Текст книги "Возвращение в Москву"

Автор книги: Дмитрий Вересов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Бедная Леночка, – только и сказала Ирина Владимировна и погладила подругу по руке, чем отнюдь ее не успокоила.

Ночью же Елена Львовна не спала, но покоя ей не давала не предстоящая свадьба младшей дочери, а что-то, напомнившее ей о запропавшей старшей, о Ритусе. Что-то такое, ей казалось, промелькнуло в словах неприятного полузнакомого молодого человека, встреченного в букинистическом отделе «Дома книги», когда он давал объяснения Ирине Владимировне.

Свадьба была пышной и многолюдной и немного бестолковой, словно впопыхах насаженная клумба – здесь вам и розы, и гладиолусы, и простецкие колокольчики, и неряшливые, но все затмевающие яркостью ноготки. И напрасно бабушка Нина Ивановна отказалась ехать на свадьбу внука из опасения прийтись не ко двору, отговариваясь тем, что некому присмотреть за станцией – не доверять же мальчишке, помощнику Алексея Николаевича. Напрасно не поехала Нина Ивановна. Некоторые кавказские родственники Михаила Муратовича экзотическим своим видом и поведением привлекали к себе гораздо большее внимание, чем могла бы привлечь бабушка Нина, которая умела быть вполне респектабельной.

На торжестве все главные персонажи были бледны. Юлия – от понятного волнения, бледность жениха объясняли тем же. Елена Львовна бледна была по причине бессонной ночи, Михаил Муратович – по обыкновению. Ирина Владимировна выглядела романтической героиней, обескровленной страстями, Алексей Николаевич мучился и бледнел из-за нагрянувших настроений жены, не суливших веселого времяпрепровождения. Свидетеля Виктора Южина бледнил, как сочли, неудачный оттенок костюма, свидетельница Людка Лигачева была ярко накрашена, чтобы скрыть бледность, обусловленную токсикозом первых месяцев беременности. Бледность Ритуси, заглянувшей все же на свадьбу сестры, была неудивительна при том образе жизни, который она вела.

А через три дня после свадьбы, когда все подуспокоились, и Юра готов был распрощаться с родителями, уезжавшими домой, Ирина Владимировна не вернулась в гостиницу, откуда ушла под предлогом завершающего похода по магазинам. Михаил Муратович обратился в милицию и добился того, чтобы розыск начали не через три положенных дня, а сразу же. Но двухдневный розыск не дал результатов, а Елена Львовна мучилась сомнениями, не пойти ли ей лично по горячим следам, и не навредит ли она Ирочке непоправимо, если займется частным расследованием.

Но вскоре все разрешилось. В дом к Елене Львовне пришел конверт без штемпеля и без обратного адреса, то есть был он попросту брошен кем-то в почтовый ящик. В конверте обнаружилась записка от Ирины Владимировны, где она объясняла свое отсутствие и слезно умоляла не искать ее, так как встретила свою старую московскую любовь, о которой помнила всю жизнь, и, не имея больше сил противиться, «должна пройти свой путь до конца, изжить неизжитое». Уходит она, однако, с надеждой вернуться когда-нибудь к дорогим ей людям, если не сгорит со стыда, сообщала Ирина Владимировна, если ее, проявив безмерное великодушие, простят и примут. Впрочем, и казнь она готова принять от родных людей как благо, понимая, что по заслугам, писала Ирина Владимировна.

Записка от Ирины Владимировны пришла в дом одновременно с вернувшейся из очередной отлучки Ритусей, что вызвало у Елены Львовны новую волну неясных подозрений, необъяснимых, как большинство бессвязных снов. Ритуся же стала сверхъестественно молчаливой и замкнутой и все запиралась в комнате. И осталась, что удивляло, на долгие месяцы.

