Текст книги "Тренер"
Автор книги: Дмитрий Манасыпов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)
Футбол не поможет тебе зарабатывать больше, если ты таксуешь.
Не вылечит артрит родной тете, уже три года сидящей дома.
Не решит твоих проблем с ремонтом в старенькой однушке.
И даже никак не отразится на твоих отношениях со своей девушкой.
Но если ты сам вдруг становишься лучше, пусть и не до состояния готовности осчастливить всех вокруг – почему нет? Да и парни, собравшиеся в «Барабульке», стоили того, чтобы постараться ради них, подарив повод спустить пар на трибунах. И если надо помочь одному несчастному человеку, считающему, что он никому на хер не нужен, то Механик не против. И все, кто сейчас толпился в «Барабульке», против не были, их вывернутые бумажники тому свидетели. Никто не повелся, отдавали сколько могли.
Сегодня полуфинал. Все ждут чуда. Один Столешников ничего не ждет, ему ничего не нужно. Только ошибается этот, ставший своим, черноморским, москвич. От людей ничего не скроешь, как не старайся. И не нужно, люди любого по делам оценивают, а не по словам. Много сделал Столешников? Сегодняшний вечер вам в ответ. Сегодня полуфинал Кубка России.
– Ну че, пацаны, – Механик взял колу, открыл, – готовы?
– Чего не пивка-то, брат?
– Не могу. Да не могу, говорю, пацана с собой возьму сегодня. Какое пиво?
– Ой, блин, а я чет не подумал.
– А ты подумай, – каркнул Механик, – время есть. В голове моей опилки, не беда?
– Не зарывайся.
– Да я пошутил…Эй, Кир, Седому больше не наливать. Лимонад только.
А Седой спорить не стал. А раньше смолчал бы? Всех поменял этот самый чертов москвич, месяц назад пьяно и зло смотревший на полный бар фанатов. И не испугавшийся.
Так что… так что они ему должны.
На полуфинале был другой Столешников. Сидящий на трибуне, ровный, ни слова, ни взгляда в сторону. И на поле он смотрел без интереса. Но смотрел.
Его не трогали, не подходили. Да и черт с ними. Все знают? Что они все знают? Что поймут?
Он остался совсем один. Один. Совсем.
«Метеор» играл, играл так, как хотелось Юре в самом начале, так, что не стыдно выставлять команду в любой чемпионат. Распасовка, проход, атака, тут же в защиту, но огрызаясь, тормозя «Факел» на средней линии, не давая даже добраться до штрафной. Бело-голубые играли как заведенные, отбивались, и контратака, еще одна… еще…
Столешников сидел неподвижно. На застывшем лице жили только глаза, и еще изредка он вроде бы шептал… что, о ком, кому? Непонятно. Гранитный памятник, не человек, темнел на трибуне.
Атака сорвалась почти у штрафной «Факела». Гости перехватили мяч, отсекли Петровского, быстро перевели атаку на левый фланг, рванули разом, как второе дыхание включилось.
Бежал с середины Масиков, несся, стараясь успеть там, где Зуев снова испугался, испугался сделать подкат, просто разрыхлил газон, дав перепрыгнуть через ногу.
Двое с «Факела» выходили на одиноко застывшего Марокканца, успевавшего следить глазами за обоими.
Замерли, вскинувшись, черноморцы на трибунах, в рабочий день плюнувшие на все ради матча еще недавно похороненной команды.
Хрустнул пальцами Механик, стоящий рядом со своими, замолкнувшими и ждущими удара.
Лариса, сидя в ложе, сломала ручку, забытую на перерыве Бергером, разъяснявшим действия команды.
Столешников смотрел на середину поля.
– Да-а-а-а-а-а!!!
Тысячи глоток, тысячи вскинутых рук, тысячи блеснувших безумной радостью глаз.
Марокканец, дотерпев до последнего, с места, невозможно, фантастически, распластавшись и растянувшись, казалось, в два своих роста, взял его… Взял мяч, упал, обхватив и не отпуская. Не пересек линию, лежал за ней.
– Да-а-а-а!!!
Столешников моргнул, следя за мячом. Кивнул, когда Брагин сделал сейв, нисколько не поменявшись в лице, застывший, замороженный…
Свисток.
Удар.
Розыгрыш.
