Текст книги "Западный марксизм. Как он родился, как он умер, как он может возродиться."

Автор книги: Доменико Лосурдо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

9. От Фуко до Агамбена (через Левинаса) В определенный момент Джорджо Агамбен присоединяется к опорным философам ныне умирающего западного марксизма, иногда сравниваемого с Хоркхаймером и Адорно или с Аленом Бадью (Ћiћek 2009a, стр. 126, 207 и 420), и является соавтором коллективных книг вместе с некоторыми из самых авторитетных представителей западного марксизма (AA.VV. 2009). Здесь я хочу остановиться только на важном вкладе, который он внес в разрушение связи между западным марксизмом и антиколониальной революцией, и поэтому я ссылаюсь исключительно на «Введение в некоторые размышления о философии гитлеризма», опубликованное Эммануэлем Левинасом в 1934 году. Это всего лишь несколько страниц, которые, однако, посвящены темам, лежащим в основе этой моей работы. Прощальная речь, произнесенная Агамбеном (2012, с. 9), возвышенна и торжественна: «Текст Левинаса, который мы здесь представляем, является, пожалуй, единственной успешной попыткой философии двадцатого века примириться с решающим событием века – нацизмом». О чем он? По мнению прославленного здесь автора, гитлеризм отрицает основы «либерализма», «европейской цивилизации», «западного духа», «структуру мысли и истины в западном мире», отвергает тезис о «безусловной свободе человека перед лицом мира», о «суверенной свободе разума» (Левинас 1934, стр. 25-6, 33-4 и 28). Всему этому нацизм противопоставляет «биологическое, со всей его фатальностью», «таинственный голос крови», идею расы. Когда началось извращение, утверждающее, что оно ставит под сомнение «традиционную западную мысль»? «Марксизм впервые в западной истории бросает вызов этой концепции человека». Маркс далек от признания «абсолютной свободы, творящей чудеса», он считает, что «бытие определяет сознание»; таким образом, «он застает европейскую культуру врасплох или, по крайней мере, нарушает гармоническую кривую ее развития» (Левинас 1934, с. 32-3 и 29-30). Это начало катастрофы, которая достигает кульминации с приходом нацизма: исторический материализм прокладывает путь биологическому расизму. Традиционно Маркса и политическое движение, которое он вдохновил, обвиняли в противоположном: в том, что они поддались высокомерию разума и практики, которые посредством смелых экспериментов в социальной инженерии претендуют на построение радикально нового общества и мира. В этой критике есть доля истины: каждое великое революционное движение имеет тенденцию недооценивать вес и сопротивление социальной объективности, иногда чрезмерно превозносить роль практики и впадать в то, что я определил как «идеализм практики» (Losurdo 2013, chap. IX, §§ 1-2). Это не совпадение: находясь в тюрьме, движимый желанием обойти фашистскую цензуру, Грамши чувствует необходимость использовать синоним марксизма или исторического материализма, он говорит о «философии практики», а вовсе не о «философии бытия»! Однако, чтобы продемонстрировать тезис о преемственности от исторического материализма к биологическому расизму, Левинас не отступает от принуждения. Он приписывает Марксу тезис, согласно которому «бытие определяет сознание», но не тратит времени на объяснение того, о каком «бытии» здесь идет речь. Что ж, давайте прочитаем «Вклад в критику политической экономии»: «не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание» (MEW, 13; 9). Социальное бытие есть история, и какой смысл тогда уподоблять место непрерывных изменений крови, биологической природе, которую поборники расизма прославляют как синоним вечной истины, которая в конечном итоге воздает должное ошибкам, отклонениям, фантазиям и идеологическим мистификациям, которыми изобилует исторический процесс? Тезис Левинаса и Агамбена – возрождение старого клише, которое было опровергнуто еще в конце XIX века выдающимся представителем «европейской цивилизации» и «западного духа». Я имею в виду Эмиля Дюркгейма. Великий социолог четко отличает исторический материализм от «политического и социального дарвинизма», последний «состоит лишь в объяснении развития институтов посредством определенных принципов и понятий объяснения

