Текст книги "Другой путь"
Автор книги: Дмитрий Бондарь
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)
А сейчас они – Буняков и Дынькин – рассуждали о «заветах Ильича» и применимости принципов свободной конкуренции в социалистическом соревновании.
Я спрятал лицо в ладони и вполголоса рассмеялся.
– Ты чего, Серый? – толкнул меня в бок Захар. – Вспомнил что-то?
– Ага, Захар. Вспомнил. – Я вытер выступившие в уголках глаз слезы и посмотрел на друга. – Захар, что ты будешь делать через десять лет?
– Я-то? – Захар был хороший парень, но будущее волновало его только в плане популярности у женщин. – Женюсь, наверное.
– Думаю, даже не один раз, – согласно кивнул я. – А еще что?
– Ну-у-у-у… – Он зачем-то открыл и закрыл 31-й том полного собрания сочинений В. И. Ленина с пресловутыми «апрельскими тезисами» – «О задачах пролетариата в данной революции». – Инженерить буду где-нибудь.
– Нет, Захарка. – Я покачал головой. – Будешь ты лысый и противный доцент на нашей кафедре, тискающий перед зачетами прыщавых первокурсниц.
– А чего, тоже хорошо! – одобрил друг мое пророчество. – Это лучше, чем где-нибудь в области курятник электрифицировать.
– Ну да, тебе лучше, чтоб курятники всюду были. Чем больше глупых, доверчивых «куриц», – я кивнул на соседнюю парту с Ленкой Прохоровой и Галькой Ицевич; Майцев успел «подружить» с обеими, – тем лучше, ага?
– Это, брат, природа свое берет. И никуда от этого не денешься. Не виноват я, что нравлюсь им. Наверное, запах какой-то у меня – особенный?
– Майцев! Фролов! – Окрик Ивана Петровича был неожиданным. – Вы чего там так громко обсуждаете?
– «Майские тезисы», – сострил кто-то с задних парт и тем спас нас от пространных рассуждений Бунякова о месте партии в жизни каждого советского гражданина.
Препод моментально прочувствовал неосмотрительно брошенный кем-то вызов и прорысил мимо нас к дерзкому студенту.
К счастью для нашего спасителя – им оказался Колян Ипатьев, – прозвенел звонок, завершивший сегодняшний учебный день. Дерзость осталась безнаказанной, но, немножко зная Бунякова, я был уверен, что на ближайшем занятии Коляну припомнится его острота. Да и Дынькин по своей комсомольской линии наверняка не оставит беднягу в покое: «майские тезисы» – это откровенная насмешка над ленинской статьей.
Впрочем, я был уверен, что Колян выкрутится – его отец был парторгом мясокомбината и имел определенное влияние на людей, способных серьезно осложнить чаду жизнь.
Вся группа с криками и топотом высыпала из аудитории. Я же остался.
Напротив окна, в которое я смотрел, находился центральный вход в институт. Я представил, каким он станет лет через двадцать и увидел давно не ремонтированное крыльцо с разбитыми ступенями, ржавые листы металла на козырьке над ним, вывеску, тоже слегка побитую ржавчиной, называющую Alma mater техническим университетом.
– Серый!
Я оглянулся – в дверях стоял Захар.
– А?
– Там это… – Он кивнул за спину. – Тебя в профком зовут. Председатель ищет. Мне Нюрка Стрельцова сказала. Велела поторопиться.
– Зачем?
– Серый, ну мне-то откуда знать? Не я ж председатель! Может, за успехи в учебе тебе полагается путевка в Варну и ящик «Слынчева бряга»? А может, выпрут с позором.
– Ладно. Спасибо, Захар.
Я стал укладывать в «дипломат» (предмет моей особой гордости, купленный на первые самостоятельно заработанные деньги) тетради и ручки. Майцев стоял в дверном проеме и словно что-то хотел спросить.
– Чего ты мнешься, дружище? – Я подошел к нему и положил руку на его плечо.
– Ты про доцента сегодня сказал…
– Ну. Сказал и сказал. А что?
– Я ведь никому об этом не говорил еще?
– Захар, не тяни резину, скажи, что не так-то?
– Мы с тобой как два еврея – вопросами разговариваем.
