Текст книги "Другой путь"
Автор книги: Дмитрий Бондарь
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)
Я улыбался, вспоминая ее привычку все сваливать в одну кучу. Если утром сломался каблук – то и все остальные события дня будет плохими: вороны будут особенно черными, машины вонючими, а дети в песочнице – крикливыми.
– Вот! – Она поставила бутылку на стол между нами. – Пейте!
Довольная устроенной демонстрацией своей значимости, удалилась из комнаты, задержавшись на мгновение на пороге – проверить краешком глаз мою реакцию.
Я сидел спокойный и добродушный как Будда Майтрейя, хотя вряд ли Юленька знала, кто это такой. А Валентин Аркадьевич спрятал улыбку в своих знаменитых усах.
Мы действительно выпили по рюмке отвратительного трехзвездочного коньяка – чтобы у Изотова было оправдание перед внучкой. Еще немного поговорили о всякой всячине, и я стал собираться.
Уже стоя у открытой двери, Юля нашла в себе смелость спросить:
– Тогда, в автобусе, вы говорили со мной, потому что я внучка деда Вали?
– Нет, Юленька, – доброжелательно улыбнулся я. – Тогда это была чистая случайность. Просто вы мне очень понравились.
– Так почему тогда…
– До свиданья, Юленька, – перебил я девушку и, спускаясь вниз по лестнице, услышал вслед тихое:
– До свидания.
Я вернулся в гостиницу и подарил дежурной по этажу «красиви рюсски матрошка», чтобы не оставалось сомнений в моем блуждании по галереям ГУМа, а то еще сообщит «куда надо». А мне сюрпризы вообще не нужны. Их и без того хватает.
На следующий день я улучил момент и позвонил Изотову из телефона-автомата на станции Кузнецкий мост – до нее было недалеко идти от гостиницы, но в то же время она располагалась на достаточном удалении, чтобы гарантированно не встретиться с кем-то из группы или сопровождавших.
Павлов обещался ждать меня около полудня в холле Третьяковской галереи.
В условленное время я был на месте.
Георгий Сергеевич тоже совсем не изменился – такой же большой и грузный, только почему-то с палочкой.
– Здравствуй, Сережа, – поздоровался он. – Как ваши дела?
Мы потихоньку пошли по экспозиции, иногда присаживаясь на скамейки, и я объяснил Павлову причины своего появления. Как и ожидалось, ни о каком требовании вернуть половину денег он не знал и хоть и старался не показать виду, но заметно расстроился.
– Что же станем делать, Сережа? Так просто этого оставлять нельзя.
И только теперь в моей памяти о Чарли появилось четкое знание, что он был убит неизвестными в начале восемьдесят седьмого.
– Мы разберемся с ним, Георгий Сергеевич.
– Хорошо, Сережа, – вздохнул Павлов. – Жалко мальчика. Я читал о ваших успехах. Игорь (вот как звали Рассела!) достаточно подробно все изложил в своих сводках. Пока мне нравится то, что вы там наработали. А с Игорем… Такое не должно оставаться безнаказанным. И без него в нашей стране полно иуд. Но кажется мне, что это еще не все, что ты привез мне.
– От вашей проницательности трудно что-то скрыть, Георгий Сергеевич. Да, это еще не все. Но…
– Рассказывай, Сережа.
Я собрался с мыслями и без долгих предисловий выложил свое желание:
– В следующем году осенью на всех мировых биржах случится невиданный коллапс. «Черный понедельник» назовут эту дату. Падение за один день будет колоссальным. От двадцати – двадцати трех процентов по основным индексам на европейских и американских биржах до сорока пяти на азиатских. Но в течение двух лет рынки полностью восстановятся.
– Интересно, – Павлов склонил голову. – И-и-и?
– Было бы очень хорошо, если бы на этот период времени в моем распоряжении оказалась значительная сумма. На порядок, а лучше на два больше, чем есть сейчас. Чем больше вход, тем больше выход.
– И где же я тебе ее возьму?
