней.

***

«Чертово здание» или, вернее будет сказать, чёртов замок звался замком Эскондидо. Пока что он стоял в живописном парке у реки Эрбадоро, в двадцати милях к северу от Энфермедад-Сити – столицы страны. Замку Эскондидо не исполнилось ещё и двухсот лет. Он был выстроен одним из ирландских флибустьеров, отвоевавших Эрбадоро у испанцев в восемнадцатом веке. В облике замка нашли отражение как воспоминания владельца о величественных строениях родной Ирландии, так и представления строителей о храмах инков в близлежащих джунглях. В результате получилось в целом симпатичное здание, местами оригинальное, и вполне соответствующее статусу замка, хотя и несколько меньше по размерам, чем можно ожидать, услышав слово «замок».

Собственно, вспомогательные постройки и стена, окружающая двор, останутся в Эрбадоро – и будут смотреться довольно странно сами по себе – в то время, как основное трёхэтажное строение из крупных серых каменных блоков разберут и отправят во Францию.

***

Сегодняшний пустырь оказался тем, что надо. Даже Мария была вынуждена это признать, как обычно во весь голос:

– Знаешь, мне нравится это место!

– Рад это слышать, дорогая, – отозвался её муж.

Участок и правда был довольно славным – на вершине холма в Монмартре, единственном по-настоящему холмистом районе Парижа. Узкие извилистые улочки, старинные постройки, и вдруг – пустырь прямоугольной формы, где когда-то стояла заброшенная фабрика по производству абсента, ныне снесённая.

– Да, – произнесла Мария, не торопясь оглядывая окрестности и одобрительно кивая. – Думаю, я была бы не прочь тут жить.

– Гостить, – поправил её Эскобар Линч с лёгкой предупреждающей улыбкой.

– Верно, – согласилась Мария, – гостить. Думаю, я была бы не прочь тут погостить. – Повернувшись к двум сопровождающим её французам, она объявила: – По рукам, мальчики. Мы берём этот участок.

4

Тут и там в бурлящем центре Парижа построены – выкопаны что ли? – подземные гаражи, имеющие прямой выезд на оживлённые улицы. Маленькие суетливые парижские автомобили ныряют в эти «норы», не снижая скорости, так что случайному очевидцу на тротуаре кажется, будто время от времени спешащие машины просто проваливаются под землю.

Вжик-вжик-вжик снуют автомобили, а потом вдруг: вжик-плюх. Вжик-вжик-вжик – вжик-плюх! Вжик-вжик-вжик – вжик-плюх! И так целый день напролёт. Это нервирует, во всяком случае тех случайных очевидцев, что целый день торчат на одном месте, вместо того, чтобы идти по своим делам.

Во вторник, в самый разгар солнечного дня, такой очевидец мог бы заметить среди прочего снующего и пищащего транспорта чёрный «Фольксваген-Жук» с откидным верхом, выглядящий как миниатюрная командирская машина. Спереди и сзади на нём красовались белые овальные номерные знаки Западной Германии. Руди Шлиссельман, выдающийся взломщик, сидел за рулём и ругался по-немецки на французов – водителей окружающих автомобилей. Рядом с ним, нервно пережевывая таблетки от несварения желудка, находился Отто Берг, последний из «счастливых бродяг». На заднем сиденье, вытянувшись, как струна, не глядя по сторонам и терпеливо снося какофонию уличного движения – как он терпел, до определённого предела, любые глупости – помещался Герман Мюллер, глава команды.

Вжик-плюх. «Фольксваген» исчез.

Вскоре после этого, если бы наш случайный очевидец всё ещё стоял бы столбом на том же месте, он заметил бы маленький красный «Фиат», лавирующий среди синих и белых «Рено» и «Симок».[25]25
  Simca – автомобили такой марки выпускались во Франции до начала 70-х, после чего компанию выкупил «Крайслер» и продолжил выпуск машин уже под своим брендом.


