Текст книги "Тренер"
Автор книги: Дмитрий Манасыпов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)
Лариса развернула калькулятор, показав ему результат. Тот оторопел.
– Если что, день рождения у меня через месяц.
Лариса сдвинула брови, не оценив шутку.
– Арбитра знаешь, который нас судить будет?
– Дружок мой – тот еще гоблин… Думаешь, надо?
Та кивнула.
– Поговоришь с ним. Четвертьфинал… Важный матч… для всех. «Торпедо» точно занесли… Надо нам как-то уравнять. Скажи, пусть честно судит.
Бергер кивнул в ответ, почти спародировав Ларису:
– Ну… Добро, блин.
Столешников, вернувшийся вчера, был совершенно невозмутим. Родной человек, он и есть родной человек. И поговорили ни о чем вроде и просто так телевизор посмотрели, чаю выпили, но как хорошо на душе.
На стадион в «Химках» Столешников вышел собранный и счастливый. Пусть «Торпедо» дергается, они выиграют, уделают их.
А ребята на поле держались отлично. Трибуны гудели, болельщики, как и игроки, были на взводе. Даже комментатор, и тот был как-то особенно бодр:
– …прекрасный проход Зуева. Этого парня мы еще увидим, я вам гарантирую. Неплохие скорости сегодня, кстати! Еще не Конкорд, но уже и не ЯК-40. И темп авиации сегодня задает именно этот парень. Рывок… и пошел!
Зуев действительно превзошел самого себя. Бежит, несется, но…
– Подальше от ворот, поближе к премиальным, как говорится… – комментировали из будки. – Ну куда? Как же так-то? Жесткий отбор и… Не видят судьи нарушения… Теперь уже «Торпедо» рвется к воротам. Кто это? Лесной… Очевидно уже, что защита потерялась… На вратаря вся надежда. Давай, Брагин!
Марокканец не прыгнул, он подлетел, каким-то чудом схватив мяч. Блестящий сейв. Трибуны ревут, комментатор надрывается. Выбивает мяч. Додин принимает. Столешников еще сдерживался, чтобы не закричать на весь стадион. Вот это да!
– Двадцать девятая минута, дорогие болельщики! Блестящий выход Додина, великолепный! Мяч для английской Премьер-лиги, именно так, заработанный потом и кровью мяч! Да, дорогие друзья, «Метеор», вышедший на космические скорости, их и не сбавляет! Один – ноль, черноморцы впереди! Вперед, вперед, «Торпедо»… если хотите отыграться до свистка на перерыв!
Столешников чуть не прыгал от распиравшей его радости. Но продолжал наблюдать за игрой, не показывая эмоций. Разве что палец большой показал Марокканцу на минутку: пусть почувствует, что тренер рядом, тренер гордится.
Зуев разошелся, опять пошел вперед, в одного, на скорости…
Упал. Срубили пацана. Врач! Где врач?! Быстрее, быстрее! Сколько времени до конца первого? Семь минут? Зуев, родной, ты как? Можешь играть? Давай, давай, Зуич, вперед! Эй, судья! Судья!
Судья! Выпускай игрока, да что ж такое-то… Эй! Игрока на поле! Судья…
Не смог Марокканец, не справился с двумя залетными, прорвавшимися через девять полевых. Зуев рядом орет, болельщики свистят, а судья? Ты куда, блин, смотрел? Куда мне?! Куда? Да в жопу себе засунь свой свисток! Да посижу следующий матч на трибуне, не переживай… Да. В жопу запихни, скот!
Перерыв? Перерыв? Все в раздевалку, мать вашу!!!
Судью он бы дождался, но…
Бергер отпихнул в сторону, заставил уйти с командой, сам остался… Зачем?
Бергер сопел, дожидаясь, когда бригада спустится вниз. Дождался, вцепился в руку арбитру, потянул на себя, вжимая в угол. И в ухо ему прошипел:
– Ты че, совсем?! Деньги взял, а судишь, как не взял, блин.
Забегали глазенки, ох, как забегали…
– Я-то твое верну…
– Ты чего, в лотерею выиграл? Или «Торпедо» занесло так, что в карманы не лезет?!
Он отпихнул его, вырвался… Прижался к уху и так тихо, чтобы вообще никто:
– Ну, чего ты меня пытаешь? Чего ты хочешь? Чтоб я тебе сказал, что это где-то там решили, наверху? Что они не хотят вас в Кубке видеть? Так я не скажу.