Он придержал меня за руку и усадил на скамейку перед огромным полотном с изображенной на нем горой человеческих черепов.
– Апофеоз войны, – прокомментировал картину Павлов. – Не знал художник Верещагин, что будущие войны будут вестись не на выжженных полях, а на площадках фондовых бирж. Однако результатами нынешних войн будут не жалкие горки костей и разрушенные кишлаки. Победитель получает весь мир. Право диктовать свою волю. Наверное, ради такой цели ничего не жалко?
– Не знаю. Наверное. У моей войны другие цели.
– Но итог будет тем же, – то ли спросил, то ли заключил Павлов.
– Знаете, Георгий Сергеевич, я два года не только делами занимался. Я читал. Читал все то, что невозможно прочитать здесь. И вот что я вычитал. Примерно в то же время, когда художник Верещагин в чине поручика ездил по гарнизонам Средней Азии, набираясь впечатлений для вот этой картины, на другом конце света шла война. И там этих черепов были не кучки, там горы громоздились до неба. Есть много точек зрения о причинах войны, о тех, кто ее развязал. Кто-то винит парагвайских диктаторов, возомнивших о себе невесть что, кто-то настаивает на том, что во всем виноваты безголовые бразильцы.
Есть мнение, что войну развязали деятели из Британии, чьим пароходам было запрещено появляться в Парагвае, а банковские дома Бэрингов и Ротшильдов никак не могли втюхать парагвайцам – на тот момент единственной индустриальной стране в Южной Америке – свои кредиты. Но факты, факты: Парагвай до войны – ведущая южноамериканская страна без внешнего долга, без безработицы, без преступности, без инфляции, но зато со всеобщей занятостью, сытостью, образованием, которое, кстати, было бесплатным…
– Прямо СССР какой-то. Почему же в наших учебниках о том Парагвае ни слова?
– Наверное, потому что там социализм стал не результатом борьбы народных масс, а итогом кропотливой работы трех поколений диктаторов, понявших, что самым послушным гражданином будет довольный гражданин.
– А разве так бывает? Чтобы социализм шел сверху?
– В Парагвае было. Диктаторы Лопесы очень своеобразно для того времени взаимодействовали с внешним миром – брали не кредиты, а нанимали специалистов: инженеров, архитекторов, учителей. Выгнали из страны испанских колонизаторов и национализировали их землю, на которой развернули фермерские хозяйства и самые настоящие колхозы – хозяйства с общественными основными фондами. Они назывались «Поместья Родины». Представляете?
– Смотри-ка, а мы все гадали – откуда эта замечательная идея?
– У Иосифа Виссарионыча она вылилась в государственную трагедию. Что еще раз говорит о том, что любое лекарство нужно использовать только в предписанной доктором дозировке. Но мы не про товарища Сталина.
– Да, про Парагвай. И что дальше?
– А дальше все просто – парагвайцев втянули в войну, но сказать честно, они и сами были не против немного повоевать: нужен был выход к морю. А как только единственная водная артерия – река Парана, связывающая континентальный Парагвай с океаном, оказалась в руках бразильцев, вторгшихся в соседний Уругвай, война была практически предрешена.
– Везде одно и то же, – горько заметил Павлов. – Доступ к ресурсам, их более-менее справедливое распределение, транспортировка продукции до мест сбыта. Убери что-нибудь одно из этой задачи, и развитие будет невозможно.
– Везде одно и то же, – повторил я вслед за Павловым. – Потому что законы экономики везде одинаковы. И тот, кто ими владеет лучше, знает и использует нюансы и взаимосвязи – тот и правит миром. И по-другому – никак. На одной идеологии далеко не уедешь, какой бы передовой она ни была.
Павлов на пару минут призадумался, а потом спросил:
– Так что там с Парагваем?