[Закрыть] Управлял «Фиатом» Анджело Сальвагамбелли; его зубы сверкали в широкой улыбке, ветер трепал блестящие чёрные волосы, а вокруг шеи был небрежно повязан белый полиэстеровый шарф. Рядом с ним, в ужасе глядя моргающими глазами на шумные автомобили вокруг, людей и солнечный свет, сжался на сиденье Вито Палоне – преступник-профи в отставке, по общему желанию вытащенный из мест не столь отдалённых. Или, по крайней мере, по желанию Розы Палермо, которая с трудом втиснулась на маленькое заднее сиденье «Фиата». С этого командирского мостика она теперь так и сыпала указаниями и предостережениями, касающимися дорожного движения, которые Анджело жизнерадостно игнорировал.

Вжик-плюх. Прощай, «Фиат».

Почти без перерыва внимание нашего праздного наблюдателя привлёк бы самый крошечный, самый старый, самый помятый и потрёпанный серый «Рено», какой только можно встретить на улицах Парижа. Поскольку его регистрационный номер начинался с «75» (код для парижских машин), этот зачуханный «Рено» наверняка часто появлялся на улицах города – остаётся лишь удивляться, как его до сих пор не отловили вместе с другими бродячими собаками.

За рулём этой «дворняги» в полном одиночестве – кто ещё, кроме водителя, согласился бы сесть в такую колымагу – сидел, ссутулившись, Шарль Муль – пианист и экзистенциалист, с тлеющей сигаретой в углу рта.

Вжик-плюх! Пошёл прочь, «Рено».

Спустя несколько минут безделья, наш очевидец (неужели он бездомный?) увидел бы, как по улице, весело петляя в потоке автомобилей, едет велосипед-тандем; впереди – Жан Лефрак, сзади – прекрасная кошечка-воровка Рене Шатопьер. Этот велосипед со своими привлекательными седоками, будучи выше, стройнее и пронырливее большинства других участников движения, не только притягивал к себе завистливые взгляды, но и двигался быстрее.

Вжик-плюх. Велосипед поднажал и был таков.

Но что это едет? Лондонское такси… в Париже? И впрямь, а за баранкой всеобщий любимец Брадди Данк. На заднем сиденье с комфортом расположились сэр Мортимер Максвелл и Эндрю Пинкхэм, обсуждающие великие преступления века.

Вжик-плюх. Ныряй глубже, такси «Остин».

Наш очевидец, убеждённый, что видел всё, покинул свой пост. Но он ошибался. На той же улице появилось ещё одно транспортное средство – мотоцикл с коляской. Грозно рыча, он прорезал поток медленно движущегося транспорта. За рулём мотоцикла, с лицом, скрытым кожаными очками-маской, восседал Юстас Денч, профессиональный преступник, единственный автор и организатор операции. А коляску мотоцикла занимала поразительно красивая уроженка Эрбадоро с развевающимися по ветру волосами – Лиза Перес, ради которой, якобы, и затевалась вся эта авантюра.

Вжик-плюх. Мотоцикл вместе с коляской канул под землю.

Вниз по рампе, всё ниже и ниже, по извилистому серому бетонному туннелю, мимо парковок, заполненных спящими автомобилями, минуя более погружённые уровни, занятые лишь наполовину, оставляя позади глубины, где стоящие машины можно было пересчитать по пальцам, пока мотоцикл, наконец, не достиг самого дна, где припаркованных машин не было вовсе.

За несколькими исключениями. В самом дальнем углу, полускрытые бетонными колоннами, стояли: чёрный «Жук», красный «Фиат», обречённый «Рено», велосипед-тандем, теперь уже без седоков, лондонское такси с оранжевой табличкой «Свободно» на лобовом стекле, и дюжина разнообразных водителей и пассажиров этих средств передвижения.

Юстас направил мотоцикл к группе людей (состоящей из отдельных кучек; соотечественники продолжали держаться вместе и избегали общества незнакомцев) и затормозил, издав громкий треск. Сняв очки, Юстас соскочил с мотоцикла и с искренней улыбкой шагнул к собравшимся.

– Ну, что ж, – сказал он. – Все в сборе. Можем приступать.

Бедняга Вито Палоне не понимал по-английски. Он спросил на итальянском – единственном языке, которым владел:

– О чем речь?

– Что-что? – Юстас нахмурился.

Шарль Муль, хоть и был экзистенциалистом, не знал ни английского, ни итальянского. Поэтому, услышав вопрос Вито, он повернулся к Жану Лефраку.