Бело-голубые парни, злые, осатаневшие после прохода «Факела», ушли в атаку все. Не торопясь, как курицу разделывая, только короткими передачами, одному-второму-третьему, отсекая чужих, все ближе и ближе к воротам напротив Марокканца, выдыхающего потихоньку воздух и приходящего в себя.
Масяня не Роналду, финты у него не такие интересные. Масяня просто умеет играть в футбол. Три, пять, семь раз выйдет на защитника, уйдет в обыгрыш, ошибется, вернется, пойдет снова… вода камень точит, Масяня защитника разводит.
– Г-о-о-о-о-л!!!
Столешников вздрогнул, вставая. Надо встать, надо показать парням, что он с ними. Встряхнись, Юра, ты все же их тренер, ты… Что за?!
Масиков бежал к его трибуне. Масиков, чуть недавно не прописавший ему со злости, сдирал мокрую футболку, блестя пропотевшей второй. Что там написано? Да… Да ладно?! Масяня все бежал, растянув ее, чтобы ему лучше читалось, выставив большой палец вверх и улыбаясь.
Петровский, Додин, Раф, Зуев, Зяба, Балкон… ему-то где нашли с его ростом… Звенигородский… Столешников неуверенно, даже недоверчиво, улыбнулся, глядя на них, своих суровых мужиков. Всех, как один, одетых в майки с…
– Стола! – гаркнул Механик снизу, показал на трибуну напротив.
Столешников посмотрел. Потер глаз, попало что-то, наверное…
Синее огромное полотнище накрыло трибуну наполовину.
Отец смотрел с него, как и всегда, спокойным умным взглядом.
Белым по синему: Юра, мы с тобой!
И синие с белым майки, прятавшиеся под куртками, свитшотами, олимпийками, расцветали одна за другой, как цветы утром.
Гуще и гуще, и уже повсюду.
Юра, мы с тобой!
Столешников потер глаз еще раз… Только другой. В него, наверное, тоже что-то попало.
Глава семнадцатая:
А удача – награда за…
Они выиграли. Они вышли в финал Кубка. Кубка России, прямо в гости к его родному «Спартаку». Можно отдохнуть?
Нет.
– Так, мужчины, – Столешников стоял с мячом в кругу ребят, – все молодцы, красавцы и просто герои. Так, кому хочется еще раз порцию позитива, можете похлопать сами себе. И вернуться сюда. Мы тут все вместе думаем о расстановке на игру. Объяснять никому не нужно, что нас ждет?
Оказалось, что никому.
– Отлично… – Столешников довольно кивнул. – А раз так, то…
– Мэр, – буркнул Витя, – прется.
Так… И зачем?
Владимир Анатольевич шел не один. Рядом, с совершенно независимым видом, двигались два явных азиата.
– Инвесторы, с Китая, – шепнул Раф, рассматривая шнуровку, – он с ними уже пару дней носится.
Откуда Рафаэль Хамитжанов мог знать про сроки приезда деловых партнеров мэра из Юго-Восточной Азии, Столешников не задумывался. Когда татарин родился – еврей заплакал, не зря же говорят.
Мэр совершенно очевидно направлялся к команде. И это Столешникову очень не нравилось. Совсем. А учитывая вчерашний разговор с…
– Пойдемте сюда. Сейчас я вас познакомлю с нашими героями! Вот они, победители… – Владимир Анатольевич остановился рядом с Масяней. – Э-э-э, как тебя?
– Масяня… а-а-а… Масиков, Игорь Масиков.
– Ну что ж, запомню. Отличный мяч на игре был, отличный! – Владимир Анатольевич улыбался, так добро, что Столешников немедленно заподозрил подставу. – Очень красивый мяч на игре был. Очень! Если так будете играть, я за сезон спокоен…
Мэр опять повернулся к Масяне, положил ему руку на плечо и, дружески похлопав, вернулся к китайцам:
– Не Пеле, конечно, но тоже очень даже. А чем мы хуже Бразилии? Нечем, верно?!
Все смеются, кто довольно, кто недоуменно, Масяня застыл неподвижно. Обидно? Обидно, Игорь, но ничего, промолчи, не лезь в бутылку. Злится Владимир Анатольевич, но не на тебя. Ему тренер твой, как кость в горле. Если б мог, давно бы перегрыз и выплюнул. Ну вот, накаркал: теперь очередь тренера.