стать зоологическим». Теория Маркса – совсем другое дело: Он ищет движущие причины исторического развития [...] в искусственной среде, созданной трудом объединенных людей и наложенной на природу. Он делает социальные явления зависимыми не от голода, жажды, генетического желания и т. д.; но из состояния, достигнутого человеческой деятельностью, из образа жизни, который является ее результатом, одним словом, из коллективных трудов (Дюркгейм 1897, с. 116-117). Я выделил курсивом термины, которые представляют собой предполагаемое опровержение прочтения Маркса Левинасом. Конечно, с точки зрения последнего, философия, подчеркивающая роль «социального бытия», все еще находится на опасном склоне. Но Дюркгейм также заранее ответил на это возражение: центральное правило «социологического метода» состоит в том, чтобы вовлекать в игру не намерения и сознательные представления индивидов, а ситуации, отношения, «социальные факты» (Дюркгейм 1895, с. 164). «Именно при этом условии и только при этом история может стать наукой и, следовательно, социология может существовать». Это тот момент, в котором сближение с историческим материализмом настолько очевидно, что французский социолог добавляет: «мы пришли к этому выводу до встречи с Марксом, чье влияние на нас вообще не повлияло» (Дюркгейм, 1897, с. 118-119). Таким образом, один из величайших социологов, интеллектуал еврейского происхождения из Франции времен Третьей республики, также несет ответственность за катастрофический поворот, который привел к нацизму. Однако на уровне истории и философии бессмысленным является тезис о том, что, подчеркивая роль «материальных потребностей», Маркс поставил бы себя на скользкий путь, ведущий к торжеству биологического и расового материализма. «Система потребностей» – это раздел «Очерков философии права» Гегеля, который начинается (§ 189) с воздаяния должного в этом отношении политической экономии, а также Смиту, Сэю, Рикардо. Левинас и Агамбен рискуют указать на значительную часть западного интеллектуального пантеона как на предшественников Третьего рейха! Не имея под собой никакой философской основы, рассуждения Левинаса и Агамбена развиваются в совершенно воображаемом историческом пространстве. В годы, предшествовавшие появлению текста французского философа, бушевавшая на Западе кампания против марксизма и большевизма велась открыто под предлогом биологии. Для этих жалких доктрин «само существование высших биологических ценностей является преступлением»; «Между биологией и большевизмом шла смертельная битва». Последние яростно сопротивлялись «новому биологическому откровению», не только занимая «антирасовую» позицию и подстрекая «цветные расы», но и выступая против «евгенической истины», которая требовала, чтобы общество каким-то образом избавлялось от неудачников (Стоддард 1921, стр. 220; Стоддард 1923, стр. 223 и 86). Катастрофу можно было предотвратить, только подтвердив всеми средствами истину биологии вопреки бреду марксизма и большевизма. Это выразил американский интеллектуал, которого сначала чествовали два американских президента (Уоррен Г. Гардинг и Герберт К. Гувер), а затем торжественно приветствовал в Берлине Гитлер (Лосурдо 2007, гл. III, § 5). Это были годы, когда режим превосходства белой расы, действовавший на Юге США, оказывал такое притягательное воздействие на нацизм, что его главный идеолог говорил о североамериканской республике как о «прекрасной стране будущего», заслуга которой состояла в формулировании счастливой «новой идеи расового государства», идеи, которую нужно было воплотить в жизнь «с молодой силой» в самой Германии, сделав ее пригодной не только для борьбы с черными и желтыми, но и для борьбы с евреями (Розенберг, 1930, стр. 673). Как видно, противопоставлять либеральный Запад марксистскому и нацистскому биологизму бессмысленно. Упомянутая здесь историческая глава полностью игнорируется Левинасом и Агамбеном, которые априори выводят смысл Третьего рейха из идеи, претендующей на глубину, но которая, абстрагируясь от истории, оказывается пустой. В то время как, с одной стороны, они рисуют карикатурную картину исторического материализма, с другой стороны, Левинас и Агамбен имеют видение Третьего Рейха, которое можно определить как голливудское: нацисты сразу узнаваемы по своей грубости, нацеленности на разговоры только о крови, расе и оружии и полной неспособности понимать и артикулировать дискурс, который относится к внутреннему миру,

к душе, к духовным и культурным ценностям. На самом деле, великие интеллектуалы, привлеченные Третьим Рейхом, уже опровергают эти стереотипы: Хайдеггер, Шмитт и т. д. Прежде всего, давайте задумаемся о личности фюрера: как подчеркивают его наиболее авторитетные биографы, с юных лет он лелеял «мечты о великом художнике». Применение самой жестокой власти не помешало ему исключить из числа подлинных лидеров тех, кому не хватало художественной чувствительности, и призвать учителей взять на себя обязательство «пробуждать в людях инстинкт красоты»: это было «то, что греки считали необходимым» (Лосурдо 2002, гл. XXIV, § 6). Нацистские главари не гнушаются даже воздать должное моральной совести, «голосу, слышимому в тишине», о котором говорили Гете и Кант, «категорическому моральному