Бергер ударил стену, раскрошив штукатурку. Иди давай, блеснул взгляд…
Вот он, арбитр, и ушел. Прямо, с высоко поднятой головой.
Бергер, косясь ему в спину, сплюнул. Ладно, ладно. Надо к ребятам. Юра сейчас может распалиться, надо ему помочь. Он молодец, просто чуть подсказать надо, если что…
И только в раздевалке понял: сегодня Столешников ошибся один раз. С судьей.
– Раф, приклейся к левому центральному! Чуть плотнее с ним играй. Загоняй его под правую ногу в центр, а там его встретят. Он ошибется рано или поздно. Чапа… Не давай своему дышать. Пусть он у тебя бегает, как подорванный! Пусть открывается под передачу. Он и так еле дышит, и хрен его заменят, у них вариантов нет.
Столешников остановился на Петровском, подошел ближе:
– А ты сейчас куда лез? Видишь, он на тебя летит, спокойненько выжди паузу. А ты суетишься, как пэтэушник на первом свидании! Ты же мастер, в конце концов. Насладись моментом. Видишь, что он летит на тебя, на замахе обыграл и все, он в буфет ушел… Понял? Ну, молодец. Зуев?
– А?
– Как нога?
– Нормально…
– Хорошо…
– Вареник!
– Да?
– Косяк свой отрабатывай, время пришло. Помоги ребятам, встреть пятнашку перед штрафной… Понял?
– Ага.
– Молодчина…Так, парни, в кучу встали!
Мокрый и тяжело дышащий «Метеор» сомкнулся. Столешников оглядел каждого, всматриваясь в своих ребят:
– Устали? Да, вижу. Отдохнете, парни. Больно? Стисните зубы, так нужно. Там, на трибунах, наши. Вы знаете, чего они ждут. И вы сможете, верю. Ребятки, пацаны… Сегодня наш день… Наш! И все, вышли, раскатали и ждем следующих. Меня нет? Не ссыте, каждого с трибуны увижу, всем пропишу, если что… Только не за что будет, знаю… Справимся. Справимся?
…
– ДА!!!
– Тогда пошли.
Бергер хлопнул его по плечу, показал большой палец. И прописал леща Рафу, чтоб улыбался поскромнее.
Валера Столешников… Так его еще кто-то называет, живы одноклассники, с кем работал тоже живы. И все интересуются: как Юра-то? Да видели, молодцы его, играют, прям развернулись… Сам он как?
Как-как… Видит же, как сыну тяжело. Да, сложилось так, что на руках не держал почти, и что? Вырастил, всегда рядом был, не обманешь, даже если вон, как сейчас, рожа непроницаемая на трибуне.
А время идет, а время бежит.
Почему сейчас не с ним? Надо, и все тут. Не нужно сейчас Юре видеть, что с ним да как. Пусть он жизнь свою строит, ему еще долго жить. Вот и смотрит их матч по кабельному.
Жалко, девушку свою не привез. Да и не сказал ничего, но не дурак же, хотя лет много. Оно сразу заметно. По разговору, по глазам, по желанию высказаться. Молчит? Да и пусть молчит, лишь бы ему хорошо было.
Сколько там еще? Всего восемь минут… семь уже. Ну, ребятки, не подведите, что ли…
…
– ГОЛ! Г-о-о-о-о-л!!!
Какой молодец! Красавец! Кто это?
Петровский? Какой ты молодец, Петровский!
А теперь не рискуйте, не надо, вам еще играть и играть впереди. Да, вот так, отошли назад, встали, закрыли штрафную. Мальчишка тот, как его… Зуев, Юра говорил, играет. Трусит, но играет как хорошо…
Стойте, парни, стойте…
Фу… свисток.
Ох, как же оно все тяжелее и тяжелее. Вода где? А, вот поставил же…
Диск, иди сюда, выезжай… ну что за чертова шарманка… Записал? Ладно, проверим… Записал, вся игра здесь. Коробку не убрал? Нет, ну и хорошо.
«Метеор» – «Торпедо» 2:1.
Вот так хорошо. И на полку, к остальным…
Вот она, вся Юркина футбольная жизнь. И спартаковские матчи, и английские, и за сборную. Все здесь, аккуратно подписано, стоит. Даже видеокассеты есть, все никак не оцифрует… Да и зачем? Видеомагнитофон вон, пылится, хороший, настоящий японский. Сын купил с первой клубной зарплаты, принес, даже радовался, кассет накупил сразу.