В этот момент мэр очень натурально сделал вид, что только сейчас обнаружил Столешникова.
– А… Дорогой мой… Вот хотел как раз гостям нашу гордость показать. Что нам на стадион смотреть?
Действительно, что тут смотреть? Газон, сиденья, козырьки, даже табло есть. Что из этого китайцы не видели. Они во всей Европе лучших игроков покупают. Что тебе стадион, да? Плевать, что тут люди ТВОЕГО города болеют за ТВОЙ футбольный клуб, радуются, плачут… Что тебе стадион?
– Полянка и полянка. Главное – люди!
Как мастерски акцент сделан, по нему, наверное, актерское мастерство изучать можно. Даже скучающий Зуев обернулся, слушает, улыбается, верит в хорошее и доброе, сказанное таким важным человеком.
И чего ждать?
Их глаза встретились. Серые мэра и карие Столешникова. По глазам читать сложно, но Столешников вдруг увидел четкое: раздавлю. Ну, попробуй… эти парни вокруг его, они ему верят, они…
Играя с мастером, помни, что у него в рукаве всегда есть козырь. Хороший мастер всегда немножечко шулер.
– Кстати, поздравляю со «Спартаком», Юр! Народная команда. Понимаю, долго ждал приглашения… Всем надо расти. Только ты не думай, никто тут на тебя не в обиде…
Никто? Сволочь ты, Владимир Анатольевич, серьезная сволочь. Зачем вот так, даже если знаешь? Разве они такого заслуживают, они, поверившие в себя вместе с ним, Столешниковым, выброшенным на обочину? Зачем?
Масяня вскинулся, обжег взглядом, отвернулся. Сложно читать в глазах? А сколько у него сейчас читалось и сразу? Обида, боль, злость и… усталое понимание.
И что еще ты приготовил? Контрольный в голову? Так не тяни, давай покончим со все разом…
Разговор без слов оказался понятен обоим. Улыбка мэра, отеческая и довольная, говорила сама за себя. Добил, раскатал в лепешку, унизил и далее, по списку…
– А если опять что не заладится – как говорится, милости просим!
И развернулся, не прощаясь с не интересными ему парнями в бутсах и гетрах, растерянно стоящими посреди вытоптанного за сезон газона.
– Ну что, не будем мешать товарищам, пусть играют.
Столешников долго провожал их взглядом. Смотрел, не желая оборачиваться, знал, они все уже собрались за спиной, ждут, хотят услышать правду.
А правда в том, что он их кинул. Развел, завел и кинул. И объясняй, не объясняй себе причины и следствия, лучше не станет. Рад Столешников, что именно так сложились обстоятельства? Вроде бы да… да «бы» мешает.
Ладно… Разговора не избежать, и лучше не откладывать.
Смотрят. Все до единого, смотрят только на него. Такие разные они все, большинство моложе, есть почти ровесники, пара человек даже родились раньше… а смотрят одинаково. Как на старшего брата, которому верили, за которым шли, а он… а он взял и предал.
Позади тяжело переваливался подошедший Бергер.
А не выдержал его самый тонко душевно настроенный игрок. Зуев.
– Чего? Реально в «Спартак» возвращаетесь? А… Когда?
– Караганда! – рявкнул умница Бергер. – Чего встали, мандалаи, тренировка окончена, что ли? Чего стоим, давайте в аквариум, бегом… марш!
Масяня что-то хотел сказать, но… хорошо, не сплюнул, просто махнул рукой. И побежал за остальными.
Бергер провожал их взглядом, отвернувшись от Столешникова. И хорошо. Сейчас Юре не хотелось бы узнать, что этот, один из немногих уважаемых им людей, о нем думал.
Столешников не попрощался. Не за чем.
Лариса прокручивала игру за игрой. Ускоряла, без звука, лишь иногда останавливая изображение. Системы, на первый взгляд, никакой: вот падает Балкон, срубленный двумя защитниками, вот камера прямо на Ярославе, Брагинском пацаненке, что теперь всегда у скамейки запасных, вот Бергер, топорща отросшие усы, ругается на Додина, чуть ли не пинком отправляя за мячом, вот… вот Столешников на том самом матче сидит статуей на трибуне, лицо рубленое, жесткое и чужое.
