Текст книги "Кировская весна 1931-1935"

Автор книги: Дмитрий Ю

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

И вот мы снова летим из лагеря со значительно пополненным составом пассажиров. Когда столько человек набилось в двухместный самолет, я забеспокоился:

– Взлетит ли машина на воздух?

Мы действовали на основании точных расчетов. Мы знали мощность наших моторов. Но несколько согрешили перед теорией авиации. Перегружая хвост, можно отнять у самолета способность летать, а если он и взлетит, то может пойти в штопор и разбиться. Мы это знали. Нам надо было, перед тем как взлететь на воздух, поставить хвост в горизонт. Маленький аэродром усложнил нашу работу необычайно.

Особенно помню свой первый взлет в этот день. Перед самыми торосами, метрах в десяти, самолет еле-еле на минимальной скорости отрывается от земли и идет, покачиваясь. Того и гляди, крылом заденет за торосы. Но он прошел, набрал высоту, и только тогда я облегченно вздохнул:

– Ну, пронесло!

В этот день, считая и полет Слепнева, мы сделали пять рейсов, вывезли на берег 22 человека.

Началось „регулярное" воздушное сообщение по трассе лагерь – Ванкарем.

{17}

10.04.34 Петр Буйко

Вышло солнце, а уставший ветер слегка колебал полотнище флага. С утра начали работу железные невозмутимые смельчаки Молоков и Каманин.

Сигналы вышки уже не ценились за отбой. Поднятые флаги не снимались. Самолеты снижались над лагерем на короткий момент, поглощали в корпусе очередную порцию горячо переживавших радость челюскинцев и уходили в голубую высь.

Через полтора-два часа нефтяной дым сигнальной бочки, подвешенной на высоких козлах, снова возвещал о приближении бесстрашных летчиков, завоевавших безграничные симпатии полярников лагеря. В них были твердо уверены. Они ходили, как по расписанию. Глаза не зря подымались к облакам. Распластанные крылья и специфический гул мотора Р-5 всегда были ответом. Дым сигнальной бочки возвещал о приближении самолетов. Слова «Молоков» и «Каманин» в ропаках лагеря звучали музыкой. А они, спокойные, твердо проводили свою тяжелую, напряженную работу.

10 апреля двумя самолетами было сделано 6 рейсов. В результате 30 челюскинцев были переброшены с дрейфующего льда на твердую почву материка.

{11}

13.04.34 Василий Молоков

11-го я слетал четыре раза и вывез 20 человек, причем два раза брал по шесть человек. Кроме того машину сильно загружали вещами.

Сделал я третий полет, прилетел обратно. Петров заявляет:

– Хоть и поздно, но нужно бы еще раз слетать. Ладно, отрываюсь от земли, лечу в четвертый рейс.

На этот раз я летел за Отто Юльевичем. Он заболел. Шмидта привезли на аэродром на нартах. Один товарищ стал на четвереньки перед самолетом, Шмидта поставили на спину товарища, подняли, сунули в мешок, потом в другой. Он лежит, один занял всю площадь в кабине, а с ним еще нужно отправить доктора. Я говорю доктору:

– Вы должны о Шмидте позаботиться, прикрывайте его от ветра. Сидите возле него, как клуша.

И он действительно сел возле Шмидта. Спина доктора предохраняла Шмидта от ветра. Я очень боялся, чтобы его не продуло. Еще одного челюскинца я посадил в парашют. В Ванкареме я садился осторожно. Обычно делаю перед посадкой резкий заворот, а тут большую петлю сделал. Сели мы, приподняли Шмидта, он снял перчатку и начал было что-то мне говорить, благодарить, но тут доктор выругал его, приказал молчать. Он ничего не сказал и только улыбнулся. Его положили на нарты и увезли.

Мы помещались в Ванкареме в фактории и на радиостанции, где были две комнатки примерно по 10 квадратных метров. Помещалось в них до 25 человек. Шмидту отвели ящик, где спал Бабушкин. Я так и не входил в ту комнату, где лежал Шмидт. Его окружили друзья, и мне не хотелось никому мешать. Усталый, я чуть поел и лег спать.