Он улыбнулся, глядя на старенькую фотографию, где вдвоем с Юркой, а тот с мячом и в майке ДЮСШОР. Сколько ему тут? И ведь не вспомнить, если на обороте не посмотреть. Обидно, многое как-то начало… стираться, что ли? Ай, ладно, все равно записано важное, не сотрешь. Надо только оцифровать кассеты все же. Надо… успеть бы.
Глава пятнадцатая:
…И влюбился, как простой мальчуган…
Зуев лежал на столе после рентгена. И совершенно точно не хотел вставать. Он хотел бы и дальше валяться и умоляюще смотреть на Федора Андреича. Как будто тот волшебник. Сейчас достанет свою волшебную палочку, взмахнет ею, и раз… вернет здоровый голеностоп. За одну секунду.
Гришко вздохнул, поймав взгляд, и вернулся к рассматриванию снимка.
Столешников ворвался внутрь, заведенный и жаждущий какой-то справедливости. Зуев, испуганно дернувшись, тут же оказался прижатым к столу. Тренером.
– Чего у него?
Гришко повернул снимок:
– Дернул связки. Полный сустав крови.
Столешников понимающе мотнул головой. Сустав, говоришь…
– Оставьте нас, пожалуйста…
Зуев, не дождавшись ухода Гришко, начал оправдываться, сбиваясь и глядя на тренера с неподдельным страхом:
– Защитник в стык пошел, я убегал и…
Столешников соглашался, кивал, сочувствующе гладил Зуева по голове, дожидаясь, пока за врачом закроется дверь. Дождался.
– А ты здесь при чем? Ты играть должен. Не ссать в штрафной, а идти и забивать! Доволен, что ножку повредил?! Нравится, когда жалеют? Где у тебя болит? Здесь?! Или здесь?!!
Зуев молча отпихивал его руку от собственной ноги. В глазах стояли слезы. Наконец не выдержал:
– Хватит! Хватит!
Столешников отпустил ногу и, наклонившись к Зуеву, пальцем постучал ему по голове:
– Вот тут твоя проблема! Зуев, вот тут!!! – Палец стучал, жесткий, скрюченный когтем. – Не в ноге, а вот здесь. И пока ты не разберешься, никакие велики тебе не помогут!!! Слышишь?! НИКАКИЕ!
– Можно вас на минуту?
А это еще кто? Столешников обернулся и только тогда заметил Варю. Хотел что-то сказать…
– На минуту, Юрий Валерьевич… В коридор. Пожалуйста.
Хорошо, в коридор, так в коридор.
Выйдя за дверь, Варя резко обернулась, едва не столкнувшись с ним, выходящим следом, лбом. Гневно сверкнула глазами.
– Обязательно было именно его выпускать? Даже мне понятно, что он не готов!
Не готов, не готов… Он тренер, а не психиатр, хотя в данной ситуации психиатр был бы полезней. И, блин, не сделал ни черта да еще и повредился…
– Когда его починят? Две недели? Три?!
Варя недоверчиво наклонила голову, смотрела, как на чужого, словно не Столешников перед ней, а кто-то опасный и незнакомый.
– Вот так взять и починить, да?
Столешников с досадой посмотрел на нее. Чего непонятного?
– Ну… да.
– А не починим, так нового соберем? Как Лего-человечка?!
– Было бы, знаешь, даже здорово…
Она ткнула его в плечо. Жестко и достаточно сильно для женщины.
– Юра, ты не в симуляторе. Это люди живые. Они ломаются иногда. Им страшно бывает… Больно… Обидно… Ты подумай, что ты с этим пацаном делаешь. У него и так полная башка страхов, а ты еще сильнее прессуешь… Еще-еще-еще… Что ты там себе решил? Надавишь на него, и он рванет играть? А если нет? Если ты его совсем сломаешь? Если…
Столешников вдруг понял, что сейчас он ее потеряет. Прямо сейчас.
Женщины часто ошибочно считают, что мужчинам все просто. Все. Ухаживать, говорить комплименты, признаваться в чувствах. Сделал дело и пошел. Все просто.