Почерк Ирины Владимировны был идентифицирован на семейном совете, розыск отменен официальным заявлением в соответствующие инстанции. И, убитый горем, опозоренный, Алексей Николаевич отбыл домой, под крыло к бабушке Нине Ивановне, натворившей дел, если судить по ее телеграмме, на генераловском разъезде, пока зять гулял на свадьбе сына.

* * *

Сказать, что Юра был шокирован поступком матери, значит, не сказать ничего. Он не мог бы словесно описать чувства, которые испытывал. Поэтому он молчал и метался, чем измучил молодую жену, которой в одиночку пришлось создавать жилой дух в их новенькой кооперативной квартире на Воробьевых горах, где пахло обойным клеем и свежей краской. Ирина Владимировна совершила недобрый поступок, омрачив еще не оперившееся семейное счастье своего сына. И оно, счастье это, испуганно затаилось в необжитом гнезде в страхе перед будущим. И ни Юра, ни Юлия еще по молодости своей не научились жертвовать во имя его…

– Послушай, – сказала Юлия, стоя перед распахнутыми стеклянными дверцами серванта и глядя в задумчивости на недораспакованный хрусталь и фарфор, подаренный на свадьбу, – послушай, Юрка. Мне тут пришло в голову. Ведь в письме сказано – студенческая любовь. А ведь твоя мама и моя учились вместе. И не может такого быть, чтобы она не знала, кто…

– Да, я знаю. Но мама иногда бывала страшно скрытной, таинственной. Я думал, на пустом месте вся ее таинственность, просто часть женского очарования, как в книжках пишут. А оказалось вот как. Я поеду и расспрошу Елену Львовну, Юлька. Но не уверен, что и от нее не скрыли. Уверен лишь в том, что обязан объясниться с мамой и защитить честь отца.

– Угу, – кивнула Юлька и расстроилась Юриной высокопарности. И обиделась, что «честь отца» и глупость матери его сейчас занимают больше, чем она, Юлька, в ее новом статусе – женщины.

Елена Львовна при встрече с Юрой не стала ничего скрывать. Она и сама измучилась неизвестностью и сердилась на Ирочку, не сумевшую сдержаться, не выдержавшую испытания Москвой.

– Юра, – сказала она с необычайной для нее серьезностью, – пассию твоей матери зовут Валентин Московцев. По отчеству не знаю, год рождения могу лишь предположить – от и до. Но и по этим данным мы легко могли бы отыскать его место прописки, берлогу его, где, я полагаю, Ирочка и скрывается. Могу предположить, что горько ей, бедной, приходится. Но скажу тебе, Юра: худшее, что можешь ты сейчас предпринять, – это разыскать Ирочку и предстать перед ней. Что ты ей скажешь? Что скажет тебе она, обессиленная и стыдящаяся? Подумай. Все твои упреки, прости и поверь, будут выглядеть детскими. Тебе, понимаю, обидно. Но ты ведь и не жил еще, а она с юных дней тащит это бремя.

– «Иго бо мое благо, и бремя мое легко есть», – изрек Михаил Муратович, который присутствовал при разговоре.

– Микуша, – притопнула внезапно пришедшая в раздражение Елена Львовна, – вовсе не легко, какая глупость! А насчет того, что иго – благо… Поди ты со своей невыносимой философией. И Ирка тоже, потому что слушала твои вредные рассуждения по всякому поводу и – дослушалась – нашла себе оправдание. Нашла себе очередной… монастырь! «Изжить неизжитое»! Ты прочитал этот бред? Какой эгоизм! А все ты со своими измышлениями!

– М-да? – в чрезвычайной растерянности развел руками Михаил Муратович. – Вот, Юрий, пример тебе женского беспристрастия и справедливости. В раздражении бросаются на того, кто первым привлечет к себе внимание. Но в одном Леночка права: я бы не стал сейчас тревожить саму Ирину Владимировну. Понимаю, однако, что тебе представляется необходимым внести хоть какую-то ясность, взглянуть на… э-э-э… предмет, так сказать, увлечения твоей мамы. Но и тут я бы на твоем месте не торопился. Ибо мудрый человек всегда долго размышляет, прежде чем – не сделать, нет, – но прежде чем что-нибудь подумать.