Почему про меня пошла молва как о молчаливом человеке? Наверно это от Ушакова. Он видел меня в те дни, когда я работал, а понятно, что в эти дни было не до разговоров – утром встанешь и сразу на аэродром. Была только одна мысль: как бы скорей всех вывезти. Эти дни я пробыл как раз с Ушаковым, и поэтому он запомнил, что я молчаливый, хотя и Леваневский и другие летчики в эти дни тоже были молчаливые. Разговоры начались только тогда, когда привезли челюскинцев.

12-го мне летать не пришлось. У меня заело радиатор. Целый день пришлось с ним возиться. Осталось в лагере 28 человек, а день был хороший, солнечный. Бортмеханик Пилютов работал крепко, но радиатор мы вытащили с трудом. Только к вечеру подготовили машину.

Должен сказать, что самым тяжелым временем для всех летчиков была ночь с 12 на 13 апреля. Все молчали, но видно было, что все переживают – ведь на льдине оставалось шесть человек! Каждый выходил на улицу и высматривал погоду. Разговоров никаких, но видно, что все напряжены. А вдруг погода испортится, тогда ведь ничем помочь мы не смогли бы!.. А что могут сделать на льдине шестеро? И когда утром встали и оказалось, что погода прекрасная, у всех отлегло от сердца.

Со льдины я вылетел последним. Забрал Воронина и начальника аэродрома Погосова. Когда мы стояли на льдине втроем, показалось, что здесь пусто и скучно. Немного задумались над тем, кто же столкнет машину. Я говорю Погосову:

– Ты столкни ее и на ходу садись.

Боялся, как он это сделает, но получилось очень хорошо. Я завернул, и машина несколько остановилась, пока он влезал. Дал полный газ, – Погосов уже сидит, – мотор разработался, машина двинулась и поднялась. Мы сделали два круга, осмотрели в последний раз лагерь. Показалось все печально, неприветливо, одни флаги висят.

В тот же день я вывез трех человек из Ванкарема в Уэллен. Начался обратный путь.

{17}

14.04.34 Александр Москалев

Самолет САМ-5 бис, о принципиальной возможности которого еще в 1932 году мы так горячо спорили, и который выполнил только весной этого года свои первые полеты с заводского аэродрома, вдруг, еще до начала государственных испытаний оказался остро необходимой машиной и для Аэрофлота, и для Севморпути, и для Наркомата по военным и морским делам.

Всем им нужен салон на 5 пассажиров и возможность работать с небольших аэродромов, пригодных для взлета и посадки У-2. Спасение челюскинцев, завершенное 13 апреля 1934 года самолетами-разведчиками Р-5 с использованием прикрученных проволокой ящиков, конечно, не могло быть оценено иначе, как аварийная мера для особых обстоятельств.

{АИ}

20.05.34 Костя Закурдаев

Перед школой, утром рано,

Я на стройку захожу.

За большим подъёмным краном

По утрам теперь слежу.

– Ты опять торчишь на стройке?

Зарабатываешь двойки? —

Говорят мне в проходной.

Бригадир меня не гонит,

Он давно знаком со мной.

Бригадир Сергей Кузьмич

Лучше всех кладёт кирпич.

Он укладывает в смену

Три вагона кирпичей.

Он выкладывает стену,

Строит дом для москвичей.

Грузовик подвозит доски,

Ходит кошка вся в извёстке.

Вместе с Юрой на разведку

Мы приходим в этот двор.

Красят лестничную клетку,

Провода несёт монтёр.

Вот маляр идёт с ведром.

Мы идём за маляром,

Мы подходим к штукатуру.

Все бригады знают Юру —

Юра въедет в этот дом.

Говорит он бригадиру:

– Я ваш будущий жилец.

Можно в новую квартиру

Переехать наконец?

Бригадир даёт ответ:

– Мастера кладут паркет.

А когда въезжать – не знаем,

Это скажет Моссовет.

Через день на всякий случай

Мы опять идём во двор.

Мы с монтёром и с подручным

Начинаем разговор.