Им бы хотя бы раз первыми сделать шаг навстречу. Первой прикоснуться к щеке, первой поцеловать. Когда сердце в груди стучит отбойным молотком, когда боишься увидеть в глазах что-то брезгливое или непонимающее, когда тебе не ответят…
Но мир устроен так, что первый шаг делает мужчина…
Столешников и сделал. Не стал дожидаться «если», не стал бояться, просто прижал к себе и поцеловал. Зажмурившись, чтобы, если что, не увидеть в Вариных глазах…
Ее губы ответили. Сразу, как будто ждали.
И никто бы их не упрекнул за отсутствие романтики в нескольких минутах, потраченных на дорогу до гостиницы Столешникова… Так нужно. И они взрослые люди.
И им даже удалось немного поспать. Но первое, о чем подумал Столешников, едва открыв глаза, что жизнь – страшно короткая штука. И жить ею нужно здесь и сейчас, не откладывая на потом ни единой минуты счастья. Особенно, когда такая луна за окном… И если Варя рядом…
Лунное серебро холодное и чистое. Проникая внутрь, сквозь не плотно прикрытые тканью окна, растекается, колдуя, вдоль стен, превращая обыденное в волшебное.
Лунный свет тихонько вползает на одеяло и, следуя за твоими пальцами, осторожно касается женских плеч. Он еще боится дотронуться в полную силу, боится своим холодным прикосновением обжечь нежную кожу. Ты тоже боишься. Боишься, что пальцы твои, вдруг ставшие холодными и жесткими, слишком грубы и слишком настойчивы.
Она еще спит и не видит, как вы с лунным светом колдуете рядом, то решаясь, то отступая. Она еще спит, но уже чувствуя ваши движения, чуть слышно вздыхает во сне. Может быть, ей сняться далекие, никем не открытые страны с белыми берегами, широкие улицы незнакомых городов. Может быть, во сне она идет по ним, счастливо улыбаясь, и ей хорошо. И, может быть, с одной лишь тысячной долей вероятности, ей хорошо, потому что рядом ты.
Ты ловишь ее сны, надеясь по едва заметным движениям плеч, биению жилки на шее, дрожанию губ, понять, определить, есть ли хоть крохотный шанс, что и там, во сне, она принадлежит тебе безраздельно. Что ты волен в любой момент этой дикой жажды, что разбудила тебя перед самым рассветом, одним касанием получить ее обратно.
Жажда сильнее твоего страха. Она питается лунным светом, запахом женщины рядом, ее сонными вздохами. Она растет, течет по венам, согревая твои пальцы, заставляя гореть, желать, заставляя прикоснуться. Она делает тебя неосторожным, жадным, властным. Она заставляет тебя торопиться получить, потребовать, завоевать… И вот ей становится тесно в твоих венах, и она уверенно прогоняет женский сон.
Нет никого прекрасней женщины, проснувшейся сейчас в твоих объятьях. Нет ничего прекрасней глаз, открывшихся тебе навстречу и удивления в них, сменяемого на узнавание и ответное желание. Нет ничего прекрасней всепоглощающей жажды, разделенной на двоих, взаимных прикосновений, жарких, жадных, осторожных, легких. Нет ничего прекрасней страсти, возвращенной тебе каждым движением. Нет никого прекрасней женщины, что сейчас в твоих объятьях.
И миг, когда вселенная оглушено смолкнет и сгинет, оставив в безмолвной пустоте только эту комнату, эту постель, защищенную лунным светом, и вас, цепляющихся друг за друга, чтобы вместе упасть, подобравшись к самому краю пустоты, этот миг и есть жизнь.
Лунный свет умер, застигнутый врасплох поднимающимся с востока рассветом. Свежий утренний бриз, приподняв штору, залетел в окно, принеся с собой слабый соленый запах моря. Она опять спала, пристроив голову ему на плечо. И снова тихонько вздыхала во сне. Он знал, что ей снятся далекие, никем не открытые страны с белыми берегами, широкие улицы незнакомых городов. Она шла по ним, счастливо улыбаясь, и ей было хорошо. Потому что, мимо чужих домов с нагретыми солнцем крышами, мимо сотен чужих лиц, навстречу ей спешил он.
…Утро может быть разным. Даже если идешь домой.
Варя заходила осторожно, стараясь не зашуметь. Даша – девочка умная, но приличия все же надо соблюдать… Приличия, слово какое смешное.
Ой…
Даша стояла в проеме коридора: ноги расставлены, руки в бока, взгляд каменный, тяжело прижимающий к полу. А Варвара не успела приготовиться. Влипла.
– Дашка… Господи, как ты меня напугала!
– Ну, привет. И где ты была?