– Война с Аргентиной, Бразилией, Уругваем. Истреблено почти все парагвайское население. Уж мужское – практически все. От полутора миллионов довоенных осталось двести тысяч после войны. Из которых мужчин – менее тридцати тысяч. Из прежних семисот. Тот самый геноцид, о котором так любят теперь орать честнейшие бритты и янки на каждом шагу. Огромные контрибуции победителям, «благородно» прощенные в 1948 году. Но и победители – Бразилия, Аргентина, Уругвай оказались так измотаны этой войной, так опутаны военными кредитами Ротшильдов и Бэрингов, что почти сто лет расплачивались по своим векселям. И опять, как говорится – ищи, кому выгодно? А позже, через шестьдесят лет, когда вдруг у Парагвая обнаружилась нефть – в смешных количествах – и, насколько я знаю, она до сих пор не добывается, ему навязали еще одну войну – Чакскую. С Боливией на этот раз. В годы первых сталинских пятилеток. Дрались уже не столь люто, как раньше, и Парагваю даже отдали формальную победу, но зато итог еще более прозрачен: спорные территории, на которых нашлась нефть, отошли Standard Oil и Shell Oil. Первая поддерживала и финансировала войну со стороны Боливии, вторая – со стороны Парагвая. Нет нигде ныне политических интересов. Все это туфта для школьников. Миром правит только экономика. Она первична и она самостоятельна. Она придумывает для мира политику. А политика – только лишь служанка экономики. Хотя, думаю, так было всегда. Просто очень большая экономика – государственная – обрастает новыми условностями и получает второе имя – «политика», но по существу остается той же экономикой.
– Это все познавательно и поучительно, но к чему это ты рассказал?
– К тому, что эти ребята никогда не допустят существование справедливого, успешного общества. Ключевое слово – «успешное». Голодные и нищие жители Северной Кореи нужны им как иллюстрация бесполезности и ущербности социализма – хоть классического Марксова, хоть с восточным национальным колоритом – чучхэ. И жить такие неуспешные, никому не нужные государства будут вечно – в качестве наглядного пособия для сомневающихся: видите, парни, что такое социализм? И неважно, что мы держим этих корейцев за горло и не даем им даже вздохнуть – просто они бяки!
– Но ведь у Ленина получилось?
– Получилось. Мне кажется, путем соглашения с теми же Ротшильдами, Рокфеллерами, Шиффами и остальной камарильей. НЭП, огромные кредиты, вывоз золота и ресурсов из страны, запуск в страну иностранных концессий – от «Форда» и «Бектела» до вернувшейся «Лена Голдфиелдс», из-за которой, собственно, в свое время и началась первая русская революция 1905 года. Ленский расстрел помните? Это так иностранное предприятие боролось с русскими наемными работниками, недовольными скотскими условиями работы. А шведские паровозы Льва Давидовича Троцкого? На них ведь ушла почти треть годового бюджета СССР. Добрые шведы вроде бы построили на русские деньги у себя – не у нас – целые заводы, чтобы выполнить первый международный заказ большевиков. А в стране в это время голод. Страна жрать желает, но Лев Давидович тратит золото на шведские паровозы. Которые в СССР никто потом не увидел. А один из учредителей шведских паровозных заводов – его родной дядя Абрам Животовский – известный в те годы купец, сколотивший баснословное состояние на поставках военного имущества для царской армии в Первую мировую. А у председателя В ЦИК, пламенного большевика Яши Свердлова родной братец – младшенький Веня – руководил банком на Уолл-Стрит. А потом вернулся на родину – руководить научно-техническим перевооружением страны. Правда, Иосиф Виссарионыч всю эту свистопляску прекратил. Но меры понадобились действительно жуткие – репрессии, раскулачивание. Вот, кстати, странность: если принять точку зрения о вредительстве, то выходит, что раскулачивание оказалось на руку только нашим заокеанским «заклятым друзьям» – их сельское хозяйство должно было одним рывком выйти на небывалый уровень производства. Чтобы накормить свою страну