Мы подходим к бригадиру,

Говорим ему опять:

– Можно в новую квартиру

Наконец переезжать?

Говорит он нам в ответ:

– В этажах включают свет,

А когда въезжать – не знаем,

Моссовет в Москве хозяин,

Это скажет Моссовет.

Мы на стройку с Юрой вместе

Прибежали в выходной —

Нет двора на прежнем месте,

Нету будки проходной,

Увезли забор и доски.

Дом стоит на перекрёстке,

Дом на солнце заблистал,

Украшает весь квартал.

Едет мебель на машине.

– Моссовет постройку принял.

В новом доме сто квартир, —

Говорит нам бригадир.

Дом готов, оштукатурен.

Приходите в гости к Юре!

{1}

05.06.34 Владивосток

Невиданный в истории поезд мчался от Владивостока в Москву по полям и лесам необъятной Страны Советов туда, где Красная площадь, где мавзолей Ленина, где ЦК партии, где мозг и сердце нового мира, молодого и бодрого.

На станциях – малых в больших – металлисты, колхозники, строители, железнодорожники и трактористы – несли на руках своих героев. Я никогда в жизни еще не видел такого громадного количества цветов. Цветы несли в руках дети и старики, красноармейцы и колхозники. В каждом вагоне, в каждом купе было столько цветов, что бывали минуты, когда самим челюскинцам становилось тесно от их душистого разноцветного изобилия. Поезд был украшен цветами и снаружи, цветы летели в окна и падали на крыши вагонов. От Владивостока до Москвы замечательный поезд челюскинцев эскортировали стальные птицы. Они передавали друг другу от города к городу невиданную доселе миром эстафету, согретую пламенной лаской миллионов, и над паровозом вилась дымная шапка, развеваясь, подобно символическому знамени суровых арктических будней. Дым окутывал крыши вагонов, и в его призрачной мути мерещились образы мертвых героев Арктики: Баренца, Беринга, Норденшельда, Седова, Вилькницкого, Амундсена и Нансена, тень которых, казалось, витала над поездом победителей.

В течение долгих месяцев связанные со своей великой страной только скупыми словами радио, оторванные от зрительных ощущений великой переделки страны и ее людей, не сознавая еще грандиозного резонанса, который имела челюскинская эпопея во всем мире, отдельные челюскинцы принимали почести и ласку массы в большом смущении. И только грандиозная демонстрация достижений по-настоящему дошла до их сознания, когда они увидели наяву практические последствия рейда «Челюскина», претворенные волею масс в плакаты с цифровыми показателями наших побед в борьбе за коммунизм и обязательствами будущих побед.

– Что вы, что вы, – смущенно говорит рабочий-строитель с «Челюскина», когда в специально устроенном для героев телеграфном киоске старый почтовик уступает ему стул. – Я не заслужил такой чести – мы ничего особенного не сделали.

В грохоте ружейных салютов, под вой авиационных моторов, под оглушительные звуки фанфар победоносно шествовали через два материка громовые победы партии, переустраивающей мир. Торжество страны было величайшей демонстрацией единения масс в борьбе за коммунизм. Казалось, по блестящим рельсам на протяжении десяти тысяч километров шествовали семнадцать лет Октября.

{10}

06.06.34 Костя Закурдаев

В семь часов тридцать две минуты утра весёлый солнечный зайчик проскользнул сквозь дырку в шторе и устроился на носу ученика шестого класса Кости Закурдаева. Костя чихнул и проснулся.

Как раз в это время из соседней комнаты донёсся голос матери:

– Нечего спешить, Алёша. Пусть ребёнок ещё немножко поспит – сегодня у него экзамены.

Костя досадливо поморщился.

Когда это мама перестанет наконец называть его ребёнком!

– Ну что за чепуха! – ответил за перегородкой отец. – Парню скоро тринадцать лет. Пускай встаёт и помогает складывать вещи… У него уже скоро борода расти начнёт, а ты всё: ребёнок, ребёнок…

Складывать вещи! Как он мог это забыть!

Костя сбросил с себя одеяло и стал торопливо натягивать штаны. Как он мог забыть! Такой день!