Варя не смогла сказать правду, соврала:
– В магазин пошла…
Даша укоризненно покачала головой, прищурилась ехидно. Варвара почувствовала, что ложь не прокатила.
– Я с шести не сплю.
– А это плохо, что ты с шести не спишь. Завтракала?
Даша в ответ промолчала, продолжая изображать из себя рентген. Ой, да пусть смотрит…
Чайник, плита, холодильник… В магазин она ходила, Варечка, ты как школьница, честное слово.
– В школу собирайся, Даш. Что тебе приготовить? Кашу?
– Он признался?!
Господи ты боже мой! Ну что за ребенок!
– Кто и в чем?
– Варя! Хорош уже! Серьезно тебя спрашиваю!
Так… манка осталась, хорошо. Черт, она же не любит манку…
– Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь. Я допоздна работала, а утром встала и пошла в магазин.
Даша постучала пальцем по столу, привлекая внимание. Ну, что ты колотишь?
– И где покупки? Что купила?
Блин-блин-блин…
Как же ей объяснить? Она маленькая, понимает все, да… Но такая маленькая! А Юра ей нравится, она даже не обиделась на него в первый раз. А если ничего не получится? Кто она, и кто он? Мало ли врачей-реабилитологов ему встречалось или просто поклонниц? А она, дура, размечталась, напридумывала себе уже… историю с географией.
– Дашк… Ты еще маленькая, я не могу с тобой разговаривать о таких вещах. Не пытай меня, пожалуйста.
Пожалуйста-пожалуйста, ну…
В глубине души Варвара знала, что увещевания бесполезны.
– У тебя щеки горят, и глаза по пять копеек! И… ты, по-моему, еще худее стала!
Ты ж моя Шерлок Холмс…
Иди-ка сюда, зараза мелкая!
Варя сгребла Дашу, прижала к себе, заглянула в лицо «пятикопеечными» глазами. Ох, Дашка-Дашка, твоя сестра такая дура, такая дура…
– Ты влюбилась! У тебя на лице все написано!!!
Все-то ты знаешь, физиономист доморощенный!
– Даша! Мы работаем вместе. Если кто-то узнает… Может так случиться, что меня начнут воспринимать как-то… ну… неправильно… понимаешь?
Дарья сделала рожицу. Такую простую и понятную, детскую, недоумевающую:
– Какая-то ерунда! Это все неважно, если вы друг друга любите!
Любят? Эх, Дашка! Если бы все было так просто на этом свете. Целует – значит, любит, любит – значит, все неважно…Жизнь сложнее.
– Давай не будем пока это обсуждать, хорошо? Иди сюда…
Так здорово – просто посидеть со своим ребенком в обнимку. Да, ее ребенок, пусть и сестра.
– Тебе яичницу с колбасой или с помидорами?
– Мне просто яичницу, а тебе с колбасой и помидорами!
Счастье – это всегда очень просто. Утренняя яичница с разговором по душам на десерт. Младшая сестра, без слов всегда знающая, что с тобой происходит. Ожидание чуда, которое обязательно произойдет…
Столешников вышел из гостиницы. Прищурился, глядя вокруг, довольный собой, жизнью, солнцем, городом, – всем…
…Бывает момент, когда ты вдруг совершенно точно знаешь: сейчас все изменится. Изменится полностью, сразу, неотвратимо и безвозвратно. Такое случается редко, но случается. И, глядя на незнакомый номер, высветившийся на смартфоне, Юра вдруг ощутил вкус пепла во рту.
Он ответил. И с этой минуты мир, каким его знал Столешников с восьми лет, перестал существовать. Он растерянно посмотрел вокруг. День превратился в бесцветную версию самого себя минутой до… Автоматически поднял руку, заметив показавшихся вдалеке болельщиков, идущих с утра смотреть тренировку. Второй рукой ощупал содержимое кармана.
Когда такое случается, нужно немного: документы и деньги. Но лучше бы таких случаев не было вообще.
Зачем он поднял руку? Помахать Механику с его парнями? Или потому, что увидел машину с шашечками, разворачивающуюся в его сторону? Такси, такси…
Аэропорт.
Самолет.
Облака под крылом.
Москва.
Аэроэкспресс.
Снова такси.
Больница.
Врач.
Слова…
Все. Отца больше нет.
Все.
…
Она знала, где его искать. Наверное, потому что знала его. Чувствовала, куда Столешников мог спрятаться от всех. Где закрылся, чтобы не искали.