Привезла волшебника на свою голову. Он ее и вскружил, и не только ей. Ладно сама Лара, чего в жизни не случалось, все сможет пережить. Как там говорится? Все, что не убивает, делает нас сильнее? Она жива, остальное поправимо. Город жалко, ребят ее жалко, только-только поверивших в себя, почувствовавших вкус победы… Варю. Даже Варю, вдруг нашедшую свое счастье, тоже жалко.
Не понимает тренер Столешников, с высоты своего полета, простых вещей: люди – существа хрупкие. Сломав, их очень сложно починить обратно.
Легок на помине, дверь пинком в сторону, глаза злые.
– Можешь мне ничего не объяснять… – Лариса кивнула на стул. Столешников не сел, оперся о столешницу, нависая над ней.
Про «Спартак» она узнала часа два назад, когда оттуда позвонили. Да-да, конечно, мешать не станем, контрактом не попрекнем, Юрий Валерьевич и так многое сделал, мы все понимаем… да-да, все прекрасно, можете не извиняться, бизнес есть бизнес.
Она два часа сидит тут в ступоре. Два часа пытается ответить на непростой вопрос: как? Как ей быть дальше? А он злится. Чего ты злишься, Юра?
– А я извиняться не собираюсь!
Это заметно. Когда хотят извиниться, вот так не заходят. Да она и не ждет. Чего ж ты злишься, Юра? На себя?
А так и есть. Позвали тебя к «мясным», езжай, там же хорошо, престижно, доходно. Но, на самом деле, ты сам этого не хочешь, совсем не хочешь, вот и срываешь на других свою злость. Гордость бы тебе в жопу запихать, Юрий Валерич, взять и сказать: попроси меня остаться!
И ведь попросила бы, попросила, хотя так неправильно. Какой он был меньше полугода назад? Дерганный, злой, не верящий ни Богу, ни черту, никому. И в него никто не верил, списали по полной программе.
Только она и поверила. И ей сейчас унижаться? Нет!
– Кто бы сомневался, – Лариса тоже встала.
Спокойно, держи себя в руках. Нельзя ему показывать…
Столешников выпрямился, смотрел ей в глаза.
– С самого начала правила игры обговорили. Ты меня вообще не предупредила. Пленную команду в зубы – и вперед! Я тебе сказал: смогу вернуться, вернусь. Какие ко мне вопросы?
Да нет вопросов вообще. Как тогда, после первой его игры, здесь, в ее кабинете, все обговорили, так их и нет.
– Лар, главный тренер главной команды страны! Кто бы отказался?
Она смогла сдержаться. Не сказать, что он мог бы. Мог бы. Ради ребят, ради Бергера, ради нее, ради того чуда, которое они все вместе сотворили… Ради себя, наконец.
– Ты кому это сейчас доказываешь? Мне это не нужно все. У меня к тренеру Столешникову претензий никаких.
– А какие могут быть претензии? Клуб дал результат. Мы в финале Кубка! Вы же этого хотели? Я для этого сюда приехал. Вопрос решен!
Решен, решен…
Тихо, тихо, Лара… Сядь, мысли собери, себя собери, терпи, терпи…
Столешников обошел стол, оказался рядом. Стоял, нависая над ней, не понимая простой вещи: так можно себя вести только с очень близкими людьми, с друзьями или… только с ними. Неужели тебе непонятно, Юра? Твое место не там! Столица, лучший клуб, лучшие игроки, еврокубки, Господи!!! Да не…
– Лара, ты чего молчишь?
Ой, дурак… какой же ты дурак, Столешников.
Все.
Не смогла.
Слезы вроде бы это хорошо. Нервы расслабляются, выходит с ними ненужное, только почему же так стыдно?
– Лара…
– Выйди…
– Что?
Тихо. Зубы сожми, кулаки тоже, так, сейчас… Сейчас отпустит, и ничего она ему не скажет. Кроме…
– Пошел вон!
Ушел?
Хорошо. Теперь можно побыть собой.
Слезы – это хорошо.
Столешников ждал Варю возле дома. Высматривал и Дашку, хотел поговорить, но не увидел. Звонить не решился: все знают, она тоже. Странно это – думаешь, если увидишь раньше, чем услышишь по телефону, получится как-то лучше. Глупости, так не бывает.
Варя появилась вовремя. Глядела в землю, тихая, вся какая-то потемневшая…
Он вышел, позвал. Ну вот, посмотрела. Когда кого-то любишь, неважно как: как возлюбленного, друга, брата, свата – все равно, улыбаешься. В последнее время Варя часто улыбалась, когда видела его, Юру Столешникова. А сейчас – только взгляд.