Семья Закурдаевых переезжала сегодня на новую квартиру в новеньком шестиэтажном доме. Ещё накануне вечером почти все вещи были запакованы. Мама с бабушкой уложили посуду в ванночку, в которой когда-то, давным-давно, купали младенца Костю. Отец, засучив рукава и по-сапожницки набрав полный рот гвоздей, заколачивал ящики с книгами.

Потом все спорили, где складывать вещи, чтобы удобнее было их выносить утром. Потом пили чай по-походному, за столом без скатерти. Потом решили, что утро вечера мудренее, и легли спать.

Одним словом, уму непостижимо, как это он мог забыть, что они сегодня утром переезжают на новую квартиру.

Не успели напиться чаю, как с грохотом ввалились грузчики. Первым делом они широко распахнули обе половинки двери и зычными голосами спросили:

– Можно начинать?

– Пожалуйста, – ответили одновременно мать и бабушка и страшно засуетились.

Костя торжественно вынес на улицу к крытому трёхтонному грузовику диванные валики и спинку.

– Переезжаете? – спросил у него соседский мальчишка.

– Переезжаем, – небрежно ответил Костя с таким видом, словно он переезжал с квартиры на квартиру каждую неделю и в этом не было для него ничего удивительного.

Подошёл дворник Степаныч, глубокомысленно свернул цигарку и неожиданно завёл с Костей солидный разговор, как равный с равным. У мальчика от гордости и счастья слегка закружилась голова. Он набрался духу и пригласил Степаныча в гости на новую квартиру. Дворник сказал: «С нашим удовольствием». Словом, налаживалась серьёзная и положительная беседа двух мужчин, когда вдруг из квартиры раздался голос матери:

– Костя! Костя!.. Ну куда девался этот несносный ребёнок?

Костя помчался в опустевшую, непривычно просторную квартиру, в которой сиротливо валялись обрывки старых газет и грязные пузырьки из-под лекарств.

– Наконец-то! – сказала мать. – Бери свой знаменитый аквариум и срочно влезай в машину. Будешь там сидеть на диване и держать аквариум в руках. Больше девать его некуда. Только смотри не расплескай воду на диван…

Непонятно, почему родители так нервничают, когда переезжают на новую квартиру.

* * *

В конце концов Костя устроился неплохо.

Внутри машины царил таинственный и прохладный полумрак. Если зажмурить глаза, можно было вообразить, будто едешь не по Трёхпрудному переулку, в котором прожил всю свою жизнь, а где-то в далёких сибирских просторах, где тебе предстоит в суровых боях с природой возводить новый гигант советской индустрии. И, конечно, в первых рядах отличников этой стройки будет Констя Закурдаев. Он первый соскочит с машины, когда караван грузовиков прибудет к месту назначения. Он первый раскинет свою палатку и предоставит её заболевшим в пути, а сам, перекидываясь шуточками с товарищами по стройке, останется греться у костра, который он же быстро и умело разведёт. А когда в трескучие морозы или свирепые бураны кое-кто вздумает сдавать темпы, ему будут говорить: «Стыдитесь, товарищ! Берите пример с показательной бригады Константина Закурдаева …»

За диваном возвышался ставший вдруг удивительно интересным и необычайным перевёрнутый вверх ногами обеденный стол. На столе дребезжало ведро, наполненное разными склянками. У боковой стенки кузова тускло поблёскивала никелированная кровать. Старая бочка, в которой бабушка квасила на зиму капусту, неожиданно приобрела столь таинственный и торжественный вид, что Костя нисколечко не удивился бы, если бы узнал, что именно в ней проживал когда-то философ Диоген, тот самый, который из древней греческой истории.