– Вроде того. Так в чем дело?
Он развернулся, выпуская меня из аудитории. И мы неспешно пошли в сторону институтского профкома.
– Понимаешь, Серый… Стать доцентом в этом институте – это на самом деле то, чего я хочу больше всего. Но я никому не говорил этого. Ты же знаешь наших: сразу начнут ржать и приклеят этого доцента прозвищем навечно.
– Это точно. – Я согласился, потому что похожие истории случались часто. – А вопрос-то твой в чем?
– Ну понимаешь… Если я никому не говорил, то откуда ты об этом знаешь?
Я задумался. Мне остро хотелось посвятить в свою тайну еще кого-нибудь, потому что носить в себе такое знание в одиночестве – это выше человеческих сил. Захар, по крайней мере, не сдаст. Если пообещает и будет о своем обещании помнить – не сдаст никому. С другой стороны, мне нужна была чья-то помощь, потому что мне становилось все яснее и яснее, что обладать этим знанием и не попытаться что-то исправить в том гадостном мире, что должен был обрушиться на мою родину уже через три-четыре года – недостойно не только гражданина, но и просто человека.
Но вот как исправить? Здесь я терялся в догадках. Ясно было одно: нужно что-то делать! И делать срочно.
– Захар Сергеич, – сказал я, – давай так поступим: я сейчас зайду в профком, а потом покажу тебе кое-что. И расскажу. Годится?
– Лады. – Майцев уселся на скамейку посреди холла, потому что мы уже пришли.
Я отдал ему свой дипломат и без стука вошел в кабинет, занимаемый студенческим профкомом.
Еще не переступив порог, я знал, о чем пойдет речь.
Наш профорг, усатый мужик совсем не студенческого возраста, сидел за столом у окна и нагло курил «Kent». Но, скорее всего, какую-нибудь «Стюардессу» или «Родопи», упакованные в давным-давно искуренную пачку «Kent», лежавшую перед ним на столе – и судя по кислому, отвратному дыму, так оно и было.
– Ты кто? – не выпуская сигареты изо рта, спросил он.
– Фролов. Мне Стрельцова сказала, что вы меня…
– Точно, – оборвал меня усатый. – Я – тебя. Хорошо, что сам пришел. Итак, Фролов, до меня дошли слухи, что все лето ты околачивался в сельских районах и помогал шабашникам переводить добро на говно.
– Чего это на говно? – Его заявление вызвало во мне ожидаемый протест, потому что те коровники, что я построил под руководством Максима Берга – бригадира артели, были весьма неплохи.
– А! – Он затушил сигарету в баночку из-под индийского кофе, до половины заполненную водой. – Знаю я, как вы, шабашники, такие вещи делаете! Без проекта, без надзора – херась-херась и готово! Не так, что ли?
– Я кровельщик вообще-то был. – Помимо воли под его напором я почему-то стал оправдываться. – Мое дело маленькое.
– Ну вот и молись, кровельщик, чтобы бракованный шифер, между прочим – украденный Бергом с территории шиферного завода при попустительстве кладовщицы, не полопался хотя бы год.
Он закурил еще одну сигарету и, увидев, как я недовольно поморщился, выпустил струю прямо в мою сторону.
– Не куришь что ли?
– Не сподобился, – ответил я. – Да и запах какой-то.
– Ничего, Фролов, скоро в армию пойдешь, там из тебя мужика сделают. – Он даже прикрыл глаза и растянул в улыбке рот, обнажив крепкие, но очень кривые и почти коричневые от никотина зубы; видимо, представил себе этот процесс «делания мужика».
– Да я и так… Совсем не баба.
– Это ты потом своему сержанту расскажешь, а сейчас вот что! Ты деньги за шабашку получил?
– Ну да, есть немного. А что?
– А взносы профсоюзные кто за тебя платить Родине будет? Я? Нет, братец, я свое заплатил вовремя!
– А разве с шабашек положено? – Что-то ни о чем подобном мне слышать не приходилось.
Он встал со своего места и, попыхивая сигаретой, обошел вокруг меня.