– Привет!
– Привет…
– Можем поговорить?
Она кивнула. Села в машину, смотрела вперед.
– Что, сказали уже?
Говорить ничего не надо, и так все ясно. И Даша точно знает…
– Мы работаем вместе. Когда едешь?
Когда… то ли скоро, то ли через вечность.
– Ну еще месяц здесь. Пока Бергеру командование не передам.
– Поздравляю. У тебя все получится.
Да нет, Варя, тут ты ошибаешься. Дальше – вместе.
– У нас. Ты со мной едешь.
Наконец-то… наконец-то посмотрела в глаза. Удивленно, обиженно, нет… разочарованно.
– Это ты решил?!
Это он решил? Ему казалось, что нет. Все же было понятно… до этого момента: дальше – вместе. Или…? Или это только он так решил?
– Ты здесь сделал такое… Такое… Я не знаю даже, как это назвать…
Столешников молчал. Он-то знал. Не его слова, пусть услышанные однажды. Это братство.
– В общем, что-то, что нельзя бросать ради команды получше, Юра…
Вы сговорились все, что ли?! Да чего ж так душу-то рвете!
– Варь, я никого не бросаю. Команда играет, все работает. Это работа. Должен быть результат, правильно? Результат есть. Едем дальше!
Она снова отвернулась и… всхлипнула, что ли?
– Может, ты и прав. Не знаю. Я не тренер, я врач…
А он…
– А я тренер!
Прямо герой, как сказал… А давно ли ты тренер? Ты сезон бы отыграл с ними, Юра, что ж ты сам себе иногда слабину даешь, любуешься собой…
– Хороший тренер хочет тренировать чемпионов. Юр… Я тебя понимаю. Правда. А вот врач хороший лечит тех, кто к нему приходит, и не мечтает о других больных. Ладно, я пойду. Пока…
Страшное оно, это слово «пока». Когда вот так. И не безразлично, и без надрыва, просто прощаясь.
Хорошо. Пока, так пока.
Бергер нашел его на трибуне. Как компас сюда привел, честное слово.
Пустой стадион – штука странная и интересная. Сидишь, никого нет, горит малое освещение, ни души, ветер гоняет забытый мусор, из зрителей – только птицы. Но ты все равно чувствуешь, как все здесь пропитано эмоциями, чьими-то сбывшимися надеждами, чьими-то похороненными мечтами…
Метеор! Метеор! Метеор!
Маладцы! Маладцы!
Шайбу! Шайбу! – да, такое тоже случалось…
– Не спится?
Бергер плюхнулся рядом, благоухая одеколоном. Хорошим каким-то: вереск, еще что-то. О как, не ожидал…
– Как они?
Понятно, что не спится. Сидел бы тут, что ли?
– В восторге, блин!
– Ну что… ты прав. Видишь, валю в Москву…
– Оно-то понятно…
Бергер привычно поскреб щетину.
– Юра… Вот ты где умный, а где-то вот…
Тук-тук-тук, по сиденьке. Ну, да, понятно, что не дятел. Хотя, как посмотреть…
– В смысле?
– Ты хоть понял, что сделал? У нас теперь команда есть. Человеческая. С игроками, которые хотят играть, и болельщиками, которые хотят болеть. Вот это было важно. И еще…
– Я это не один сделал.
Бергер отмахнулся, вдруг блеснув широкой, ощутимо не новой полоской обручального.
– Если б ты тогда не пришел, я б спился к хренам! А теперь…
И посмотрел на ни разу не виденное у него, старомодное, не тоненькое кольцо:
– Обратно зовут. Завтраки по утрам… завтраки, блин… И у тебя все будет, Юр. Может, не с нами. Но будет.
Да-а-а… будет. Столешников отвернулся, сверлил взглядом газон:
– Ты вообще помнишь, как офигительно быть игроком? Просто выходишь на поле и играешь… Вот тебе мяч, вот тебе ворота. И все. Можешь положить на чемпионаты, на Кубки. Вот эта конкретная игра важна… Выиграл – король. А сейчас…
Что ж все так сложно-то, а?!
– А сейчас… Я не понимаю.
Бергер хлопнул его по плечу.