закону», а также «свободе», «чувству ответственности» и «культуре души», которые он подразумевает (Розенберг, 1930, стр. 339 и 336). Достаточно исключить колониальные народы из гражданского сообщества, из морального сообщества, из человеческого сообщества, и политика порабощения рабских рас и уничтожения еврейско-большевистских агитаторов, толкающих их на безумный мятеж, вполне может идти рука об руку с почтением к категорическому императиву и с прославлением моральных, художественных, культурных и духовных ценностей Запада и белой и арийской расы. Итак, если мы хотим понять Третий Рейх, мы должны начать с возрождения и радикализации колониальной традиции (и присущего ей расизма), то есть с проблемы, которую проигнорировали и сняли Левинас и Агамбен. Это не значит, что мы должны недооценивать новизну, созданную этими двумя авторами. Современная теория тоталитаризма и биополитики ставит Третий рейх и Советский Союз на один уровень, но Маркс, если и не был пощажен, то не был напрямую в этом замешан. Однако теперь в качестве отправной точки притчи, кульминацией которой стало то, что Третий рейх поставил перед собой задачу создания колониальной и рабовладельческой империи в Восточной Европе и тем самым подтвердил превосходство белой и арийской расы, указывается философ, который вместе со всей колониальной системой яростно осуждает рабство черных и выражает свое возмущение симпатией, с которой важные слои британского либерального мира смотрят на сепаратистскую и рабовладельческую Конфедерацию. С другой стороны, либеральный мир погружается в ванну безупречности, будучи на протяжении столетий широко вовлеченным в глобальную колониально-рабовладельческую систему и, при действии режима превосходства белой расы на Юге США даже в первые десятилетия двадцатого века, способным вызывать восхищение нацистских лидеров. Это полное непонимание реальной истории, которая к тому же происходит под знаменем возвышенного пафоса Европы и Запада, которым нацизм был совсем не чужд.

10. Негри, Хардт и экзотерическое празднование Империи Эзотерическая история расизма и биополитики является косвенной апологетикой либерального Запада, ведущая роль которого в истории колониального экспансионизма и связанного с ним расизма замалчивается или в значительной степени недооценивается. Однако у Негри (и у Хардта) картина меняется: апологетика становится прямой и экзотерической. И выразительно. Это может показаться полемическим суждением. Чтобы опровергнуть это впечатление, может быть полезен своего рода интеллектуальный эксперимент или, если хотите, игра. Давайте сравним два отрывка, которые ссылаются на совершенно разных авторов, но оба стремятся к позитивному противопоставлению Соединенных Штатов и Европы. В первой прославляется «американский опыт», подчеркивая «разницу между нацией, зачатой ​​в свободе и преданной принципу, что все люди созданы равными, и нациями старого континента, которые, безусловно, не были зачаты в свободе». А теперь давайте посмотрим на второй: Чем была американская демократия, если не демократией, основанной на исходе, на позитивных и недиалектических ценностях, на плюрализме и свободе? Разве эти же ценности – вместе с идеей новых границ – не подпитывали постоянное расширение демократической основы, выходящую за рамки абстракций нации, этнической принадлежности и религии? [...] Когда Ханна Арендт писала, что Американская революция превосходит Французскую, потому что Американскую революцию следует понимать как бесконечный поиск политической свободы, в то время как Французская революция была ограниченной борьбой вокруг дефицита и неравенства, она превозносила идеал свободы, который европейцы утратили, но ретерриториализировали в Соединенных Штатах. Какой из двух процитированных здесь отрывков более апологетический? Трудно сказать: оба хранят строжайшее молчание о судьбе коренных жителей, чернокожих, о доктрине Монро, о порабощении Филиппин и о безжалостных, а порой и геноцидных репрессиях против движения за независимость в этой стране и т. д. И все же, даже если размах изъятий и апологетическое рвение в обоих случаях не оставляют желать лучшего, можно сказать, что вторая часть звучит более вдохновенно и лирично: она принадлежит перу Хардта и Негри (2000, стр. 352-53), тогда как первая принадлежит Лео Штраусу (1952, стр. 43-4), авторитетному автору американских неоконсерваторов! С небольшими изменениями этот мысленный эксперимент и игру можно повторять снова и снова с тем же результатом. Каков истинный смысл восстания против правительства Лондона, которое было совершено английскими колонистами в Америке и привело к основанию США? Мы только что стали свидетелями безграничного энтузиазма двух авторитетных представителей западного