Кафе у Амина так и не открылось полностью, и людей не было. Амин сидел, пил свой кофе, кивнув Варе и показав куда-то за само зданьице. Да она и так слышала.
Данг! Данг! Данг!
Странный звук. Футбольный мяч так бьет, но… Но она давно такого не слышала. На тренировках и на играх мальчишки работают какими-то другими мячами, более звонкими, и звук у них более… пластиковый, что ли. А этот звук был… настоящим, да, настоящим. Знакомым с самого детства, наверное. Когда ребята во дворе гоняли такой же, оставшийся еще у кого-то с Союза.
Ну да… этому мячу сколько лет? Чуть меньше тридцати? Коричневый, кожаный, с латками, вздувший буграми швов и с родной старой камерой, накачанной вполсилы, чтобы не лопнула.
Столешников бил в стену, подхватывал, бил еще и еще. Набивал, принимал головой, подбивал, снова подкидывал и бил, бил… Варю испугало то, что за этими движениями не было никаких эмоций. Не человек, автомат.
Как к нему подойти? Как найти слова, способные перебить этот дробный звук подбиваемого мяча?
Она не знала.
– Юра…
Обернулся. Лицо, как каменное, глаза ледяные. Господи…
– О, привет. Как ты?
Юра…
– Я хорошо, я… Юр, не знаю, что тебе сейчас сказать, как помочь, Юра… Понимаю, как тебе сейчас…
Столешников моргнул.
– Нормально. О Зуеве думаю. Надо чего-то с ним решать. Но с такой ногой в полуфинал… порядочный риск, конечно. Команда нормально? Ничего, что меня так долго не было?
– Юр, все же в курсе. Масяня даже за тобой лететь собирался.
– Зачем?
– Чтобы помочь. Ты в порядке?
Столешников смотрел сквозь нее.
– В полном.
Варя хотела сказать что-то, хотела… Может закричать? Закричать громко, в полный голос и не замолкать, пока он ее не услышит?
– Я побуду еще какое-то время и приду.
– Ну… я тогда пойду, на базу?
Он кивнул, сразу же, не задумываясь:
– Да. Варечка, конечно…
Она растерянно кивнула и, развернувшись, пошла. Ей вдруг стало холодно. Иногда в горе никто не нужен…
Стой, Варя!
Стой, сказало что-то внутри. Вернись! Так не бывает!
Настоящие мужики не плачут, ты же знаешь. Они же настоящие мужики, им нельзя. Но если в радости вместе, то почему в горе никто не нужен?
Столешников подкинул мяч, подбил коленом, еще… Тот слетел. И…
Данг! Прямо в стену.
Данг! Тот отлетел куда-то в траву, спрятался.
На! Кулаком вместо мяча прямо в стену, на, еще. Еще!!!
В порядке?!
Варя вцепилась в плечи, потащила в сторону, пока не сломал себе что-нибудь, пока только руки в кровь. Юра отмахивался, глухо, через зубы, бубнил, как заведенный.
– В порядке я, в порядке, слышишь, в порядке, да пусти ты меня!
Отвернулся, вздрагивая сразу всем телом, замер на пару секунд, сглатывая, стараясь удержаться, снова вздрагивая, часто-часто дыша и еле сдерживаясь. Развернулся, уже не стыдясь ни мокрых глаз, ни слез, бегущих по грязному лицу:
– Я ему сто раз говорил, ну набери ты, позвони… Что сложного? Все время думает, что я занят, что у меня дел до фига, что он отвлекает… Чушь какую-то несет! Играй, Юра, играй! Мамы нет уже сколько лет, и он еще… Постоянно, одно и тоже, все сам по себе. Все в себе! Внутри! Ну чего сложного?! Ну набери ж ты меня! Ну, набери просто! Если я занят, я же перезвоню, так?! Приезжаешь к нему и… Иди на поле… Иди играй… Играй! На! Вот он я, играю!
Столешников достал мяч, подкинул и врубил в стену.
– Вот! Играю! Я! Играю!
Подошел к ней, взялся за руку. Сильно сжал, не замечая, что делает ей больно. Она тоже не замечала.
– Медсестра за ним ухаживала, нашел ее, расспросил… говорит – он запретил рассказывать о диагнозе! Запретил! Чтобы не отвлекать меня от важного сезона здесь… Важного сезона… Здесь…
Иногда, все, что мы можем дать человеку, это только тепло. Неправда, что в горе никто не нужен. Если ты не нужен человеку в горе, то ты не нужен ему никогда.