– Вот смотрю я на тебя, Фролов, и понять не могу. То ли ты умело притворяешься, то ли в самом деле дурак? Тебе на прошлой сессии предлагали в стройотряд пойти? Предлагали. А ты не захотел заработать честных девяносто рублей в месяц с автоматической уплатой профсоюзных взносов. Тебе подавай четыреста! Вот и плати со своих доходов в пользу ребят, что ударно надрывались на стройке, возводя, между прочим, бассейн для института!
– Так не построили же? Как стоял второй этаж незаконченный, так и стоит.
– В следующем году построят. Или через три года. Дело не в этом. А дело в том, что они взносы уплатили со своих небольших доходов, а ты – нет! Хотя заработал не в пример больше однокашников. Теперь пришла пора восстановить историческую несправедливость!
Как это должно выглядеть: «восстановить историческую несправедливость»? Я, честно говоря, не понял, но, устав препираться, вздохнул:
– Сколько я должен?
Усатый профорг подошел к своему столу, покопался в разложенных на нем бумагах.
– А, ну вот она, родненькая! Итак, Фролов, в ведомости у председателя колхоза «Брячинские нивы» ты расписался за четыреста двенадцать рублей. Это больше семидесяти, значит, размер твоих взносов составит один процент. – Он потыкал пальцем в кнопки здоровенного калькулятора «Электроника БЗ-34». – То есть четыре рубля двенадцать копеек. Коньяк «Три звездочки» десять лет назад – тика в тику!
Из-за четырех рублей он мне компостировал мозг? Я полез в карман и вынул пару мятых пятерок и мелочью сколько-то. Отсчитав монеты, я положил перед ним на стол одну пятерку и копейки, отступил на шаг:
– Где расписаться?
– Расписаться-расписаться-расписаться, – пропел усатый. Он отдал мне сдачу – рубль с надорванным краем. – Не нужно расписываться. Давай книжку свою профсоюзную, штампик поставлю.
Уже на выходе из кабинета я услышал брошенное мне в спину:
– И в комитет комсомола зайди – там тоже за тобой должок числится. За три месяца – при твоих заработках четыре рубля шестнадцать копеек!
– Ага, спасибо, зайду.
Захар дисциплинированно ждал меня в холле и при моем появлении сразу вскочил:
– Ну что?
– Взносы не уплачены были. Не скопить мне на «Иж-Планету-5». Даже к защите диплома.
– Много должен? – сочувственно сморщился Майцев.
– Четыре рубля двенадцать копеек, – трагичным голосом сообщил я. – Все пропало, шеф!
– Тьфу на тебя! Серый, чего ты дурака валяешь? Пошли лучше перекусим чего-нибудь, а то что-то пузо сводит уже.
Он отдал мне мой дипломат, и мы вразвалку потопали по темным пустым коридорам в буфет на втором этаже – почти напротив нашей кафедры.
В полупустом зале лениво жужжали мухи, совершенно не желавшие садиться на разбросанную по подоконникам липкую ленту. Изредка кто-то из посетителей взмахивал рукой, отгоняя назойливую тварь, и тогда становилось заметно, что за столиками сидят не жующие манекены, а вполне нормальные люди.
Очереди не было, но мы все равно задержались на раздаче – Захару понадобилось выразить новенькой кассирше (кстати, довольно хорошенькой) свое безмерное восхищение. Он сыпал комплиментами обильно и вязко, словно совсем забыл о том, что вчера был за это бит. И конечно, юная работница торговли не удержалась – через пять минут захаровского монолога у него был и телефон Ирочки и твердое обещание «как-нибудь встретиться».
Я взял стакан березового сока за восемь копеек, пару пирожков с картошкой по девять за каждый и полстакана сметаны за двенадцать – все вместе на тридцать восемь копеек. Захар потратился куда основательнее: он прикупил еще шоколадку «Аленка» и подарил ее своей новой знакомой. Я хмыкнул: с такими тратами ему никакой стипендии не хватит!
Мы сели за стоящий в углу столик на кривых трубчатых ножках – слегка качающийся и никогда не горизонтальный. Зато чистый.
– Ну? – Усевшись, Захар посмотрел на меня так, словно сию минуту ожидал немедленного признания в работе на ЦРУ и диверсии против журналов «Молодой коммунист» и «Агитатор».