Сквозь дырки в брезентовых стенках пробивались тоненькие столбики солнечных лучей. Костя прильнул к одной из них. Перед ним, словно на киноэкране, стремительно пробегали весёлые и шумные улицы, тихие и тенистые переулки, просторные площади, по которым во всех четырёх направлениях двигались в два ряда пешеходы. За пешеходами, поблёскивая просторными зеркальными витринами, возвышались неторопливо убегавшие назад магазины, наполненные товарами, продавцами и озабоченными покупателями; школы и дворы при школах, уже пестревшие белыми блузами и красными галстуками наиболее нетерпеливых школьников, которым не сиделось дома в день экзаменов; театры, клубы, заводы, красные громады строящихся зданий, ограждённые от прохожих высокими дощатыми заборами и узенькими, в три доски, деревянными тротуарами. Вот мимо Костиного грузовика медленно проплыло приземистое, с круглым, кирпичного цвета куполом заветное здание цирка. На его стенах не было теперь обольстительных реклам с ярко-жёлтыми львами и красавицами, изящно стоящими на одной ножке на спинах неописуемо роскошных лошадей. По случаю летнего времени цирк перешёл в Парк культуры и отдыха, в огромный брезентовый шатёр цирка Шапито. Недалеко от опустевшего цирка грузовик обогнал голубой автобус с экскурсантами. Десятка три карапузов, держась по двое за руки, шли по тротуару и солидно пели звонким, но нестройным хором: «Не нужен нам берег турецкий!..» Наверно, это детский сад шёл гулять на бульвар… И снова убегали от Кости школы, булочные, магазины, клубы, заводы, кинотеатры, библиотеки, новостройки…

Но вот наконец грузовик, устало фырча и отдуваясь, остановился у нарядного подъезда нового Костиного дома. Грузчики ловко и быстро перетащили вещи в квартиру и уехали.

Отец, кое-как распаковав ящики с самыми необходимыми вещами, сказал:

– Остальное доделаем после работы.

И ушёл на завод.

Мама с бабушкой принялись распаковывать кухонную и столовую посуду, а Костя решил сбегать тем временем на реку. Правда, отец предупредил, чтобы Костя не смел без него ходить купаться, потому что тут страшно глубоко, но Костя быстро нашёл для себя оправдание:

«Мне необходимо выкупаться, чтобы была свежая голова. Как это я могу явиться на экзамены с несвежей головой!»

Просто удивительно, как Костя умел всегда придумывать оправдание, когда собирался делать то, что ему запрещали!

Это большое удобство, когда река недалеко от дома. Костя сказал маме, что пойдёт на берег готовиться по географии. И он действительно собирался минут десять полистать учебник. Но, прибежав на реку, он, не медля ни минуты, разделся и бросился в воду. Шёл одиннадцатый час, и на берегу не было ни одного человека. Это было хорошо и плохо. Хорошо – потому, что никто не мог ему помешать всласть выкупаться. Плохо – потому, что некому было восторгаться, как красиво и легко Костя плавает и в особенности как он замечательно ныряет.

Костя наплавался и нанырялся до того, что буквально посинел. Тогда он понял, что хватит, совсем было вылез из воды, но передумал и решил напоследок было ещё разок нырнуть в ласковую прозрачную воду, до дна пронизанную ярким полуденным солнцем.

{13}

Однако, Костин взгляд упал на так и не раскрытый учебник географии, Костя решительно вылез из воды и засел наконец-таки за учебу.

16.06.34 Николай Кузнецов

На ответственные стрельбы к нам на крейсер «Червона Украина» часто прибывало высокое начальство. И в этот раз, в июне 1934 года, на нашем крейсере присутствовал командующий флотом Юмашев.

Кораблю предстояло стрелять по щиту на самых больших скоростях и на предельной дистанции. Главным артиллеристом весной 1934 года был назначен Аркадий Владимирович Свердлов. Он пришел на крейсер с линкора «Парижская Коммуна» и был сперва назначен на должность командира батареи главного калибра, но быстро показал себя прекрасно знающим и любящим свое дело моряком. Я полностью полагался на него, и вскоре перевел на должность командира дивизиона главного калибра, а затем и командиром БЧ-2 – всей артиллерии крейсера.