Столешников, вцепился в Варю, уткнувшись ей в плечо. Она молча гладила его голову и ждала. А Столешников плакал.
Глава шестнадцатая:
Раз пятнадцать он тонул…
Как уже было сказано, человеческое счастье – штука простая… Стоит только один раз это понять. Если не поймешь, то хоть убейся, стараясь делать лучше-больше-круче, а счастливым не станешь.
Что есть счастье именно для него, Механик понял уже давно.
Мужское счастье меряется разными способами. Лошадиными силами и литрами под капотом. Объемом и рельефом бицепсов с трицепсами. Количеством бумажных и электронных знаков на счетах. Настойкой «боярышника на спирту» с утра или бокалом вина за ужином. Параметрами части тела, которую в приличном обществе обсуждать не принято. Длиной и стройностью женских ног, которых в приличном обществе обсуждать как раз приветствуется.
Иногда настоящее счастье меряется редкими минутами из твоей жизни.
Не смогли они уехать в гости к маме, в Ахтырскую? Это плохо. Но мама поймет, она – мама. Зато у него есть целый день с сыном. Целый день, где они только вдвоем.
Купить по дороге на стадион корзину панированной курицы полковника Сандерса и сожрать ее, хрустя пластмассовой корочкой, счастливо и довольно размазывая на языке сырный соус? Десять минут удовольствия, разделенного с сыном, когда обоим наплевать на вредность, калории и прочее, о чем бесконечно предупреждают экранные диетологи. Разве кто-то из них положит в копилку его личного счастья целых десять минут общения с сыном, как это сделает вредный, но чертовски вкусный фастфуд?
Или удовольствие от похода в спорт-магазин в выходные, к которому заранее готовятся всю неделю, когда сын нарочито-равнодушным тоном спрашивает вечерами: «Ну что там у них с воскресными планами, не поменялись ли? И как с деньгами, получится?». А он успокаивающе хлопает пацана по плечу: «Порядок, сын. Договор дороже денег.».
А потом в воскресенье долго и с толком выбирать маленькую подвесную грушу с боксерками. И незаметно поддерживать ее за низ, шагая сзади, когда твой ребенок с гордым «Я сам!», пыхтя и шатаясь под весом, пытается затащить ее на третий этаж. Без лифта, разумеется. Это тоже надежно спрятано в личной копилке.
Механик почесал бороду и улыбнулся.
Их ждет отличное холостяцкое утро, когда все происходит так, как нравится им с сыном. Вдвоем. Сварганить с утра нормальную мужскую яичницу, нарубив туда кусок холодной курицы, немного грудинки и пару ломтиков колбасы. И, включив на ноуте «Clutch», вкусно чавкать и хрустеть, разглядывая бородачей, сурово перебирающих струны и горланящих техасский рок-н-ролл. Это тоже счастье.
А еще понять простую вещь – сын-то уже вырос.
– Пап… а можно мне с вами на «План Ломоносова», когда вы снова поедете? Ну, в Москву?!
И слушать, как он, думая, что никто не слышит, мурлыкает под нос «Киберпанк», рубясь с артой где-то в пиксельно-сетевой Северной Африке.
Мужское счастье – очень простое. Механик это знал.
А счастьем, чтобы не расплескать его просто так, надо делиться. Особенно, если кто-то нуждается в помощи.
– Пап?!
– Чево?
– Ты футболки сам погладишь или мне?
Сам. Он сам погладит, матч сегодня важный. Их холостяцкий вечер закончится на стадионе. А что, если руководишь фанами, так теперь с сыном на футбол не ходить?!
– Ты поиграй, я в одно место схожу…
– Куда?
– Надо. Все, ушел.
Механик любил свой город. Небольшой, солнечный, морской, зеленый, пахнущий ветром, югом и солью. И менять его на какой другой не захотел бы. Не родной? Был не родной, стал свой. Давно уже стал. А сейчас и еще один повод есть его любить, хотя еще полгода назад и мечтать о таком даже в голову не приходило.
Приятно думать, что сейчас, когда уезжает клуб, а вместе с ним и они, теперь просто болельщики, на гостевые игры, «Барабулька» всегда полная. Народ ходит, смотрит, болеет. Да везде и все вдруг заинтересовались своими городскими футболистами.