– Баранки гну!
– Не, ну Серый, ты же обещал!
– Дай поесть!
Я смотрел на него и видел его почти безоблачные пятнадцать лет будущей жизни. Потом еще десять лет выживания в обшарпанных институтских стенах, пара грантов от неведомых фондов, защита докторской. Профессура на кафедре – как короткий этап провинциальной карьеры и отъезд в длительную командировку в какой-то университет в Сиэтле. И думалось мне, что я не совсем вправе лишать его той жизни, что была ему уготована. Но с другой стороны – что я смогу сделать один? Только удавиться.
– Значит, Захарка, дело вот в чем… Я вижу будущее.
Глава 2
Сказать, что Майцев мне не поверил – значит сильно смягчить его отношение к моему откровению. Он не только не поверил, он еще и надулся, решив, что я пытаюсь его разыграть. Вот есть у него такая черта характера – то, что не укладывается в рамки возможного, обязательно служит одной цели – обмануть несчастного Захара! Как дожил-то с такой мнительностью до института?
Он принялся размахивать руками и доказывать мне, что происходящее со мной невозможно в принципе.
– Ты пойми, – горячился Майцев, – если бы человек мог знать будущее, он бы непременно попытался его изменить! А если его изменить, то оно уже никакое не будущее, а просто вариант развития событий! Даже не так! Вот смотри: чтобы в будущем что-то было, нужно, чтобы там был свет. Так? Какое будущее без света? Но его там еще нет! Он еще не достиг той точки пространства, в котором наступает будущее! Мы не можем видеть будущее, потому что оно еще не освещено! Понимаешь? И значит, предсказать его невозможно!
Как же, ага! Если невозможно, но происходит – значит еще как возможно! Просто нет подходящей теории.
И тогда в первый раз я проделал фокус с бумажкой.
Я достал из дипломата тетрадь и на последней странице, скрывая строчку от Захара, написал: «Марьяна Гордеева».
– Захар, выйди из буфета и познакомься с какой-нибудь девушкой, – сказал я. – Тебе ведь это легко?
Разумеется, девушка оказалась Марьяной и, само собой, Гордеевой.
Захар сел напротив меня и, прищурившись, как Ильич в октябре, выдвинул догадку:
– Ты это подстроил, да? Но как?
– Сейчас мы выйдем с тобой из школы, – так мы по привычке называли свой институт, – и пойдем по Проспекту Мира. На первом перекрестке мы увидим, как толпа пассажиров толкает к остановке обесточенный троллейбус.
– Они чего, больные? Зачем троллейбус толкать?
– Пошли. – Я поднялся. – Заодно и спросишь. Номер троллейбуса – двенадцатый.
Спустя двадцать минут мы сидели в тени старого каштана и пили пиво «Ячменный колос» – дешевое и отвратительно теплое, купленное в ближайшем универсаме.
– …подожди-ка, – в который раз говорил Захар. – То есть если ты что-то «вспомнишь» – оно случается?
– Да, если я не сделаю чего-либо, что помешает в будущем этому событию. Но тогда я «помню» и старое и новое.
– То есть если ты кому-то расскажешь, а он просто отмахнется – то никаких изменений не будет?
– Я не могу рассказать кому-то. Если я не «помню» будущего у человека – я ничего сказать не могу. Ну-у-у… Вот ты же помнишь всех своих детсадовских приятелей? Многих?
– Ну да.
– А про многих ты знаешь, что с ними сейчас происходит?
– Примерно про половину. Но к чему ты это?
– Да к тому! Если я не «помню» о человеке в будущем, то и не могу сказать, что с ним произойдет!
– Как-то это все сложно, – поморщился Майцев. – Вроде того, что ты стал обладать памятью себя же, но пятидесятилетнего? И если о ком-то не знаешь, потерял человека, то и сказать о нем нечего?
– В десяточку! – похвалил я Захара. – Только если я пытаюсь изменить будущее, то каким-то образом меняется и моя память о будущем. Вот такая хитрая штука.
– Сдается мне, – протянул мой друг, – без пол-литры нам не разобраться. Маловато пивка-то будет для такой задачи!