В назначенный час мы вышли в море. На грот-мачте развевался трехзвездный флаг комфлота. Закончив последнюю проверку, Свердлов, одетый по-праздничному – ведь это был его дебют, – поднялся в боевую рубку. Он еще раз тщательно проверил все приборы, рассчитал данные для стрельбы. Щит буксировал крейсер «Красный Кавказ», уже давно вышедший в море. К несчастью, погода испортилась. По небу низко ползли дождевые облака, горизонт часто закрывался шквалами дождя, на море появлялись белые барашки, хотя волна была еще мелкой. Но откладывать стрельбу было уже поздно: корабль в том году претендовал на одно из лучших мест по боевой подготовке. К тому же на борту находился сам командующий.

Развивая скорость, крейсер двигался к исходной точке. Сыграли боевую тревогу. Получив разрешение приступить к управлению огнем, Свердлов поднялся на формарс. Стрельбу на предельной дистанции и при такой погоде лучше было проводить с этой, самой высокой, точки наблюдения.

Хотя мы еще не обнаружили противника, но пушки и дальномеры уже направлены в сторону его вероятного появления. Едва на горизонте заметили массивные мачты крейсера, буксирующего щит, как одна за другой последовали команды о приведении артиллерии в полную готовность. Напряжение в боевой рубке, да и на всем корабле достигло предела. А тут, как назло, видимость совсем ухудшилась, и щит то скрывался в пелене дождя, то едва просматривался дальномерами. Минут десять – пятнадцать спустя оба корабля уже лежали на боевом курсе. До открытия огня теперь оставались считанные минуты. И в этот решающий для нас момент начался шквальный дождь! Мы опасались не только сорвать стрельбу, но и рисковали попасть вместо щита в буксирующий его корабль. Чего греха таить – и такое случалось! Однако артиллерист Свердлов по-прежнему спокойно отдавал одну команду за другой. Секундомеры неумолимо отсчитывали время. Когда на приборах стрелка остановилась на делении «товсь» – все замерло. Только свистел ветер да раздавался шум котельных вентиляторов. Я вопросительно посмотрел на командующего флотом. Он поднял свой бинокль, ожидая первого залпа.

– Разрешите открывать огонь? – обратился ко мне Свердлов.

– Добро, – волнуясь, коротко бросил я. Теперь все мосты были сожжены.

– Залп! – раздалась команда.

Последовал ревун, и тотчас же за ним – дружный залп. Корабль чуть-чуть вздрогнул и слегка накренился. Конусообразные желтые факелы вылетели из пушек. Дым быстро относило за корму корабля. Команда проворно зарядила орудия для нового залпа. Все бинокли мгновенно уставились на щит.

Мне и многим стоящим на мостике не удалось разглядеть всплески первых упавших снарядов. Но дальномерщики донесли:

– Накрытие: три снаряда недолет, один перелет. Все облегченно вздохнули. Значит, первый залп удался…

– Поражение! – раздалась команда артиллериста. Командующий флотом И.С. Юмашев, усомнившись в поражении цели, предложил посмотреть щит. Мы подошли к нему. На щите красовались огромные пробоины. Все сомнения отпали. После этого командующий дал радиограмму по флоту. Она начиналась так: «Впервые я видел…» Дальше подробно описывалась обстановка, во время которой «Червона Украина» совершила первый залп…

Артиллерийская стрельба «Червоной Украины» в кампании 1934 года явилась первой частицей большого движения, широко развернувшегося впоследствии и получившего потом название движения за «первый залп». Зародилось оно среди артиллеристов, которые лучше всего понимают значение первого, упреждающего, удара. Известно, например, что первые удачные залпы немецких кораблей в первую мировую войну погубили два английских линейных крейсера адмирала Битти.

{16}

19.06.34 «Максим Горький»

Идея строительства агитсамолёта, который должен был носить имя Горького, была выдвинута группой писателей и журналистов во главе с Михаилом Кольцовым в 1932 году. Проект был приурочен к 40-летию творческой деятельности Горького.

Был создан Всесоюзный комитет по строительству самолёта, по всей стране начался сбор денег на постройку, давший в короткий срок около 6 млн рублей.

К реализации идеи были привлечены лучшие силы советского авиастроения во главе с конструктором Андреем Туполевым, имевшим опыт строительства свертяжёлых самолётов военного назначения.

За основу проекта был взят тяжёлый бомбардировщик ТБ-4, творческая доработка привела к созданию новой модели АНТ-20.