– Я срочную в танковых служил. Знаешь, что самое главное в танке?
– А?
– Самое главное в танке, Юра, не обосраться! Ну, бывай!
И еще раз, на прощание, хлопнул по плечу.
Действительно…
В его случае, как в танке.
А может, Столешников, ты уже обосрался и просто меняешь танк?
Глава восемнадцатая:
…Погибал среди акул…
У Столешникова на душе скребли кошки.
Он сидел в комфортном кресле бизнес-класса и пересматривал на почти разрядившемся планшете запись за записью. И, снова и снова, останавливался на небольшой вырезке из новостной ленты:
– …удивительная команда, которая мгновенно дала понять всем, что их нужно воспринимать всерьез. Знаете, такая «сверхновая». Мгновенно вспыхнуть и погаснуть… Но я этих ребят запомню.
Да… и он тоже запомнит. И ведь сколько было тех напарников, партнеров, вроде бы лучше, заслуженнее, опытнее? Много, может, даже чересчур. А вот парни в бело-голубом, оставшиеся за спиной, в памяти-то как родные, близкие. Мысли Столешникова путались. Раз за разом в голове прокручивались лица, моменты, эмоции. Он улыбался им и тут же вспоминал, что больше права не имеет.
– Смотришь на них и поначалу даже не понимаешь – кто это? Откуда там футбол? Как они вообще… Не знаю, что этим парням светило в чемпионате. Видимо, ничего. Они нацелились исключительно на Кубок, и очень правильно. Кубок берут не самые обеспеченные, а самые удачливые. Сегодняшний результат – это их потолок. Но уже за вот эту волю к победе – я готов стоя аплодировать!
Объявили посадку. Столешников и не заметил. Он поймал какое-то детское ощущение, и в душе защемило так.
Дома маленький Юра появлялся лишь поздно вечером. Днем только ел и тут же убегал, не оборачиваясь, хотя спиной ощущал отцовский взгляд. А вечером? Поужинал уже остывшим, стоящим на кухне. Папа заботливо накрывал его порцию еще одной тарелкой для сохранности – понимал, что сын вернется поздно. А тот руки-ноги вымыл да и спать… А утро – опять со звонка в дверь: «Здрасьте-а-Юра-выйдет?!»
Столешников понял, что, как и двадцать лет назад, его ждут и без него все не то. Все…
– Понимаете, в чем парадокс: в каждом конкретном матче случайность значит гораздо больше, чем техника и тактика. Мы все вооружены технологиями, все знаем, как бить, что обувать, кого куда ставить… И, конечно, очень сильно зависим от фортуны, в конечном итоге. «Метеору» жутко повезло. Но на фортуне можно вытащить одну, две, три игры, а дальше ты все равно падаешь. Это индустрия, понимаете? И исключения только поддерживает правило…
Фортуна. При чем тут фортуна? Они сделали это все вместе – не только команда – еще и ее болельщики. Через ругань, недоверие, злость, примирение и, наконец, понимание. Футболки с символикой, потом никем не виденные в мусорках, баннер у стадиона, – это все сделали парни из «Барабульки». И веру в себя подарили игрокам они. Как все изменилось за это время, как преобразились люди. И он.
А Даша? Девочка совсем, но какое сердце, какая сила внутри нее. Как она сидела в последний день, когда думала, что никто ее не видит. А Столешников видел все. Он зашел взглянуть в последний раз на стадион, попрощаться, чтобы его тоже никто не увидел. А там Дарья. Сидит, одна-одинешенька, смотрит на поле. И чайка эта прилетела откуда-то. На стадионе живут вороны. Чайки – в порту. А эта, потрепанная, огромная, сидит на флагштоке, и ни с места, не обращает внимания на этих серых птиц внизу, смотрит поверх куда-то вперед. Ему бы этой чайкой стать – дышать морским воздухом и летать на просторе. А он снова приземляется на прикормленное место.
– Дамы и господа, наш самолет произвел посадку в аэропорту Шереметьево.
Прилетел.
Москва… Вся его жизнь прошла в этом городе.
Столешников никого не предупреждал, когда он прилетит, просил, чтобы не встречали. Хотел побыть наедине со своими мыслями, прежде чем окажется в команде. Ожидая такси, ушел подальше от людей. Прохаживался по пешеходке у зоны маршруток. Застегнулся плотнее, почему-то стало холодно.