Я хмыкнул и откупорил еще одну бутылку.
– Слушай, Серый, а я как сессию сдам? С хвостами?
– Захарка, ты ж заучка и общественник. Ну как ты сдашь ее с хвостами? Не нужно быть пророком, чтобы ответить на твой вопрос. К бабке не ходи, сдашь без хвостов.
– Хорошо, – согласился Майцев. – А вот, к примеру, что со мной будет через тридцать лет? В… две тысячи… четырнадцатом?!
– Понятия не имею. – Я засмотрелся на симпатичную старшеклассницу, бредущую домой после уроков.
– Как это? Ты же только что мне рассказывал, что видишь всех насквозь, как Петр Первый! Это Гусева Наташка, не обращай внимания. Так себе, тупа, как валенки Зыкиной. Или кто там про них пел?
– Русланова, – ответил я. – А мордашка хорошенькая.
– Зубы кривущие, – поморщился Захар. – Так почему ты понятия не имеешь?
– Потому что тот, чья память в моей голове, живет в декабре две тысячи двенадцатого. И знает о том, что будет дальше – чуть больше Наташки Гусевой. Странно только, что о самом себе я ничего сказать не могу даже и до декабря двенадцатого. Как-то зыбко все. Наверное, потому, что теперь я каждую минуту принимаю решения, которые меняют мое будущее?
– Ха! – Захар стукнул себя по голове. – Анекдот вспомнил про будущее! Слышал-нет?
– Это какой?
– Ну про то, как русского и американца на сто лет заморозили?
– Рассказывай, – подбодрил я друга.
– Ну вот, заморозили русского и американца на сто лет. Проходит сто лет, их размораживают, и в тот же день оба умирают от инфаркта. Американец – оттого, что включил радио и услышал: «Колхозники Оклахомщины, Канзасщины и Примисиссипья досрочно сдали в закрома Родины зерно нового урожая!» А русский – оттого что услышал по радио: «На очередном, триста двадцать четвертом съезде ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев от лица всего советского народа заявил!..» Ха-ха-ха…
– Смешно, – рассеянно произнес я. И добавил: – На самом деле все будет ровно наоборот.
– Ик, – непонятно ответил Майцев. Помолчал и сообщил еще раз: – Ик! Вот же привязалась икота! Ну хорошо, Серый, это все здорово, но что мы теперь делать-то будем? И почему наоборот?
Я допил остатки из второй бутылки и открыл ключом от дома последнюю. Пока в ней не закончилась жидкость, я успел рассказать другу о своих видениях и прозрениях.
Как я и ожидал, Захар услышанным тоже впечатлился и по своему обыкновению принялся изображать Андрея Миронова в образе ветряной мельницы:
– Подожди-подожди! Почему это все так плохо-то будет? У нас же самая сильная страна! Мы развиваемся вдвое быстрее США! Посмотри статистику по годам – мы каждый год заканчиваем опережающими темпами! Вдвое! А по некоторым показателям и впятеро! Принята продовольственная программа на восемь лет: мы скоро весь мир дешевым продовольствием завалим! Скоро сибирские реки напитают казахские степи и узбекские пустыни, знаешь, как тогда заживем?! А машины? В Тольятти новую марку осваивают – «восьмерку»! Ты ее видел? Там никакие мерседесы рядом не стояли! А наши страны соцлагеря? СЭВ, имея всего десять процентов населения от общепланетного, выпускает продукции больше чем на тридцать! В Англии вон забастовка шахтеров – того и гляди революцию устроят… К нам эта девчонка – Саманта Смит приезжала! Во всем мире разрядка!
Цитирование газетных передовиц и избранных мест из речей Брежнева, Андропова, Суслова заняло у Майцева минут пять – он всегда был отличником и штатным политинформатором – еще со школы.
Все это время я сидел и улыбался – информации в его голове отличника скопилось минимум на плохонькую кандидатскую диссертацию по политэкономии. И уж замполитом он точно мог бы быть в любом, наугад выбранном, батальоне. Когда он выдохся, я просто выложил ему ближайшую перспективу:
– Андропов умрет в конце зимы. Генсеком назначат Константина Устиновича Черненко…
– Он же деревянный по пояс! – перебил меня Захар. – Он сам никогда ничего не делал. Вечный заместитель… И старый. Еще старше Андропова!