В отличие от предшественника, АНТ-20 прежде всего предназначался для гражданских целей, мог взлетать с небольших аэродромов, имея длину разбега 300–400 метров, обладал большими, чем у ТБ-4, площадью и длиной крыла.

Самолёт, получивший имя «Максим Горький», был настоящим чудом техники для своего времени. Впервые в советской авиации в нём был использован автопилот, впервые в мировой авиации была применена система электропитания трёхфазного переменного тока напряжением 127 В и частотой 50 Гц, питавшая бортовое оборудование. Пилотажно-навигационное оборудование самолёта обеспечивало его эксплуатацию днём и ночью, в том числе ночные посадки на неподготовленной местности. На борту находились разнообразные средства агитации, в том числе громкоговорящая радиоустановка «Голос с неба», радиопередатчики, киноустановка, фотолаборатория, типография и библиотека.

Строительство самолёта на авиазаводе в Воронеже началось 4 июля 1933 года, а уже 3 апреля 1934 года АНТ-20 был вывезен на аэродром. 24 апреля самолёт был допущен к полётам решением государственной комиссии.

17 июня 1934 года лётчик-испытатель Михаил Громов выполнил первый полёт на АНТ-20, продолжавшийся 35 минут. Громов отметил отличную управляемость самолёта-гиганта.

Уже через два дня состоялась публичная премьера «Максима Горького» – в сопровождении истребителей он пролетел над Красной площадью в честь встречи челюскинцев.

АНТ-20 в сопровождении двух И-5 над Красной площадью. Фото: РИА Новости

Летающая громада производила впечатление. Длина самолёта – 33 метра, размах крыльев – 63 метра, высота самолёта – больше 11 метров, площадь крыла – 486 квадратных метров.

{21}

20.06.34 Москва. Кремль

Постановление Центрального исполнительного комитета Союза ССР

О ликвидации Революционного военного совета Союза ССР, переименовании Народного комиссариата по военным и морским делам в Народный комиссариат обороны Союза ССР и об утверждении т. Я.Б. Гамарника и М.Н. Тухачевского заместителями народного комиссара обороны Союза ССР

Центральный исполнительный комитет Союза ССР постановляет:

1. В соответствии с постановлением Центрального исполнительного комитета и Совета народных комиссаров Союза ССР от 15 марта 1934 года об организационных мероприятиях в области советского и хозяйственного строительства, Революционный военный совет Союза ССР – коллегию Народного комиссариата по военным и морским делам – считать ликвидированным.

2. Народный комиссариат по военным и морским делам переименовать в Народный комиссариат обороны Союза советских социалистических республик и впредь именовать его: «Народный комиссариат обороны Союза ССР».

3. Утвердить двух заместителей народного комиссара обороны Союза ССР: первым заместителем – т. Гамарника Яна Борисовича, вторым заместителем – т. Тухачевского Михаила Николаевича.

Председатель Центрального исполнительного комитета Союза ССР М. Калинин

И.о. секретаря Центрального исполнительного комитета Союза ССР А. Медведев

20 июня 1934 г.

Москва, Кремль

/Примечание автора – подлинный документ http://istmat.info/node/32565 /

20.06.34 Газета Известия

Москва раскрывала объятия. Она отворила окна и ставила на подоконники трогательные вазоны резеды и глициний. Она украшала улицы портретами 104 человек со льдины с портретами их спасителей – летчиков и борт-механиков.

Дети, взрослые, старики несли букеты цветов. Днем цветов было девятнадцатое июня в Москве. Необычная появилась на улицах зелень: венки из листьев дуба. Казалось бы, где в Москве достанешь такие листья, а вот ведь даже венки сплетали, вспомнив обычай классической древности – величать героев венками из листьев дуба, знаменующего силу и мужество.

Толпы людей собирались у Триумфальных ворот, стояли шпалерами вдоль всей улицы Горького.