и теперь уже голодную Россию. Великая Депрессия начинается в 1929 году, фермеры оказываются в глубокой… плохо им, короче. А уже в следующем – 30-м в Советской России начинается «раскулачивание»? С некоторых пор я не очень верю в совпадения. Как там у следователей говорится? Cui prodest – кому выгодно? А выгодно раскулачивание, проведенное тем способом, что мы помним, было не нам. Уничтожение своей ресурсной базы – ни один полоумный псих по доброй воле на такое не решится! Но Сталин это сделал – видимо, такова была цена какой-то тайной сделки. Хотя, конечно, с самого восемнадцатого года раскулачить обещали «мироедов», но обещания – одно, а реальные дела – другое. Однако все имеет финал. И даже после раскулачивания ему не дали спокойно жить и развиваться, втянув во Вторую мировую. И все же товарищу Троцкому он ледорубом за паровозы и все остальное отомстил. Я не сторонник методов Сталина, просто объясняю, что с этими господами нужно разговаривать на их языке. На самом деле я где-то даже прочитал такую версию появления первого государства коммунистов: будто бы в 1913 году, когда родилась Федеральная Резервная Система в США, русскому императору Николаю II, немецкому Вельгельму II и австрийскому Францу Иосифу I тоже был предложен господами Ротшильдами подобный проект устройства частного Центрального Банка. Как говорил кто-то из основателей этой безумной семейки: «Дайте мне возможность печатать деньги для страны, и мне не будет дела до того, какие законы в ней будут приниматься». Что, кстати, еще раз подтверждает точку зрения, что капиталу нет разницы – с каким общественно-политическим строем работать – была бы прибыль! И, разумеется, эти господа были посланы в положенное им место. Итогом стала война, уничтожение династий, империй…
– Это все очень познавательно. Хоть и выглядит как матерая антисоветчина, – прервал меня Павлов. – Ты зря пытаешься мне объяснить, что за любым событием стоят чьи-то деньги – это самоочевидная данность. От меня-то ты чего ждешь?
– Вы сделали первый шаг, разумно было бы сделать второй. Поговорите с Кручиной. Я могу очень быстро удвоить капитал партии. И сам на этом прилично заработаю. Чем больше денег у меня окажется в октябре восемьдесят седьмого, тем легче будет мне воплотить в реальность наш план. Да, глядишь, и у страны появится передышка!
– Сережа, ты спятил! – беззвучно засмеялся Павлов. – Ты хочешь, чтобы я пришел к Николаю Ефимовичу и вот так, за здорово живешь, попросил у него на недельку несколько миллиардов долларов?
– Я рассчитываю на десять.
Павлов хлопнул меня ладонью по коленке и едва не захохотал в голос.
– Вот говорил мне в свое время Леонид Ильич – нельзя нашим людям долго жить там. Теряют ощущение реальности.
Наверное, в чем-то он был прав. Но я знал, что деньги он мне найдет. Это было так же верно, как и то, что оба партийных кассира выбросятся из окон своих квартир.
– Георгий Сергеевич, когда наступит день, о котором я говорю, вы станете локти кусать от упущенных возможностей.
– Сережа, это непросто сделать даже чисто технически.
– А что в этом мире просто? У нас впереди год. Есть время подготовиться и провести все чисто и красиво. Зато это будут не жалкие крохи, что сейчас я подбираю, а нормальный, реальный капитал, с которым уже можно работать и с которым будут считаться. Я ведь тоже не хочу ограничиться только американским рынком – я им покажу, что такое настоящий арбитраж. Кризис начнется в Гонконге и покатится вслед за солнцем по всей планете. Я отработаю последовательно все рынки – Азиатский, Европейский, Американский и снова Азиатский. Из десяти миллиардов я сделаю вам сто. Я уроню американцев не на жалкие двадцать три процента, как это должно было бы случиться, я свалю их на сорок. И им долго будет не до Союза. Глядишь, и Горби образумится.
Павлов встал, сделал мне знак оставаться на месте. Георгий Сергеевич подошел к картине Верещагина, долго вглядывался в пустые глазницы иссушенных черепов, потом повернулся ко мне лицом.