– Именно поэтому и назначат. Болеть он будет так же, как Андропов, и править страной тоже будет с больничной койки. Год примерно. Потом придет молодой, энергичный реформатор Горбачев…
– А этот совсем молодой. – И эта кандидатура не понравилась Майцеву.
Она не нравилась и мне. Я очень хорошо знал этого лживого двуличного человека. Юриста, ни дня не проработавшего юристом. В его биографии вообще было много… странностей. Агроном-экономист, комбайнер, кандидат в члены КПСС – 19-летний школьник-десятиклассник, впечатленный рассказами деда о «пытках в сталинских застенках». Вечный говорун, поступивший в МГУ без экзаменов, по протекции партийной организации, работавший кем угодно, но только чтобы ответственности поменьше. Все его должности, за исключением, пожалуй, предпоследней, можно описать одним словом «посредник». Ни на одном посту, где действительно требовалось принимать решения, он не задерживался больше года. А вот охранять природу, рулить в отделе пропаганды, заниматься делами молодежи, ездить по заграницам за впечатлениями – это самые достойные Михаила Сергеевича дела.
– Он проживет очень долго. Поначалу основой его действий станет реформирование всего и вся. Увлекшись этой чехардой, заигравшись в кабинетные игры со своими помощниками – Яковлевым, Шеварднадзе, интригуя со всеми против всех, он поднимет в стране такую волну наплевательства и вседозволенности, которая сметет и его самого и его помощников. И еще спустя двадцать лет люди будут спорить – был ли он агентом какого-нибудь ЦРУ или действовал по собственному скудоумию? Страну он потеряет. И на целое десятилетие бывший Советский Союз будет занят собиранием себя в кучу. Но так и не соберется.
– Нужно же что-то делать! Кошмар! Как-то предупредить, объяснить! Нужно написать в Политбюро, предостеречь их от Горбачева! – Размахивая руками, он шоркнул засученным рукавом по левому уху, едва не оторванному во вчерашней драке, скривился и заскулил: – Ой-ой-ой!
– Вот ты дурень, Захар!
– А чего сразу дурень?
– В травмпункт вчера идти нужно было, балбес! Пришили бы твое ухо на место.
– А! – легкомысленно отмахнулся Майцев. – До свадьбы заживет!
– В ближайшие двадцать пять лет тебе не грозят никакие свадьбы! – Теперь, отягощенный моими откровениями, он не женится никогда – я это видел. Вся его будущая жизнь теперь будет посвящена выполнению нашего плана. Прям Овод какой-то.
– Ну вот, тем более! Зачем мне пришитые уши? Эх, жизнь моя – жестянка! Так что делать-то будем со страной? Напишем письмо в Политбюро?
– Нет. Они ничего значимого уже сделать не смогут – сил не хватит. А мы для начала еще пивка возьмем, – предложил я.
– Вот, начало мне уже нравится! – Захар, как обычно, был полон оптимизма и желал немедленного действия. – Жалко Юрия Владимировича. Буняков вон говорил, что если бы Генсек навел порядок в стране… Ну все эти «хлопковые дела», зятья и кумы, ну ты понимаешь… Тогда бы мы – ого-го!
Истратив еще полтора рубля из моего «кровельного» гонорара, мы взяли по три бутылки «Колоса» и уселись в детской песочнице, навсегда покинутой детьми по прозаической причине: песок в ней давно кончился, а в той смеси отсева и пыли, что еще оставалась на дне, местные псы устроили общественный сортир. Но деревянный грибок над местом прежних детских сборищ обеспечивал хорошую тень, защищая пятачок земли снаружи периметра собачьего заведения от непривычно жаркого для конца сентября солнца – и по обоюдному одобрению мы решили не замечать лишних условностей. Усевшись на бортик песочницы спиной к псиному туалету, мы занялись продумыванием планов по спасению дорогой Родины. Ну и пиво здесь было весьма кстати. Потому кстати, что по старинной русской традиции решение серьезных вопросов на трезвую голову – гарантированный провал предприятия. К согласию стороны не придут.