– Я подумал, – ответил Юра, еле сдерживаясь, чтобы не надерзить, и сжимая кулаки до побеления костяшек, так как мудрствования Михаила Муратовича по любому поводу в последнее время казались Юре проявлением маниакальности. – Я подумал. Где мне найти… этого… друга юности?

– В Калашном переулке есть букинистический магазин. Там, как я поняла из одного разговора, Валька нынче и окопался. Если набьешь ему морду, Юрочка, я тебя осуждать не стану. Но постарайся не загреметь в милицию и не испортить будущее себе и Юльке. У тебя ведь распределение на носу?

– На носу, – кивнул Юра и отправился к метро, чтобы добраться до Калашного переулка и найти «окопавшегося» там врага.

Все любимое Юрой, что было в Москве, слетелось этим тихим августовским днем в Калашный. Голубые небесные отраженья тихо дышали на карнизах невысоких толстостенных особняков, как дышали они и двести лет назад, когда дома эти только что построили. Мирные темно-синие тени жались по углам. Желто-коричневый окрас домов выцвел, растворился в небесном свете, и бледная-бледная теплая лазурь текла навстречу, омывая сердце.

Магазинчик, куда Юра вошел решительно, был пуст и душен. Темен и тесен или же выглядел таким, ибо заставлен был томами и томами, увешан гравюрами и даже старыми поблекшими картами, потертыми на сгибах. Под стеклом колченогой, изъеденной жучком витрины лежали раскрытыми, вероятно, особо ценные книги. Там же находился почему-то старый серо-желтый череп с выкрошившимися зубами. В коробках на обшарпанном прилавке обнаружились открытки с обломанными уголками и разворошенные дешевые буклеты. Там же, на прилавке, стоял липкий недопитый стакан и лежал на изодранной фольговой упаковке надкусанный и подсохший треугольник углического плавленого сырка. Между сырком и стаканом раздраженно жужжала муха, безуспешно пытаясь, очевидно, определиться в предпочтениях. Дополнял натюрморт раскрытый том, на вид не слишком старинный, но, без сомнения, старый, потрепанный, с замусоленными желтоватыми страницами, исполосованными неровными рукописными рядами латиницы. Пахло холодным дымом, будто тома тлели, тлели в слабом, медленном, невидимом, но неугасимом пламени времен.

Юра огляделся и, не увидев ни души, решил не поднимать заранее шум, а ждать. И рассердился на себя, поскольку понял, что его разумное решение означает лишь то, что боевой пыл его вязнет в этом средоточии мертвечины. Юра негромко постучал по прилавку и потянулся к раскрытой книге, чтобы взглянуть на название – без интереса, просто так. Сложил на пальце книгу, чтобы видеть обложку, но прочесть название не успел – на стук из-за стеллажей бесшумно появился тот, кого он искал. Был он почти незаметен на фоне старых переплетов, столь же покоробленных, тусклых и пыльных. Но привидением он не был, был существом человеческим, по крайней мере, наполовину. На ту половину, которая не мыслит себя без винопития. Одним словом, разило от Валентина дешевым портвейном.

– Я уже закрываю, – проговорил он голосом пропитым, конечно же, и глуховатым, но тембра пристойного, с дикцией почти профессорской. – Я закрываю, молодой человек. Семь часов. Что бы вам раньше прийти. Чернокнижием интересуетесь? – спросил он, заметив свою книгу в руках у Юры.

– Нисколько, – бросил Юра книгу.