– Что он сказал?

– Минуточку внимания, – попросил Юстас, воздев руки, словно пытался усмирить бунтующую толпу. Он чувствовал, что обстановка накаляется, и твёрдо решил не допустить взрыва. – Давайте разберёмся, – сказал он. – Давайте сохраним спокойствие и во всём разберёмся.

Отто Берг, чьё счастливое бродяжничество ограничивалось Германией, не знал ни одного из языков, звучащих сейчас на этом уровне парковки, поэтому потребовал ответа по-немецки:

– Может кто-нибудь мне объяснить – что происходит?

– Никто ни бельмеса не понимает! – вскричал бедный старый Вито, начиная закипать.

Юстас, тоже разнервничавшись, прикрикнул на Вито:

– Почему вы не говорите по-английски?

– Он итальянец, – пояснила Роза.

– Ты тоже итальянка, – указал на неё Юстас. – И при этом говоришь на английском.

– Без всякого удовольствия, – заметила она.

Тут вперёд протиснулся сэр Мортимер.

– Ну же, Юстас, давай начнём что ли? – сказал он.

Голоса слились в неразборчивый гул: каждый требовал объяснить, что именно было сказано, кем, кому, на каком языке и почему. Юстас отступил на шаг и в нарастающем ужасе обвёл взглядом собравшихся. Никто из них, кроме глав команд, не понимал английского.

***

Три часа спустя, Юстас с закатанными рукавами рубашки ощущал себя измученным, подавленным и даже отчаявшимся. Такие же чувства читались на лицах всех, кто его окружал.

После бесконечной череды переводов, возвращений к уже обсуждённому, недоразумений и попыток объясняться с помощью рисунков на пыльных кузовах автомобилей, он, наконец, был точно уверен, что ему удалось донести свой план до всех моноязычных участников (Юстас и сам был моноязычным, но, поскольку единственным языком, которым он владел, был английский – это не имело значения).

Однако к тому времени, как его довольно сложный и хитроумный план был изложен тем или иным способом, прежний восторг Юстаса начал ослабевать. Возможно, план не так уж хорош, как казалось. Может, он и правда настолько плох, как он звучал на втором часу объяснений.

Нет, такого просто не могло быть. Он же Юстас Денч – неподражаемый планировщик. Он заставлял себя верить: до того, как столкнуться с этими непрошибаемыми лбами и упёртыми характерами, разработанный им план был хорош. И он снова станет хорош.

– Ладно, – произнёс он, выпрямляясь и стараясь выглядеть хотя бы немного собранным и верящим в успех. – Мы обсудили план все вместе.

– Мы-обсудили-план-все-вместе, – послушно и монотонно пробубнили Роза, Герман и Жан, каждый на своём родном языке.

Юстас вздохнул.

– Мы устранили разногласия, – сказал он.

– Мы-устранили-разногласия, – глухо отозвались переводчики.

– Мы договорились об оплате.

– Мы-договорились-об-оплате.

Послышалось общее ворчание. Вопрос о долях некоторое время назад вызвал определённые трудности. Что ж, теперь он решён.

– Мы договорились об оплате, – твёрдо повторил Юстас, окидывая всех строгим взглядом. На этот раз переводов не последовало, как и ворчания, поэтому Юстас продолжил: – Мы все знаем, что нужно делать.

– Мы-все-знаем-что-нужно-делать.

Стараясь придать голосу воодушевляющий тон, Юстас воскликнул:

– Так давайте теперь сделаем это!

– Так-давайте-теперь-сделаем-это.

5

Дождь лил, как из ведра – хлестал, пронизывал насквозь, обрушивался потоками, струился ручьями и водопадами, низвергался с небес, словно Бог, только что закончив принимать ванну, выдернул пробку. Портовый город Саутгемптон обречённо распластался на земле под этим потопом, и все его жители благоразумно сидели по домам.

Грузовые суда в гавани лениво покачивались возле причалов; поверхность моря была сплошь покрыта кругами от дождевых капель, а палубы залиты водой. На мощёных улицах и асфальтовых дорожках в порту лужи разрослись до размеров небольших озёр. Тёмные тучи нависали так низко, что почти касались дымовых труб кораблей, а шум ливня заглушал все прочие звуки.