– Ты в самом деле можешь так сделать, Сережа?
– Это самое малое, что я смогу сделать. Просто если вы мне сейчас не поможете, такого второго шанса уже долго не будет. И мне придется долго-долго-долго играть по их правилам.
– Но ты же видишь будущее. Ты ведь знаешь, что я не дам тебе этих денег? Или дам?
Я смотрел на него самым честным взглядом из тех, какими овладел недавно, старательно репетируя весь вчерашний вечер перед гостиничным зеркалом.
– Под лежачий камень вода не течет. Вы поговорите с Кручиной?
– Предположим, ты выполнишь то, что обещаешь. Сколько ты вернешь? И какие этому гарантии?
– Верну половину всего дохода. Гарантии…
Я задумался. Этот вопрос как-то выскользнул из моего внимания.
– Гарантии… Если деньги не получу я, то в сентябре девяносто первого их получат совсем другие люди. И играть будут этими деньгами против меня, против нашего плана. Гарантий возврата – никаких. Кроме моего обещания и вашего здравого смысла. Да и понадобится мне сторонняя кубышка, которую иногда можно будет подключать к самым ответственным операциям. Знаете, как наперсточники на рынке: «Шарик-малик, кручу-верчу, обмануть всех хочу»?
Павлов засмеялся.
– Знаешь, Сережа, второго такого комсомольца, как ты, на просторах родины не найти.
– Да какой из меня комсомолец? Где вы видели комсомольцев, орудующих на валютных биржах?
Георгий Сергеевич сел рядом.
– Поверь мне, Сережа, есть и такие комсомольцы. Не все о них знают, но тем и лучше. Хорошо, Сергей. За два года ты доказал, что твоим словам можно верить. Я поговорю с Николаем Ефимовичем. Но ничего не обещаю, потому что не знаю, чем обосновать свою странную просьбу.
– Спасибо.
– Ты ведь знал, стервец, что я соглашусь? – Георгий Сергеевич сказал это тихо, немного наклонившись ко мне.
– Я даже знаю, о чем вы меня сейчас попросите.
Павлов отшатнулся.
– И я вам обещаю сейчас, Георгий Сергеич, что когда здесь все начнется, я обязательно позабочусь о ваших близких. И о близких Кручины, Изотова, Воронова. Они не останутся без дела и без средств.
Несколько минут мы молчали, глазея на бродящих по залам людей.
Тетка лет пятидесяти, с огромным бюстом, упакованным в плотное зеленое платье, с высоченной прической ядовито-рыжих оттенков, прекрасно исполняющей роль маяка для отставших, вооруженная короткой указкой, водила за собой группу голландцев, громко объясняя им подробности жития русских художников-передвижников. Иностранцы щелкали языками и что-то обсуждали между собой. Проходя мимо нас, экскурсовод презрительно поджала губы, словно были мы недостойны лицезреть ее блиноподобное лицо в толстой роговой оправе очков с несчетным количеством диоптрий.
Павлов приветственно кивнул ей – наверное, на всякий случай.
– Хорошо, Сережа. Тогда мы с тобой договорились. Проводишь меня до метро?
– У меня тоже будет к вам просьба. Найдите способ передать маме и Майцевым, что с нами все хорошо.
– А с вами все хорошо, – поднимаясь со скамьи, сказал Павлов. – Вы помогаете братьям-монголам осваивать пустыню Гоби. И даже иногда пересылаете понемножку денег.
– Спасибо, Георгий Сергеевич, – поблагодарил я. – Это на самом деле важно, чтобы близкие были спокойны.
– Сережа-Сережа… Ты говоришь так, словно не мне, а тебе семьдесят шесть лет.
Расстались мы с ним действительно у метро, только он сел в такси – в третье, остановившееся на поднятую руку.
– Прощайте, Георгий Сергеевич. Хочется верить, что мы еще увидимся, но наверняка я этого не знаю.
– До свидания, Сережа. И с Игорем там… поаккуратнее. Чтобы без лишней огласки.