марксизма. Теперь давайте прочитаем анализ американского ученого: Американская революция не была социальной революцией, как французская, русская, китайская, мексиканская или кубинская, это была война за независимость. И это была не война за независимость, которую вели коренные жители против иностранных завоевателей (как в случае с индонезийцами, сражавшимися с голландцами, а вьетнамцами и алжирцами – с французами), а война поселенцев против страны своего происхождения. Если кто-то захочет сравнить это с чем-то недавним, то нужно обратиться к восстанию французских колонистов в Алжире против [Французской] Республики или к позиции родезийских [колонистов] по отношению к Соединенному Королевству (Хантингтон, 1968, стр. 134). По крайней мере, в том, что касается отношений с колониальными народами или народами колониального происхождения, основание Соединенных Штатов больше напоминает контрреволюцию, чем революцию: консервативный автор (и растущая и авторитетная американская историография) косвенно признают это, но это кощунственная мысль в глазах авторов «Империи»! Продолжим сравнение. В настоящее время видные американские ученые либеральной ориентации описывают историю своей страны как историю демократии Herrenvolk, то есть демократии, которая действительна только для Herrenvolk (использование языка, дорогого Гитлеру, показательно),

для «народа господ» и который, с другой стороны, не колеблясь порабощает черных и стирает краснокожих с лица земли. «Только в Соединенных Штатах существовала стабильная и прямая связь между рабовладением и политической властью. Только в Соединенных Штатах рабовладельцы сыграли центральную роль в основании нации и создании представительных институтов» (Дэвис, 1969, стр. 33). Империя, с другой стороны, говорит сдержанным тоном «американской демократии», которая порывает с «трансцендентным» видением власти, типичным для европейской традиции, и которая – подчеркивают авторы, ссылаясь на Арендт – представляет собой «величайшее изобретение современной политики» или «утверждение свободы» (Hardt, Negri 2000, p. 158). Ученые, не подозреваемые в антиамериканизме, без труда признают, что с «первого дня своего существования Соединенные Штаты были имперской державой» (Романо 2014, стр. 7) и что «нет империалистов более самоуверенных, чем отцы-основатели» североамериканской республики (Фергюсон 2004, стр. 33-4). С другой стороны, Хардт и Негри всегда говорят о «европейском колониализме» и европейском империализме: «Империализм представлял собой реальную проекцию суверенитета европейских национальных государств за пределы их границ. В конце концов, почти все территории земного шара были разделены и раздроблены, а карта мира была закодирована европейскими цветами» (Хардт, Негри 2000, стр. 14). В заключение: давайте возьмем центральную фигуру в истории глобального подъема США. Я имею в виду Уилсона. Среди исследователей истории и международной политики почти само собой разумеется говорить о «вильсоновском национализме» (Романо 2014, стр. 39). Это президент, который был главным героем рекордного количества военных интервенций в Латинской Америке во имя доктрины Монро и который склонен занимать чью-либо сторону в защите превосходства белой расы внутри страны и за рубежом, тем самым подтверждая угнетение колониальных народов или народов колониального происхождения (Losurdo 2016, chap. VIII, § 1). Однако в глазах Хардта и Негри (2000, стр. 166-67) Вильсон становится поборником «интернационалистской пацифистской идеологии», далекой от «империалистической идеологии европейского образца»! Вспоминается замечание Маркса относительно Бакунина, который, при всем своем антигосударственном радикализме, в конечном итоге пощадил Англию, «капиталистическое государство в собственном смысле слова», которое представляло собой «острие буржуазного общества в Европе» (MEW, 18; 610 и 608). Полемика Хардта и Негри против принципа государственного суверенитета щадит страну, которая приписывает себе чудовищно расширенный суверенитет, который позволяет ей суверенно вмешиваться в дела любого уголка мира, с разрешения Совета Безопасности или без него; страна, которая, будучи далека от того, чтобы представлять собой альтернативу европейскому милитаризму, представляет собой, по словам Сартра (1967, с. xxii), «сверхевропейского монстра». 3 См. Mazower 2008 (за работорговлю); Олусога, Эриксен 2010 (о колониальной войне на Востоке); Kakel III 2011 и Kakel III 2013 (для Гитлеровского Дальнего Запада). 4 См. Losurdo 2015, гл. IV, §§ 2 и 5 (о замечании Нольте и о проекте принудительной стерилизации немцев, вынашивавшемся Ф.Д. Рузвельтом), гл. V, § 9 и II, § 8 (для различных форм деспецификации); Лосурдо 2008, стр. 143-50 (для Эпплбаум и сталинского СССР).