– Расскажи мне, Серый, а что будет с миром? – Захар всегда отличался стремлением подходить к любому делу глобально и комплексно. – Мы же не можем бездумно вносить изменения в будущее СССР?
Я, напротив, считал, что внешнее окружение нам не важно – нужно просто нажать на определенные места в нужное время, чтобы ситуация сама собой выровнялась.
Но для того чтобы внести ясность и по возможности больше к вопросу не возвращаться, я задумался на минуту, а потом стал вещать:
– Ну о том, что с социализмом в одной, отдельно взятой стране будет покончено уже через семь лет – я тебе рассказывал. И вот когда мы начнем, засучив рукава, строить светлое капиталистическое будущее – Союз развалится на республики. С Российской Федерацией останутся только нынешние автономии. Некоторые, ставшие независимыми, республики тоже разделятся на части. Запретят, а потом вновь разрешат Коммунистическую партию. Развалится СЭВ и почти в полном составе – кроме России и Кубы – вступит в НАТО. Там тоже все растащат по своим углам: Чехословакию пополам, Югославию вообще на несколько частей, в которых будет идти долго очень нешуточная война. Албания только относительно спокойно отделается в этот раз. Но только потому, что никому не нужна. Ее время наступит немножко позже – и там тоже будут свои революции. При участии НАТО, ООН, да и наши там тоже отметятся. Что будет происходить в Африке – я не знаю. Тоже какие-то войны-революции. В Сомали прибрежное население – рыбаки – будут заниматься пиратством поголовно: угонять целые танкеры и пассажирские лайнеры, требовать выкуп. Берлин объединится, а потом и обе Германии – ГДР и ФРГ…
– Подожди! – встрепенулся Захар, вспомнивший что-то из поучений Бунякова. – Прямо голова кругом идет! Ведь если Германия снова станет такой сильной – она сразу новую войну устроит!
– Не знаю, за двадцать лет существования – не устроила. Так мне продолжать?
– Ага, давай!
– Европа объединится в Евросоюз. Он в принципе и сейчас есть – ФРГ, Франция, Италия, Бельгия, Греция, Британия, еще там кто-то… Не больше десятка стран сейчас. И больше на бумаге, чем в реальности. А к двенадцатому году их там будет около тридцати. С общей валютой – евро, с общей внешней границей. И практически с объединенными вооруженными силами – НАТО.
– Офигеть! – прокомментировал Захар. – Да ладно?!
– Точно – вся Европа – от Португалии до Финляндии. И бывший соцлагерь тоже там же окажется – все эти Венгрии-Польши-Румынии-Болгарии. Из наших – Литва, Латвия, Эстония. И Украина будет туда же лезть и Грузия. Вся Европа за исключением нескольких стран, что и сейчас сильны лица не общим выраженьем – Швейцария, Норвегия, Исландия. И за спиной этих структур постоянно будет висеть тень США.
– А Израиль чего? Он же тоже всегда с США?
– А в Израиле половина населения будет говорить по-русски!
– Как это?
– Все наши евреи побегут в землю обетованную, когда выезд перестанет быть сложным. В общей сложности свалят около полутора миллионов человек. Останется только пятая часть от тех, что живут в СССР сейчас. Правда, большинство из тех, кто сбежит – осядут в Германии и США. А в целом Израиль… будет потихоньку воевать с палестинцами, ругаться с окружающими арабами – постоянно. С применением танков и авиации. Я не знаю подробностей. Видимо, тот я – из двенадцатого года – темой не интересовался.
– Зря, – сокрушился Захар.
– Тебе-то чего? Разве ты еврей?
– Да просто интересно! А что США?
– США надолго останутся доминирующей в мире силой, почти единолично решающей, кто прав, а кто виноват. Ведь «Империи Зла», как назвал нас Рейган полгода назад на восьмое марта, не останется и щелкнуть им по носу никто не сможет! Разбомбят Югославию, Афганистан, Ирак – дважды, Ливию тоже дважды… Сомали, Гренада, Панама, Судан, Босния, Сирия, Иран. Короче, «Империя добра» разгуляется не на шутку! Только успевай трупы считать. Пока Китай не начнет в «приветливой» улыбке зубы скалить – американцы будут делать все, что захотят.