Он сел в «Волгу», а я спустился на станцию «Новокузнецкая».
Вернувшись в «Россию», я позвонил Захару и десять минут рассказывал ему – сонному и злому, какие в Москве красивые женщины, но только все очень бледные – не загорают и отвратительно красятся. Мы обсудили с ним возможности поставки в Россию хорошей косметики, соляриев и фенов, но пришли к выводу, что пока нет окончательной ясности, что у Горби получится с перестройкой, говорить об этом преждевременно.
Захар понял, что главная цель достигнута, но денег «уже завтра» ждать не стоит.
От моего экскурсионного тура осталось еще четыре полных дня, и три из них я честно мотался с группой по монастырям-музеям-дворцам. А на четвертый снова сказался больным и поехал к Изотову. Тянуло меня к нему что-то. Наверное, это был самый глупый и бестолковый мой поступок за последние три года. Но мне не хотелось уезжать, не повидав старика еще раз. Или его внучку.
На «Кантемировской» меня дернули сзади за рукав и я оглянулся.
Передо мной, улыбаясь, стояла Юленька Сомова.
– Здравствуйте, Сергей Фролов! А я иду и думаю, вы это или не вы? Мы с вами в одном вагоне ехали, только у вас вот эта штука в ушах. – Она показала пальцем на наушники моего Walkman'а, которые, сняв с головы, я уже мял в руках. – И вы так сосредоточились, что ничего вокруг себя не видели. Да и не узнали бы меня, наверное, я же в шапке. А вы к нам? Дед рад будет. Вы когда уехали, он так переживал, полбутылки сам выпил, довольный ходил и все заставлял меня в шахматы играть. Еще говорил, что я дура дурацкая. Но это не со зла. Он так всегда говорит, когда у меня что-то не получается!
Я ненавидел ее до зубовного скрежета – за то, что она так неотличимо похожа на ту, которую я любил и которая меня так бессмысленно предала. Я готов был растоптать ее здесь же и навсегда забыть, но знал, что у меня никогда не поднимется на это рука.
Она стояла передо мной – тоненькая, в сером демисезонном пальтишке и бело-розовой сетчатой, самовязанной шапке с выпадающими из-под нее темными локонами, такая похожая на ту, что уже то ли была, а то ли нет в моей жизни. Чтоб ты сдохла, Юленька!
– Здравствуйте, Юленька. Вы угадали, я к вам. Вернее, к вашему деду. Я завтра уезжаю из Москвы надолго. Хотел попрощаться с Валентином Аркадьевичем, – сказал я вслух.
– Вот здорово! Дед говорил, что вы часто за границей в командировках бываете. Это так интересно, расскажете? А то у деда Вали все рассказы про загранку столетней давности – скучно. А я из института еду, у нас сегодня всего три пары было, а преподаватель по химической термодинамике отменил свою лекцию. Мы в магазин зайдем?
– Зачем?
– Ну-у для разговора чего-нибудь возьмем. А то у деда Вали один только коньяк остался с прошлого раза, а я его не очень люблю. Лучше вина болгарского взять – «Монастырскую избу» или «Медвежью кровь». Вкусно. Только не грузинское. Не люблю я его, терпкое оно!
Ну уж я-то как никто другой знал – что ты любишь, а что нет.
– А как же антиалкогольная кампания? – усмехнулся я.
– Да ну их. – Она махнула рукой, словно прогоняя невидимую муху, и мне был очень знаком этот жест. – Понапридумывают всякого, а мы отдувайся. У нас вон на курсе Васька Менщиков ночью водкой торгует – так у него участковый милиционер на содержании, а сам на лекции на «Волге» приезжает и за зачеты преподам по четвертаку дает – круглый отличник. А все потому что у него мать – директор магазина! А у меня родители – инженеры на заводе, а дед – старый коммунист. От которого ну совершенно никакого толку, кроме обзывательства!