Лондонское такси нерешительно пробиралось по лужах вдоль портовой набережной. Брадди Данк, сидящий за рулём, что-то ворчал себе под нос и щурился в лобовое стекло, пытаясь разглядеть путь поверх усердно работающих, но почти бесполезных дворников. Вдоль набережной местами возвышались груды грузов, некоторые под брезентом, другие под проливным дождём. У каждой такой горы Брадди останавливал такси, а Эндрю Пинкхэм с заднего сиденья всматривался сквозь залитое водой боковое окно, пытаясь различить маркировку – сведения о владельце и пункте назначения – нанесённую на тару.

– Чтоб этого сэра М черти взяли, – пробурчал про себя Брадди, остановившись у очередной безымянной кучи. – Стоит возникнуть трудностям – его и след простыл.

Эндрю, наклонившись к приоткрытой перегородке между передними и задними сиденьями, спросил:

– Что ты говоришь?

– Ничего, приятель, ровным счётом ничего. Ну, что насчёт этой партии груза?

– Минутку. – Эндрю прижался носом к боковому окну, зажмурил один глаз и прищурил второй, затем прочитал вслух: – Военно-воздушные силы Ирана!

– Что-что?

– Военно-воздушные силы Ирана!

– Значит, не наше, – сказал Брадди и двинулся дальше. – Эта клятая наводка от этой клятой девчонки, наверное, уже в воду канула, – пробормотал он. – Прям как мы с тобой, чёрт возьми.

– Что ты говоришь?

– Ничего, клятый боже, ничего! Занимайся своим делом, ладно?

– Не обязательно так горячиться, – заметил Эндрю.

– Обязательно, – пробурчал Брадди. – Чёрт… А как насчёт вот этого? – Он затормозил у огромной груды деревянных ящиков с трафаретными надписями на каждом.

Эндрю в очередной раз прижался носом к боковому окну, но, прежде чем он успел что-либо прочесть, стекло затуманилось от его дыхания.

– Это оно? – спросил Брадди.

– Не знаю, – ответил Эндрю, протирая стекло рукавом своего пальто «барберри». – Не могу ничего различить из-за дождя.

– Так открой клятое окно.

– Боюсь утонуть, – сказал Эндрю. – Ты не мог, случайно, съехать с края пирса, сам того не заметив?

– Ха-ха, – отозвался Брадди. – Открывай клятое окно и давай поскорее покончим с этим делом.

Даже спокойный обычно Эндрю начал терять терпение из-за скверной погоды.

– Ты-то куда так торопишься? – спросил он.

Брадди не стал огрызаться. Напротив, он воспринял вопрос вполне серьёзно и столь же серьёзно ответил:

– Я тороплюсь, – объяснил он, – попасть в какое-нибудь сухое и тёплое место и выпить там чего-нибудь мокрого и холодного.

– Аминь, Брадди.

– Поэтому открывай это клятое окно и прочитай надписи на клятых ящиках.

– Раз надо – значит, надо.

Эндрю опустил стекло и тут же внутрь хлынул дождь, сопровождаемый оглушительным плеском воды. Сморщившись под градом холодных капель, Эндрю выглянул наружу и прочитал маркировку на ящиках: «Замок Эскондидо. Собственность правительства Эрбадоро».

– Нашли! – воскликнул Эндрю.

Брадди, хмуро глядя на него в зеркало заднего вида, прокричал сквозь шум дождя:

– Что ты сказал?

Эндрю вновь поднял стекло в двери, отсекая дождь во всех его проявлениях.

– Нашли, – повторил он и передёрнул промокшими плечами. – Теперь давай отправимся в то место, о котором ты говорил, и выпьем.

– Замётано, – согласился Брадди.

***

На высоком залитом солнцем холме с видом на порт Ливорно, Роза Палермо и Анджело Сальвагамбелли стояли вместе возле маленького красного «Фиата». Роза в бинокль наблюдала, как ящики с южноамериканского судна перегружают в два больших оранжевых грузовика. За кораблями переливалось и искрилось в солнечных лучах Лигурийское море, а из города доносились звонкие аккорды мандолины. Стоял прекрасный день: тёплый воздух, яркое солнце, зелёный холм, но Анджело начал терять терпение.