В. Восстановление или последняя прошивка западного марксизма? 1. Антиантиимпериализм Жижека По сравнению с 1989 годом и последующими годами, по сравнению с периодом, когда рассуждения о неоплаканной смерти Маркса стали практически обыденностью, идеологическая картина наших дней выглядит совершенно иной: интерес к великому мыслителю и революционеру очевиден и растёт, а авторы, так или иначе ссылающиеся на него, порой пользуются значительным авторитетом и популярностью. Стоит ли нам тогда говорить о возрождении западного марксизма? Недавно наиболее выдающийся представитель того, что кокетливо называет себя «западным либертарианским марксизмом», приветствовал 2011 год как «год пробуждения радикальной освободительной политики во всем мире» (Жижек 2009а, стр. 255; Жижек 2012, стр. 163). Правда, автор поспешил обратить внимание на наступившее вскоре разочарование. Но оставим в стороне последующие события и сосредоточимся на 2011 году, который был встречен в столь лестных выражениях: да, это был год, когда новые протестные движения («Оккупай Уолл-стрит», «Возмущенные» и т. д.), казалось, распространялись со скоростью лесного пожара, но это был также год, когда НАТО развязало войну против Ливии, которая, унеся жизни десяткам тысяч людей, закончилась ужасным линчеванием Каддафи. Неоколониальный характер агрессии признавали авторитетные органы западной печати. И все же Хиллари Клинтон предавалась такому безудержному ликованию («мы пришли, мы увидели, он умер!» – торжествующе воскликнула тогдашний госсекретарь), что даже вызвала моральные сомнения у журналиста Fox News: в его глазах энтузиазм по поводу военного преступления был тревожным. К сожалению, обсуждаемое здесь позорное неоколониальное предприятие не только не встретило значительного сопротивления в западном марксизме, но в Италии оно было узаконено по крайней мере одной исторической фигурой этого течения мысли (ниже, гл. V, § 7). В 2011 году в Тель-Авиве и других городах Израиля сотни тысяч «возмущенных» людей вышли на улицы, чтобы выразить протест против высокой стоимости жизни, непомерной арендной платы и т. д., но они остерегались подвергать сомнению продолжающуюся и ускоренную колонизацию палестинских территорий: «возмущение» привлекало внимание к растущим лишениям народных слоев еврейской общины, но не считало заслуживающей внимания бесконечную трагедию народа, подвергающегося военной оккупации. Эту трагедию профессор Еврейского университета в Иерусалиме в престижном американском журнале описал следующим образом: по крайней мере, в том, что касается оккупированных палестинских территорий, Израиль является «этнократией», в конечном счете расовым государством. Колонизация земель, насильственно отчужденных у палестинцев, продолжается беспрепятственно. С теми, кто осмеливается протестовать, «обращаются жестоко, иногда сажают в тюрьму на длительный срок, иногда убивают во время демонстраций». Все это является частью «злонамеренной кампании, направленной на то, чтобы сделать жизнь палестинцев как можно более несчастной [...], в надежде, что они уедут». Происходит этническая чистка, хотя со временем она ослабевает. Мы сталкиваемся с этнократией настолько суровой, что она вызывает в памяти «темные прецеденты истории прошлого века» (Шульман, 2012). И все же, те, кто был «возмущен» высокой стоимостью жизни, но безразличен к жестокой «этнократии», навязанной палестинцам, были воспеты двумя выдающимися марксистскими авторами как поборники нового общества, «основанного на общественных отношениях» (Хардт, Негри 2012, стр. 66).