Знала бы Юленька, какими делишками на самом деле промышляет ее заслуженный дед…
– Ладно, зайдем за вашей «Медвежьей кровью». – Мое великодушное согласие ее неподдельно обрадовало.
Мы купили бутылку вина, шоколад, еще какую-то ерунду.
Пока шли от магазина до дома, Юленька успела рассказать мне, как ходила недавно в кино на премьеру фильма «Храни меня, мой талисман». Она неподдельно восторгалась смелостью героя Янковского, взявшегося отстоять честь семьи на дуэли, и негодовала из-за наглости Абдулова, для которого нет никаких святынь и ценностей. А мне было смешно слышать из ее уст такие категоричные суждения. В том будущем, которого уже не будет, она, не задумываясь ни на минуту, плюнула на меня и Ваньку. Что с ней случилось за эти годы, прожитые в браке, если она из чистой, светлой, правильной девочки, превратилась в… непонятно что, оправдавшее какой-то внезапной «любовью» предательство двух самых близких людей? Чтоб ты сдохла, Юленька!
Изотов на самом деле был рад меня увидеть – видимо, внучка своим щебетанием нешуточно его доставала.
Мы поговорили о погоде, о моих вымышленных планах, посоветовали Юленьке лучше учиться, потому что образование – это «жизненный фундамент»; словом, болтали о всяких пустяках, будто бы и не было никакого большого дела, что однажды нас с ним объединило.
Напоследок я подарил Юленьке свой Sony Walkman с оказавшимися у меня кассетами Брюса Спрингстина и Трилогией Ингви Мальмстина, отчего глаза ее разгорелись и она даже поцеловала меня в щечку. Чтоб ты сдохла, Юленька!
Улетал обратно я со спокойной душой – все дела сделаны и слова сказаны. Рассчитывать на большее было бы абсурдно.
Перед зданием аэропорта я остановился, потому что вдруг ощутил в груди чувство непереносимой тоски. Шел снег, он сыпался из черного неба на мою голову, засыпая волосы причудливыми снежинками, горели фонари; суетливая толкотня вокруг меня – таксисты, пассажиры, прилетающие и улетающие – все отодвинулось куда-то в сторону, растворившись в подмосковных полях. Остались только я, снег и черное русское небо. Я поставил свою сумку на землю, раскинул руки в стороны и открыл рот, будто хотел забрать с собой в Америку толику русского снега, упавшего на мой теплый язык.
Наверное, таким северным нелепым подобием статуи Христа, что наблюдает за Рио-де-Жанейро, я мог бы простоять долго, но кто-то неловко толкнул меня в спину, и мне пришлось возвращаться в свою реальность. Где не было места сантиментам и существовала Цель.
Вспомнились грустные глаза Юленьки после первых восторгов по Walkman'у. Кажется, она что-то почувствовала. Но не все ли равно теперь?
Я еще раз тяжело вздохнул и шагнул вперед под крышу «Шереметьево».
Моей соседкой в самолете до Лондона снова оказалась Анна Козалевич, искренне всплакнувшая, когда самолет отделился от взлетной полосы. Ей удалось найти троюродную сестру и ее детей, она показывала мне фотографии, и я ей сообщил, что в лицах этой семьи есть несомненное сходство с чертами самой Анны. Она обрадовалась и пообещала мне непременно вернуться в Москву, еще раз навестить свою далекую сестричку и племянников.
В Лондоне наши пути разошлись. Её самолет отправлялся в Монреаль на пару часов раньше моего. Мы тепло простились, пообещав друг другу как-нибудь встретиться. Чего, разумеется, выполнять не собирались. Просто так принято.
В новостях ВВС передавали скупые кадры очередного парада на Красной площади – предъюбилейного, посвященного шестьдесят девятой годовщине Великого Октября. На трибуне Мавзолея стоял румяный улыбающийся Горбачев, главный коммунист и главный борец с коммунизмом в одном лице – в традиционном сером пальто и нелепой шляпе он смотрел на страну, вытянувшуюся перед ним, и, видимо, думал о том, как подешевле ее предать.