Футбол для Столешникова был всегда на первом месте. Он даже из школы своей ушел, чтобы было удобнее ездить на тренировки. Старую школу, куда мама с трудом смогла устроить своего сына, он любил. Школа была действительно старая, она пряталась в изгибах переулков Пречистенки… Это здание помнило царя, войну, коммунизм, перестройку… Новую десять лет назад выстроили на тогда еще московской окраине, и была она типовой, буквой «П».
Через три года, приехав с межрегиональных раньше на пару дней и получив отгул от отца, Юра просто гулял по Москве. Все его друзья сидели за партами, а он скучал без компании. И ноги сами понесли Столешникова туда, где он отучился четыре класса.
Внутрь прошел спокойно, нашел свой класс, зашел. Его узнали. Ребята здоровались, спрашивали, как дела… и все. Вроде бы вот, с Лешкой ходили в музыкалку, Нине помогал носить портфель, с Женькой даже подрался… А им и неинтересно ничего. Улыбаются вроде, головами кивают – из вежливости. И лица такие напряженные, мол, раз пришел – заходи, но мы тебя не ждали.
Столешникову тогда так горько стало. Он ушел, не попрощавшись. Глупости, вроде, но его тогда зацепило. Он понял, что значит быть ненужным. И это чувство пронес с собой через всю жизнь.
Он рос, у его отца росла коллекция дипломов, медалек, кубков и благодарственных писем. У отца потому, что он, Столешников, все свои победы посвящал папе – самому преданному болельщику, самому верному другу.
К тому самому матчу с румынами Столешников имел хороший лофт, офигенную тачку, относительно неплохой счет в банке, уверенность в себе самом и команду, где каждый второй считал его своим другом.
После одного единственного промаха вещи и бабло, пусть и уменьшившись, остались. А вот друзья внезапно исчезли.
А теперь ему предстоит вернуться в клуб. Как много лет назад в первую школу. Только в школе никто не плевал ему в спину, когда он ушел. Переживали даже. А здесь…
Машина сигналила уже не первый раз. Водитель даже вылез наружу, привлекая Юрино внимание. Столешников сел сзади, бросил сумку на сиденье.
– Почему вы мне сигналили? – он додумался спросить, уже когда машина тронулась.
– Вас же на «Открытие»?
– Да…
– Ну, а я, главное, смотрю, думаю… Столешников? Пригляделся, точно, вы! А куда ж вам еще, если не к своим, да?!
К своим…
– Хорошо, что приехали. Теперь у них дела вообще пойдут, думаю!
Столешников не ответил, уставившись в панораму за стеклом. Водитель вскоре тоже замолчал. Может, обиделся, кто знает?
Стадион показался сразу, как Столешников открыл глаза. Сверкал огнями, бликующими на бело-красных ромбах, черной ломаной линией перед стадионом возвышался сам Спартак.
– Не доезжайте до центрального, вон там встаньте… – Столешников показал, помолчал. – Вы не обижайтесь на меня, пожалуйста. Как-то… сложно все, в общем. Мне вам и сказать нечего. Спасибо, что болеете.
Таксист кивнул, убирая деньги.
– Да ладно… Это…
– Фото?
– Да не… Я, в общем, за «коней». Но все равно, удачи!
Столешников не выдержал, расхохотался, выходя из такси.
Столешников уже и позабыл, насколько величественно выглядит «Открытие». Он ни в какое сравнение не шел со стареньким стадионом, где тренировался «Метеор». Гордый. Красно-белый. Новый. Современный.
Столешников остановился у статуи. Улыбнулся… Да, ты мне не старый друг, но тебя я все равно рад видеть. Есть в тебе одна важная черта, железяка… Ты неизменен.
Петрович ждал его. Ждал, обрадовался, сразу видно, хотя, вида он и не подал. Серьезен и деловит, как всегда. Ждал в правильном месте – помнил. Петрович вообще многое делал очень правильно.
Он стоял на кромке поля, наблюдая за работой современной системы по уходу за газоном. Столешников даже не знал, как называется эта машина и что она делает. Но газон выглядел невероятно – изумрудная густая трава переливалась остатками полива, ровная, густая, едва заметно идущая волнами.
– Сколько игр было?
Старое не забывается. Они со Столешниковым всегда так говорили. Сначала о деле, остальное потом.