Итак: является ли 2011 год «годом пробуждения радикальной политики эмансипации во всем мире» (цитируя Жижека) или пробуждения идеала общества, «основанного на общественных отношениях» (цитируя Хардта и Негри), или это год, в котором даже традиционные круги левых молчат или потворствуют злодеяниям колониалистов или неоколониалистов? Составляя свой баланс и полностью игнорируя судьбу, уготованную колониальным народам, Жижек, Хардт и Негри воспроизводят и еще больше расширяют фундаментальный предел западного марксизма. С этой точки зрения успех, которым в настоящее время пользуется прежде всего Жижек, свидетельствует не о возрождении, а о последней вспышке западного марксизма. Устранение колониального вопроса является неотъемлемой частью теоретической и политической платформы словенского философа: существующий мир, далекий от того абсолютно Другого, на который надеются или о котором мечтают, полностью подчинен капитализму; Не имеет смысла проводить различие между империалистическими и колониальными державами и странами, которые недавно освободились от колониального господства и которые все еще методом проб и ошибок пытаются преодолеть свою отсталость, добиться полной независимости, в том числе и на экономическом уровне, и создать себе политические институты, соответствующие их экономическим и социальным условиям и геополитическому положению. Жижек не менее враждебно, чем Арендт, относится к категории стран третьего мира. На самом деле он более радикален. Его ирония остра по отношению к тем странам, которые, ссылаясь на революционную идеологию, а иногда и на марксизм, размахивают флагом антиимпериализма: классовая борьба больше не будет рассматривать в качестве главных действующих лиц «капиталистов и пролетариат в каждой стране», а будет происходить в международных рамках, сталкивая государства друг с другом, а не социальные классы; Таким образом, марксистская «критика капитализма как такового» сводится и деформируется в «критику «империализма»», которая упускает из виду самое главное, а именно капиталистические производственные отношения (Жижек 2007, стр. 2 и 5). Как только категории третьего мира, империализма, антиимпериализма будут устранены, то в настоящее время единственным разумным различием будет различие между «авторитарным капитализмом» и неавторитарным капитализмом. К первой категории следует в первую очередь отнести Китай (Ћiћek 2009c, стр. 131), но сюда можно также включить Вьетнам и, возможно, саму Кубу, учитывая ее недавнюю открытость рынку и частной экономике (по крайней мере, в основном капиталистической). В любом случае сюда следует включить страны «Латинской Америки», характеризующиеся «популистским капитализмом», склонным к каудилизму и авторитаризму (Жижек 2009а, стр. 450). Если присмотреться, то можно увидеть, что вновь появляется презираемое словенским философом различие: между Третьим миром, с одной стороны, и капиталистическим Западом (с традициями и устойчивыми колониальными тенденциями) – с другой; Только теперь это различие вновь преподносится в исключительном свете либерального Запада, который становится образцом, к которому должны стремиться страны третьего мира. Итог: видение Жижека ничем не отличается от самосознания правящих классов Европы и США. Наблюдение такой конвергенции само по себе не является опровержением. Однако сам словенский философ дает опровержение. Он сообщает о директиве, данной Киссинджером ЦРУ с целью дестабилизировать Чили Сальвадора Альенде («Заставить экономику кричать от боли»), и подчеркивает, как эта политика продолжала осуществляться против Венесуэлы Чавеса (Losurdo 2013, chap. XI, § 7). Однако при этом обходят стороной вопрос, который тем не менее необходимо задать: почему Венесуэлу Чавеса и Мадуро следует считать более «авторитарной», чем страну, которая стремится всеми средствами ее дестабилизировать и подчинить себе и которая претендует на осуществление своей диктатуры в Латинской Америке и мире? Конечно, с точки зрения самосознания либерального Запада, деспотизм или авторитаризм, осуществляемый в ущерб колониальным народам, не имеет значения. Следуя этой логике, в своей инаугурационной речи в начале своего первого президентского срока Билл Клинтон восхвалял США как старейшую демократию в мире: не обращал внимания на порабощение чернокожих и экспроприацию, депортацию и истребление коренных народов. Жижек переходит к аналогичной, столь же произвольной абстракции, даже не задаваясь вопросом, не стимулирует ли авторитаризм Вашингтона каким-то образом авторитаризм Каракаса.