– Китай? – Майцев поперхнулся очередным глотком и закашлялся. – А Китай-то с какого боку? Они же нищие как крысы церковные!
– А Китай, дружище, станет через пятнадцать-двадцать лет очень силен. Необыкновенно. Сильнее СССР, Германии, Японии. Потому что первым сообразит, что плановая экономика в соединении с частной инициативой и наплевательским отношением к авторскому праву – смесь чрезвычайно продуктивная, позволяющая реализовывать такие проекты, которые при отдельной плановой экономике или при отдельном частном производстве никогда не станут достижимыми. Это назовут «китайским экономическим чудом». Как тебе программа строительства в течение двадцати лет по двадцать городов-миллионников ежегодно на пустых землях? Представляешь: стоит город – с магазинами, домами, кинотеатрами и стадионами, с библиотеками… Короче – настоящий город, размером со Свердловск или Куйбышев, а населения там – тридцать тысяч человек? При вместимости в миллион?! Пустые улицы и дома, магазины и школы – никого нет! И никакого квартирного вопроса! Но им мало этого – они такие же города и в Африке возводить начнут. Посреди пустыни поставят город за пару лет на полмиллиона человек, а жителей – три сотни. Как тебе масштабы?
– Интересно. То есть плановая экономика и частное производство?
– Ну есть еще несколько сопутствующих моментов. Про компьютеры слышал?
– БК-ашки, что ли? Читал в «Науке и жизни». Они только-только в серию пошли. Еще про ЕС ЭВМ Хорошавин рассказывал в прошлом семестре. И про «Агаты» – их вроде бы как раз с чего-то американского слизали. Или ты про БЭСМ-6? Тоже занятная штука. Только старая.
– Да про все! Через двадцать – двадцать пять лет они будут повсюду: от пылесосов до космических кораблей. Они будут управлять движением на железных дорогах и аэропортами, распределением электроэнергии по всему миру и помогать водить машины, хранить милицейские базы данных и обучать людей. Словом, их распространение станет тотальным. Они заменят людей, книги, дома культуры… Да даже не представляю такого места, где бы их не было! Японцы их даже в унитазы пихать станут – для мгновенного медицинского анализа мочи и какашек.
– Бе! – поморщился Майцев. – И к чему ты это?
– Ха! К чему?! – Я уже порядком захмелел и поэтому стал говорить громко. – Да к тому, что для их создания нужна элементная база! Полупроводники! А для них нужны всякие редкоземельные металлы! А их доступные месторождения – на девяносто процентов в Китае! Вот тебе и источник бешеных успехов: либо мир развивается и платит за это Китаю, либо развивать становится нечего!
– Да, удивительное – рядом… – глубокомысленно пробормотал Захар. – А на Марс когда высадятся?
– В обозримом будущем не до Марса будет человечеству. Все силы уйдут на войны, на борьбу с экономическими неурядицами…
Вещая, я не заметил, как рядом с нами примостился какой-то потрепанный дядька с наколотыми якорями на руках, но он бесцеремонно влез в разговор:
– Парни, дайте мне рупь, а лучше пять – на бутылку «Московской» и плавленый сырок «Дружба», и я вам расскажу хоть про Марс, хоть про Юпитер! Даже про «черные дыры» Джона Уиллера! Могу еще про общую или специальную теорию относительности, но тут уже лучше два пузыря иметь! Я же с самим Челомеем в одном бюро три года бок о бок! Ракеты-космолеты, все такое…
– Иди отсюда, мужик, – нахмурился Захар. – Вот тебе тридцать копеек, купи себе пивка на опохмел.
Он протянул дядьке две монетки по пятнадцать копеек.
– Спасибо, сынки. – Мужик сжал в ладони деньги. – Но лучше бы рупь и потом поговорить, а?
– Иди! – строго сказал Захар. – Магазин скоро закроется – вообще сухой останешься!
Когда мы остались вдвоем, Майцев почесал горлышком бутылки затылок и вновь задал исторический вопрос:
– Так что же делать, Серый? Мы же не можем вот так взять и оставить все как есть! Мы же потом себе локти изгрызем, что могли и не стали! А?