– Роза, – произнёс он.

Она, не ответив, продолжала рассматривать в бинокль суету в порту.

– Роза, – повторил Анджело, – дай мне взглянуть.

– Там не на что смотреть, – ответила Роза, не отрываясь от бинокля.

– Если не на что смотреть, – резонно заметил Анджело, – перестань смотреть и дай мне взглянуть.

– Минутку, – сказала Роза.

– Роза…

– Тише, ты меня отвлекаешь.

Скука и нетерпение заставили Анджело настоять на своём.

– Роза, моя очередь! – заявил он, дёрнув её за руку.

В ту же секунду Роза перешла в контратаку; она отшатнулась от Анджело, словно его прикосновение было ударом карате.

– Ты такой деспот! – вскричала она, сверкая глазами. – Рядом с тобой женщине нечем дышать! Ты вечно норовишь прижать женщину своим каблуком!

Анджело в замешательстве отступил к боку «Фиата», словно его сразило наповал это несправедливое обвинение. Слабым жестом он ткнул себя в грудь, будто переспрашивая: «Я?»

– Да, ты! – Роза пригвоздила его к месту пальцем. – Ты и только ты! – Затем она швырнула ему бинокль. – Вот! Ты уже был готов вырвать его из моих рук, так получай!

Анджело отошёл от «Фиата» и, повернувшись спиной к Розе, всплеснул руками, выражая обиду и отчаяние.

– Не хочу, – сказал он. – Мне неинтересно.

– Ты бы сбил меня с ног, лишь бы заполучить бинокль! – настаивала Роза, следуя за Анджело. – Ты бы сломал мне руку! Вот, вот он, я сдаюсь!

Резко развернувшись к ней с яростью, написанной на лице, Анджело воскликнул:

– Сдаёшься? Лишать мужчину его мужественности – вот твоё единственное удовольствие!

Теперь уже Роза отступила в изумлении, прижав руки к груди.

– Я? Я?

– Ты! Ты!

Спор продолжался ещё некоторое время.

***

Ночь. Два оранжевых грузовика с грузом из Южной Америки медленно ползли по извилистой дороге в Швейцарских Альпах. У них на хвосте повис чёрный «Фольксваген-Жук» с откидным верхом. За рулём сидел Руди Шлиссельман, а Отто Берг рядом с ним задумчиво жевал бутерброд с колбасой. Герман Мюллер в этой поездке не участвовал.

Отто нарушил продолжительное молчание, пустив ветры. Затем он вздохнул. Потом зевнул, показав немалую часть непрожёванного бутерброда. Проглотив его, Отто почесался и произнёс:

– Что ж, капрал, вот мы и снова вместе на задании.

Руди, с улыбкой следя, как грузовики медленно продвигаются к вершине горы, ответил:

– Как в старые добрые времена.

– Приятно снова работать с майором.

– Особенно, – добавил Руди, – если вспомнить других остолопов, участвующих в этом деле.

– Ты же знаешь, что говорит майор, – напомнил ему Отто. – Ни одно серьёзное предприятие не может обойтись без союзников.

С хитрой усмешкой Руди заметил:

– Во всяком случае, на время, да, сержант?

Отто от души рассмеялся.

– Да, капрал, пока цель не достигнута.

Оба развеселились. Руди первым перестал смеяться и вновь нахмурился, глядя сквозь лобовое стекло.

– И всё же… Снова работать с итальянцами – у меня от этого мурашки по коже.

Решительно отвергая любые сомнения, Отто заявил:

– Майор знает, что делает, капрал.

Не вполне уверенно, но смирившись, Руди кивнул:

– О, я знаю, сержант. Я знаю.[26]26
  Будь роман написан на немецком, Отто и Руди, вероятно, именовали бы друг друга ефрейтором и фельдфебелем; эти звания в вермахте примерно соответствуют американским капралу и сержанту.