На перроне Белорусско-Балтийского вокзала выстраивался почетный караул, расстилали красные и голубые дорожки, а на окрестных крышах, мостах и деревьях располагались сотни людей. На перроне поодиночке и группами появились родные челюскинцев. Они проходили одетые в лучшее платье, старые и седые мамы, жены с глазами, заплаканными от радости, проходили с детьми в матросских фуражках, с наивными букетам ландышей и фиалок, терявшихся в половодье цветов, залившем вокзал.

Вася, Вера и Володя Водопьяновы пришли не одни. Они привели с собой такую же маленькую, как сами, двоюродную сестру. Они долго стояли у самого края перрона, внимательно вглядываясь совсем не в ту сторону, с которой придет экспресс, и Володя досадливо повторял:

– А семафор закрыт, – и собирался хныкать.

Родственники здоровались с другими встречавшими, давно знакомыми по тревогам и радостям.

И все чаще подходили к вокзальным часам, и все чаще поглядывали на рельсовый путь, скрывающийся за поворотом.

Заиграл оркестр. Загудели аэропланы над городом. Выровнялся почетный караул. Уже прошли по перрону тт. Куйбышев, Литвинов, Розенгольц, Ворошилов, Уборевич, когда на правом фланге вокзала вытянулся во фронт начальник станции и все увидели несущийся из-под моста синий паровоз. Кинооператор Шафран стоял на паровозе у аппарата и снимал встречу. Он продолжал свою вахту. Одной рукой он вертел ручку киноаппарата, а другую – поднял в знак приветствия.

Поезд остановился. Охапки цветов полетели в окна. А люди плакали. Люди смеялись, и по лицу у них текли слезы. Дети вдруг стали высокими и большими – они взгромоздились на плечи отцов и братьев, они уже теребили усы.

Вот двинулись к выходу Шмидт, Баевский, Бобров, Каманин, Ляпидевский, все челюскинцы, встречающие проходят мимо почетного караула.

И раскрылась площадь шеренгами «линкольнов» и автобусов «АМО», превращенных в оранжереи на колесах. Цветы покрывали автомобили. Букеты были моделями самолетов и парохода. Цветы покрывали моторы машин. В этих машинах челюскинцы двинулись на Красную площадь. Шли машины, и улица была, как буря. Из окон, как крупные хлопья снега, летели листовки. Они скоро устлали всю мостовую, и улица стала белой, как фартуки дворников, как новая форма милиции, как торжественные их перчатки. Улица бушевала сплошным «УРА», улица называла по именам каждого из героев. И стройные девушки в голубой форме держали теннисные ракетки, в которых сетку заменили овальные портреты Шмидта, Молокова, Леваневского, Кренкеля и других людей, имена которых звучали теперь, как имена любимых братьев, самых преданных дорогих людей.

НА КРАСНОЙ ПЛОЩАДИ

Уже на Театральной площади стояли танки и танкетки, уже нетерпеливо перебирали ногами англо-дончаки кавалерии, уже стоял напротив мавзолея сводный оркестр. Челюскинцы заполнили специально для них выстроенные трибуны. Впереди во главе с Шмидтом, – Бобров, Воронин, Копусов, Молоков, Леваневский, Ляпидевский, Каманин, Водопьянов, Слепнев, Ушаков, Кренкель, Задоров.

Из Никольских ворот Кремля вышли под гром приветствий товарищи Киров, Молотов, Калинин, Орджоникидзе, Каганович, Куйбышев, Микоян, Рудзутак, Жданов, Литвинов.

Капитаны Страны советов – члены политбюро – шли к капитанам Арктики. Сердечно и дружески члены Политбюро ЦК ВКП(б) и правительства поздоровались с челюскинцами и обняв героев, повели их на заслуженную трибуну – на мрамор мавзолея.

Речь т. КУЙБЫШЕВА

– Товарищи, мне поручено Центральным Комитетом Всесоюзной коммунистической партии и правительством Советского Союза передать горячий братский привет всем челюскинцам и летчикам – героям Советского Союза.

Сегодня – знаменательный день: мы встречаем челюскинцев, исторический поход и спасение которых составляют героическую эпопею. Усилиям Центрального комитета партии и правительства, усилиями всей страны и доблестью летчиков челюскинцы спасены.