– Пятьдесят четыре.
– Неплохой газон к концу сезона…
– Ну, так есть кому заботиться… Тут даже функция подогрева чуть ли не с космическими технологиями. Куча инженеров все продумала. Закопали тут датчиков, труб, аэрацию, хренацию… черт ногу сломит. Все автоматическое. Все инновационное. Сертификатами и патентами тренерскую обклеить можно. Только… Знаешь, что самое главное, Юра?
– Ну?
– Агроном. Вон тот, хмурый, видишь? Борисыч… приходит после каждого матча со своей волшебной палкой, постоит, походит, подумает, кивнет головой, потом поколдует что-то, поговорит с травой и уходит. Вот он главный. Он решает, когда на поле выходить, а когда только с бровки любоваться. Даже я у него в подчинении. Не эта вот вся хиромантия цифровая, а он. Человек. Потому что, когда эта игра будет зависеть от цифры, когда компьютер будет решать…
Петрович обернулся к нему, прищурился. Год с лишним не виделись, а все такой же, все же свой…
– Когда, Юра, машина будет решать – пересек мяч линию, не пересек, это перестанет быть футболом. Потому что машины – они могут все, но у них только одна проблема – у них нет страсти. И никогда не будет сердца. Я часто вижу у людей вопрос в глазах – а зачем все это? Ну, победили, что дальше? И только человек со своей страстью, со своей верой способен хоть на некоторое время, но ответить на этот вопрос, и заставить людей поверить в то, что в их жизни нет ничего невозможного. То, что ты сделал с «Метеором», дает мне право доверить тебе нечто большее…
Он подошел ближе.
Никаких проникновенных фраз, картинности, надуманных мотиваций. Петрович говорил от души, он жил клубом, игрой, командой. И он никогда не врал.
– Команду, которая будет достойна своего тренера. Юр, пора домой возвращаться.
Может, и пора…
Столешников медленно повернулся. Посмотрел на трибуны, глядя на знакомые цвета. Сколько с ними связано, сколько пройдено, сколько сделано… И сейчас только нарисуй одну закорючку в договоре, возьми вон тот «Монблан», выглядывающий из кармашка пиджака президента – и все. Ты достиг своей главной цели в жизни. Ну, или оказался в одном шаге от нее. Сборная и «Спартак» – они рядом. А главная ли цель? Наверное, что теперь только так. Игроком-чемпионом он не стал. Ни клубным, ни сборным.
Может… потому и должен стать тренером-чемпионом? Или чемпионов?
Столешников улыбнулся мыслям. И вдруг, так явственно, понял простую вещь. И домой-то ему все же надо заехать.
Петрович ждал ответа своего непутевого бывшего форварда. Спокойно ждал.
Столешников посмотрел на него, вздохнул:
– Это большая честь для меня.
Ума и интуиции Петровичу всегда было не занимать. Он не дал ему закончить:
– Я вижу, тебе надо побыть с этим одному. Я у себя в кабинете. Или звони.
Столешников поблагодарил взглядом. И пошел на выход.
Таксист стоял там же. Почему не уехал? Да кто знает…
– Поедем?
Столешников кивнул, садясь в машину.
– Ты ж меня не завезешь куда-нибудь, где много опасных и злых садистов «коней»?
– Юморист… – хохотнул таксист. – Не завезу. Куда едем?
Домой.
Он не хотел признаться себе в одной простой вещи. Он боялся зайти домой. Боялся зайти и вспомнить, что творилось здесь полтора месяца назад, когда не стало его отца. Но сопротивляться было невозможно. Как будто там прятался ответ на вопрос, который Столешников ощущал в себе, но все никак не мог понять, что же он должен узнать?
Что может быть там, в их старой квартире? Столешников не знал. И сейчас, простояв рядом с дверью минут десять, все же открыл ее. Шагнул вперед, аккуратно встав на коврик, разулся, закрылся. Щелкнул предохранителями на щитке, включил свет.
И зашел в комнату отца. К себе идти не хотел. Не любил он… не хотел он сейчас. Ему там сейчас не место.
Внутри пахло тем самым ремонтом, начатым и все же законченным папой: остатками клея, винилом, еще чем-то, очень специфичным. Все верно, квартира стояла закрытой долго, его домработница приезжала раз в неделю, убирала пыль, проветривала, но все равно – запах полностью не ушел.