– Удивительное дело. Сейчас каждый второй интересуется – не за горами конец тысячелетия. Менее двадцати лет осталось. Не интересуетесь, значит. А зачем же тогда было «Некрономикон» хватать? Я думал, вы из любителей – воровать хотели. И зря. Не то чтобы я в осуждение, но это подделка, уж поверьте. Демонов с помощью этой книжицы вытребовать невозможно, сколь ни пыжьтесь. Писалась она каким-то чудаком, начитавшимся Говарда Лавкрафта, писалась от неуемного юношеского ночного безделья, не иначе, и на возмутительной, крайне дурной, латыни современного неуча – якобы средневековый перевод… Читать и смешно, и грустно. А вы, так пристально и недобро глядящий на меня, вообще-то понимаете, о чем речь? У меня такое впечатление, что не понимаете.

– Нет, – подтвердил Юра. Он растерялся, поневоле прислушиваясь к приятному голосу, противоречащему желтизне и обрюзглости когда-то правильного, как угадывалось, лица и ниспадавшей небрежными волнами отросшей седине. Юра склонялся к тому, что произошла ошибка, что он чуть было не изувечил человека совершенно постороннего, потому что не могла же мама предпочесть такого… такое… такое сомнительное существо всем им – бабушке, папе, ему самому.

– Ну, объясню, если желаете, – снизошел Московцев и допил остатки из обсиженного мухой стакана.

Ему давно уже не приходилось никому ничего объяснять, и это угнетало, вызывало ощущение потери. Человеческий материал, способный воспринимать его объяснения, подевался куда-то, запропал, как пропадают, случается, привычные старые вещи. Столь привычные, что их не замечаешь. Столь старые, что и не нужны. Одиночка новичок же, забредший в лавку, мог бы стать добычей, и Московцев вдохновился:

– Объясню. Был такой Говард Лавкрафт, и он в начале двадцатых годов нашего века, в двадцать третьем, если не ошибаюсь, написал недурную, в смысле – весьма своеобразную, фантастическую книжку, в которой что ни страница, то ссылка на древний магический трактат под названием «Некрономикон», составленный, как указывается, безумным арабом Абдулом Альхазредом. Все и поверили в «Некроно-микон», как поверили когда-то в Оссиана, в талантливую мистификацию, о которой вы, надеюсь, имеете понятие. И бросились искать «Некрономикон», якобы надежно сокрытый от посторонних глаз в тайном месте, поскольку читать его опасно для жизни. Стоит лишь прочесть имена Древних, приведенные там, освоить методику их призывания, и они, сами понимаете, тут как тут, чтобы безобразничать, творить беды. Книжка Лавкрафта поначалу называлась «Аль-Азиф». По мнению арабов, такое сочетание звуков издают цикады и прочие ночные насекомые. Считается, что на таком языке ведут беседы демоны. Кое-кто прослеживает связь книги с историей сатанинских аятов… Многие до сих пор не верят, что «Некрономикон» есть миф, и рыщут по библиотекам, по антикварным заведениям, даже ведут раскопки в местах уж вовсе неподходящих. «Некрономикон», конечно же, обнаружен быть не может. Но что удивительно, до сих пор находят старинные рукописи и книги, в которых описываются каббалистические ритуалы, протоколы, если можно так назвать, вызова демонов, способы защиты от них. Сравнительно недавно обнаружен (неполный, правда) древний перевод на греческий то ли ассирийского, то ли шумерского магического текста. Пифагорейцы переводили – они увлекались, и не просто увлекались, но – понимали многое, понимали тайный смысл самых, казалось бы, безобидных и простеньких знаков и их сочетаний. Кастанеда этот ваш по сравнению с ними – младенчик, не научившийся еще проситься на горшок. Крупнейшее собрание эзотерической литературы имел, как мы знаем, Иван Грозный. Собирал всеми правдами и неправдами. По библиотекам, у частных владельцев теперь находим лишь ошметки – неполные тома, отдельные рукописные листы. Говорят, что счастья они своим владельцам не приносят. Ну еще бы… Библиотека же запечатана в подземелье. Вы понимаете значение слова «запечатана» в магическом контексте? Это означает, что лучше к ней не соваться, неведомо что может произойти. Но… мы уж как-нибудь…

Последние слова были произнесены под нос и не слишком разборчиво, они словно бы ненароком вырвались у Московцева. Юра, в изумлении слушая речи букиниста, все более убеждался, что имеет дело с человеком полупомешанным, хотя и странно притягательным, и все менее он верил в то, что перед ним избранник его матери. Но если это все же он… Господи, как, интересно знать, можно выяснять отношения с… с пришельцем из космоса, к примеру? Что толку? Что он поймет, если у него другие моральные нормы или вовсе их не имеется?