Можно сделать общее заключение: критика капитализма, которая оставляет без внимания худшие стороны этой системы, которые, согласно учению Маркса, отчетливо проявляются в колониях, весьма странна. Критика наемного труда, которая умалчивает о принудительном труде, не заслуживает доверия; Однако история принудительного труда в его различных формах – это в значительной степени история колониального угнетения. И, несомненно, ошибочно критиковать «авторитаризм» Жижека, игнорируя «авторитаризм», осуществляемый против народов суверенным решением великой державы или коалиции великих держав, подвергающихся разрушительным эмбарго или бомбардировкам и военной оккупации.

2. Жижек, принижение антиколониальной революции и демонизация Мао Отсутствие внимания к борьбе колониализма и антиколониализма также прослеживается в главах истории, затронутых словенским философом. Что касается революции черных рабов в Санто-Доминго/Гаити, он отмечает, что она пережила «возврат к новой форме иерархического господства» после смерти Жан-Жака Дессалина в 1806 году (Ћiћek 2009b, стр. 159). Замечание верно, если рассматривать исключительно внутреннюю политику. Однако на международном уровне картина совершенно иная: даже если власть рабов или бывших рабов не сумела обрести устойчивую форму и преодолеть автократию, она продолжает играть революционную роль; Именно Александр Петион, президент с 1806 по 1818 год, добился от Симона Боливара обязательства немедленно освободить рабов в обмен на поддержку борьбы Латинской Америки за независимость от Испании. «Демократическая» североамериканская республика, с другой стороны, упорно защищает институт рабства и посредством политики эмбарго или морской блокады стремится навязать голод или капитуляцию Гаити – стране, которая, несмотря на деспотизм своего политического режима, олицетворяет дело аболиционизма и свободы для чернокожих. Если бы мы использовали критерий, который Жижек использует для интерпретации настоящего, мы бы сказали, что Гаити представляло собой «авторитарный капитализм», в то время как Соединенные Штаты представляли собой более или менее «демократический» капитализм. Однако такое прочтение позволяет нам очень мало понять о настоящем и прошлом и, по сути, искажает и то, и другое. Не менее однобоко суждение словенского философа о Советском Союзе после смерти Ленина. Здесь я ограничусь лишь приведением лапидарного предложения: «Хайдеггер неправ, когда сводит Холокост к промышленному производству трупов; «Таким был сталинский коммунизм, а не нацизм» (Жижек 2007, стр. 10). Оставим в стороне пристрастие к провокациям, свойственное автору, который порой, кажется, больше любит фейерверки, чем споры. Но дело не в этом: мы видели, как видные историки характеризуют гитлеровскую агрессию на Востоке как величайшую колониальную войну всех времен, колониальную войну, к которой, как мы знаем, Сталин готовился еще до завоевания власти. Ну, по крайней мере, мы можем сказать, что теоретик «либертарианского западного марксизма» не занимает предвзятой антиколониальной позиции! Так же, как он игнорирует международную роль Гаити, олицетворяющей дело аболиционизма, несмотря на свой деспотичный политический режим, он не обращает внимания на международную роль сталинского Советского Союза, который, помешав попытке Гитлера превратить Восточную Европу в «Германскую Ост-Индию», прозвучал похоронным звоном по мировой колониальной системе (по крайней мере, в ее классической форме). Наиболее примечательным является подход Жижека к другой, более поздней главе истории, на этот раз касающейся Китая. Говоря о весьма серьезном экономическом кризисе и ужасном голоде, вызванном или серьезно усугубленном Большим скачком вперед 1958-59 годов, он небрежно упоминает «безжалостное решение Мао уморить голодом десять миллионов человек в конце 1950-х годов» (Жижек 2009а, стр. 212). Когда я впервые наткнулся на это утверждение, я был озадачен: может быть, итальянский перевод был неточным или слишком выразительным? Ничего подобного! Оригинал также недвусмыслен и даже более леденящий душу: «Безжалостное решение Мао уморить голодом десятки миллионов людей в конце 1950-х годов» (Жижек 2008, стр. 169). В оригинале говорится не о «десяти миллионах человек», а о «десятках миллионов человек»: вероятно, переводчик пытался защитить престиж переводимого им автора, смягчив его вспышки. В любом случае, необходимо отметить: повторяющийся мотив кампании, направленной на демонизацию, вместе с лидером, который осуществляет власть в Пекине более четверти века, Китайской Народной Республики как таковой, республики, возникшей в результате величайшей антиколониальной революции в истории, этот мотив нашёл отклик