[Закрыть]

***

Поезд из Лондона в Париж следует по суше до Дувра, где грузовые, пассажирские, а также спальные вагоны помещают на паром – огромную, неуклюжую на вид посудину, на нижней палубе которой проложены рельсы, как в любом депо. Английский локомотив и вагон-ресторан остаются на родине (хорошо!), и паром, покачиваясь как подвыпивший, отправляется через пролив в Кале, где к составу присоединят французский локомотив (так себе) и вагон-ресторан (очень хорошо), для дальнейшего пути по суше до Парижа.

Сэр Мортимер Максвелл надеялся, что крошечное купе спального вагона окажется в его полном распоряжении, но ему достался сосед (или сокамерник). Что ещё хуже, этот тучный француз не говорил по-английски. А самое поганое, тучный француз пустился в путь с целой корзиной съестного – хлеб, вино, колбаса, сыр, фрукты – и всю дорогу наворачивал за обе и без того пухлые щёки, издавая при этом немало шума. Хрум-хрум, хлюп-хлюп, чав-чав. Это было просто невыносимо.

Дело ещё и в том, что сэр Мортимер не слишком любил путешествовать поездом или на корабле, а сочетание того и другого, по его мнению, было хуже, чем по-отдельности. Он сидел в чрезвычайно тесном купе поезда, слушая как толстый француз проедает себе путь сквозь мировые запасы продовольствия, и это тесное купе в придачу кренилось и раскачивалось, словно каюта на корабле. Это было чертовски неприятно.

В конце концов, путешествие стало настолько тягостным, что сэр Мортимер поднялся с узкой койки, накинул халат и вышел из купе. Пошатываясь, он миновал длинный коридор, повернул направо, нашёл открытую дверь и спустился по ступенькам, покинув вагон. Оглядевшись, он увидел множество железнодорожных вагонов, аккуратно расставленных, как игрушки в детском комоде. Высоко над головой виднелся выкрашенный в жёлтый цвет стальной потолок, скудно освещённый тусклыми лампами. Поодаль, едва различимые в просветах между другими вагонами, стояли два жёлтых грузовых вагона, представляющие для сэра Мортимера особый интерес. Он кивнул им, будто старым знакомым. Хоть он и был рад их видеть, его совсем не радовало место, куда эти вагоны его привели.

Ох, ладно; всё это – ради благой цели. Когда-нибудь всё закончится, и он сможет вернуться в поместье Максвеллов, имея достаточно денег, чтобы держать в страхе весь мир. А пока надо держать себя в руках. И не отступать ни на шаг.

Пока же можно посидеть на ступеньках, созерцая вдали проблески жёлтого грузового вагона. Это куда приятнее и спокойнее, чем делить купе с вечно жующим французом.

***

Но не все пассажиры спальных вагонов испытывали такие же неудобства. В одном из купе, не так уж далеко от сэра Мортимера, в колышущейся тьме звучали два голоса, оба с нижней полки. Один принадлежал Шарлю Мулю, другой – Рене Шатопьер. Они звучали тихо, дрожа от сдерживаемых чувств.

– И вот, – говорил Шарль, – после того, как Клаудию застрелили в Барселоне, жизнь потеряла всякий смысл.

– Ты не обязан рассказывать об этом, Шарль, – сказала Рене.

– Но я чувствую, что должен, Рене.

– В этом нет необходимости.

– Для меня – есть, Рене. После… после того, что произошло между нами, я больше не могу хранить молчание. Сегодня моё перерождение. Я хочу, чтобы ты поняла меня до глубины души.

– Я понимаю тебя, Шарль.

– Понимаешь ли ты, что я чувствовал после Барселоны?

– Но ты никогда не показывал своих чувств, – сказала Рене.

– Как я мог их показать?

– Нет, не мог.

– Я никогда не мог их показать.

***

В Ле-Бурже, самом старом и самом маленьком из трёх парижских аэропортов, лил дождь. Именно здесь приземлился Линдберг после своего трансатлантического перелёта.[27]27
  Чарльз Линдберг – знаменитый американский авиатор, ставший первым, кто перелетел Атлантический океан в одиночку, в 1927 году.


[Закрыть] Припаркованное возле ограды лондонское такси блестело от влаги под струями дождя. В салоне такси сидели Брадди и Эндрю.

– Этот дождь когда-нибудь кончится? – сказал Брадди. – Когда дело будет сделано, я заберу свою долю и объеду весь мир, пока не найду…