– …все в прошлом. Все – в прошлом, особенно у нас в Московии, – сокрушался букинист. – Будущее? Лишь только оно наступает, как уже доли секунды спустя становится прошедшим. Где оно, грядущее? Не помню уж, кто и по какому поводу сказал, но так верно и всеподходяще сказал, что при слове «грядущее» из русского языка выбегают мыши, и всей оравой. Они-то знают, мыши-то. Они-то знают, что все уже было, а грядущее – в прошлом. Нам-то трудно понять, что живем в обратном направлении, к тому первозданному, когда еще и Неглинка, и Сивка, и Сретенка, и ручей Студенец, и всякие прочие текли себе среди болот, но под небесами не каменными… Теперь-то все равно, скажете, но я бы еще, пока не обернулось время, хотел успеть побыть чем-то существенным, хотя бы – экслибрисом, красиво начертанным на плоскости, картиночкой, визитной картой Великой Библиотеки…

Московцев извлек из-под прилавка бутылку и вылил в стакан остатки дешевой дряни. Юру он уже не замечал, заговорившись. «Он пьян и бредит», – понял для себя Юра. Он все более укреплялся в этом мнении по мере того, как увеличивалась плотность мистики на единицу мысли букиниста.

– Не знаете ли вы Валентина Московцева? – на всякий случай, пытаясь преодолеть сумму возникших неясностей, спросил Юра. – Мне сказали, что его можно найти здесь. Так не знаете?

– Знавал когда-то, – ответил Московцев, – то есть думал, что знавал. Как все мы в молодости думаем, что уж себя-то мы знаем. Зна-а-ем!.. И всякие там «я знаю все, но только не себя» – всего лишь увлекательные стишки средневекового хулигана, развратника, вора и пьяницы из образованных. Нужно стать вором и пьяницей из образованных, чтобы это постичь.

Юра, не дослушав и не попрощавшись, ушел в смятении. У него ничего не вышло. Не вышло даже как следует хлопнуть дверью, та была слишком тяжела и туго двигалась в петлях. Когда он входил в магазинчик, он этого совсем не заметил, будто и не было этой дубовой плиты.

Он так и не пришел к решению, нужно ли ему разыскивать мать. За семь лет пребывания в Москве он отвык от нее и любил уже по-другому, не так, как любят детьми. Он не понимал ее сейчас и понять после знакомства с Московцевым не надеялся, даже не делал таких попыток, слишком был озадачен. Легче всего было последовать совету Елены Львовны и не трогать мать, а свое недоумение и негодование оставить при себе. Жаль было отца, но Юра знал, что тот не позволит себя жалеть, не позволит напоминать ему о позоре. Что касается бабушки Нины, то она всегда была готова к странностям поведения своей Ирочки и воспринимала их как должное. Одним словом, Юра оставил все как есть, и потому трещина в его мироздании осталась не чиненой, не запломбированной.

* * *

Вскоре было распределение, и Юру, молодого дипломатического работника, направили в Африку, в Гвинею.