Казалось бы – кому какое дело? Забот других нет, что ли? Пенсии, зарплата, цены на продукты, ЖКХ, одеться-обуться, в отпуск, как все нормальные люди два раза в год, да не у нас, на Черной балке, а хотя бы в Тай, чтоб все включено… Да?
Счастье, оно такое. Дает о себе знать там, где ты и не ждешь. Что тебе за дело до двадцати дураков, гоняющих мячик по полю, и еще двух, пытающихся его поймать? А вот ведь, как вышло… За полтора месяца город вдруг зажил футболом. Бело-голубое повсюду. Даже там, где раньше не было никогда… Например, от флажка «Метеора» на киоске с газетами, вывешенного неделю назад, даже настроение становится еще лучше.
Любое утро неповторимо. И прекрасно само по себе. Даже страшное, просто сразу этого никогда не понять.
Открывая глаза под будильник, дверной звонок или орущий телефон, ты еще не знаешь… Ты никогда не знаешь, что ждет тебя сегодня.
Иногда это почтальон с телеграммой. Такое утро не вычеркнешь из памяти. Оно сидит гвоздем в твоей голове, хотя прошло двадцать лет. И он жил без отца куда больше, чем с ним. Только два с лишним десятка лет, один черт, не вычеркнули из памяти отцовского запаха сигарет и машинного масла с соляркой. Два с лишним десятка лет он помнит его волосы, торчавшие одуванчиком после душа.
Наверное, еще и поэтому он так любил проведенное с сыном время, словно наверстывал, проживал все украденное судьбой у него самого. Сколько светлых утренних часов судьба задолжала ему за двадцать лет? Сколько суровых мужских разговоров (только мальчики!), походов на футбол, ночных молчаливых рыбалок? Он часто думал об этом. И еще чаще – о том, что постарается сделать все, чтобы его пацану думать о таком не пришлось никогда.
Именно поэтому он не лез в бессмысленные фанатские разборки, ограничиваясь разминкой голосовых связок на трибуне и литрболом в родном баре. Когда на чашах весов чья-то разбитая, раскрашенная не в твои цвета рожа, или сын, до последнего ждущий тебя на кухне с остывшим чаем, выбор очевиден.
Утро всегда разное.
Иногда проснувшись, он вдруг чувствовал себя ребенком. Вспоминал, как каждый день рождения, едва открыв глаза, сразу засовывал руку под подушку, в поисках подарка. Тогда самые простые вещи легко превращали жизнь в сказку. Простенький серый дисковый плейер открывал дверь в целый мир, поющий в унисон твоим шагам и мыслям.
А когда просыпался у мамы, надолго замирал и старался не открывать глаза. Так легче было представлять, что тебе тринадцать, и на кухне шипит, позвякивает и до одури пахнет приготовленный мамой завтрак. И ее необыкновенно красивые руки мягким касанием пройдутся по его щеке, взлохматят вихры, скользнут на шею, легко подтолкнув к столу. «Ешь давай!». Он и до сих пор не знал рук, красивее маминых, уже в мелких насечках морщин, по-прежнему мягких, пахнущих тестом и молоком. И до сих пор они лохматили ему вихры и ласкали заросшую щеку. И это наивысшее в мире счастье.
Каждое утро доброе. Есть горячая вода, теплая постель и чертовы тапки? Вы самая счастливая частичка Вселенной. Вставайте, радуйтесь жизни вокруг и берите все, что это утро для вас приготовило. Ведь его больше не будет.
Этого самого утра.
А если у кого-то вдруг оно такое же, как у него двадцать лет назад?
То он просто постарается сделать хорошим хотя бы вечер. Вечер их полуфинала.
Его ждут, в него верят, и полуфинал должен стать праздником для всех. Даже если кому-то сейчас очень и очень больно в душе.
К обеду все было организовано, включая доставку. Механик, довольный, как слон, перед домом зашел на базу.
База ходила ходуном, тренировалась петь новую песню а капелла и немножко выпивала. Ну, как идти на «мяч», без дозаправки? Для бодрости и куража, само собой. Даже менты в последнее время особо не цеплялись к фанатам, а фанаты старательно не давали повода это делать.
Жизнь вокруг можно менять… как в старом-добром «Человеке с бульвара Капуцинов». Механик фильм ценил, любил и выводы из него делал правильные. Если уж у них градус пошел с минуса на плюс, надо поддерживать это начинание, но осторожно. Чтобы палку не перегнуть, и она, распрямившись, в лоб не дала.