– Вы владеете французским, Юрий Алексеевич, – сказали ему в деканате, – но недостаточно хорошо пока что владеете дипломатическими навыками для того, чтобы работать в такой сложной стране, как капиталистическая Франция, или, скажем, на севере Африки. Суахили же ваш оставляет желать лучшего, по мнению преподавателей. То, что у вас по нему оценка «отлично», ровным счетом ничего не означает, как вы и сами понимаете. Кроме того, суахили – это масса никому не нужных африканских диалектов. С тем же успехом можно и банту изучать. Языковая группа одна, а жители соседних деревень друг друга не понимают, так разобщены. И вы же не переводчик, не этнограф, не врач, не воин-интернационалист, которым могли бы пригодиться диалекты, а дипломат. Вам пригодятся языки более распространенные. И по счастью, вам знакомы испанский и португальский. Они пригодятся вам при контактах с товарищами из Анголы, с которыми вам, скорее всего, придется иметь дело… Работа потребует энергии, приложения молодых сил. Все сложилось очень удачно и определенно. Вы будете прикомандированы к нашему торгпредству. Не скроем, такую рекомендацию дал уважаемый нами товарищ Мистулов, Михаил Муратович. Он выразил опасение, когда узнал, что поначалу вас хотели откомандировать в Эфиопию. Вы молодожен, и юным женщинам не место в стране, где пока еще активна партизанская деятельность. Слишком там все нестабильно, как и в Анголе, будем отдавать себе отчет. Гвинея же – спокойный нынче регион. Полагаем, особых сложностей у вас в работе не возникнет. В экономических вопросах вам помогут разобраться, не так уж сложна, как может показаться, экономика развивающихся стран. Собственно, вы должны понимать, что экономику им делаем мы, как субъект влияния. Соответственно, определяем и политику – по мере возможности… хмм… и даже когда это кажется невозможным… приближаем режимы к социалистическим, это азы дипломатии. Итак, спокойная Гвинея и, опосредованно, Ангола, которая, как вы помните, с Гвинеей не граничит. Но есть авиасообщение, которое мы контролируем. Большего не скажем. Умному – достаточно, как говорили древние. В подробности вас посвятят на месте. Смеем надеяться, ваше знание региона, хотя и теоретическое пока что, принесет пользу нашему дипломатическому корпусу. И советской родине, разумеется, Юрий Алексеевич. Пожелаю вам счастливого пути.

Когда речь зашла о торгпредстве и связях с Анголой, Юра понял, что с подачи ушлого Михаила Муратовича вляпался в военные поставки. Лучше бы его прикомандировали к военному атташату, все честнее. Гвинея всегда была торговым перепутьем, и сейчас, видно, стала подходящим перевалочным пунктом для наших поставок военной техники в Анголу, раздираемую гражданской войной и тем не менее ставшую уже нашим форпостом. Войну пытался контролировать, с одной стороны, социалистический лагерь в лице сорокатысячного кубинского экспедиционного корпуса и наших военных, которые официально осуществляли лишь советническую деятельность, не более того, помогая дружественной Анголе в создании собственных вооруженных сил. А с другой стороны, постоянными были атаки и диверсии со стороны ЮАР. И Юру после оформления соответствующих допусков ознакомили кое с какими документами, из которых становилось ясно, что ЮАР имеет основание опасаться распространения просоветских настроений на своей территории. Советская родина стремилась охватить своим влиянием большинство стран Африки, в том числе Анголу, Мозамбик, Зимбабве, далее – даже Намибию, занятую войсками ЮАР, и, в конце концов, самый юг Африки. Построение социализма? Да, разумеется. Но страны-то богатейшие. Сырье, товарищи, и какое! Золото, алмазы, нефть. А в мирной теперь Гвинее, куда собирался Юра, – бокситы, руды алюминия, которого нам всегда не хватало.

Михаил Муратович вид имел победительный и торжественный. Притворяясь, что не замечает холодности Юры, которая была ему понятна, хотя и неприятна, он напутствовал Юру словами высокими:

– Не забывай, Юрий, что дипломатия – это в меньшей степени стратегия и в большей – конкретная тактическая деятельность, направленная на достижение поставленных целей, на формирование зачатков сценария дальнейшего развития событий. Игра! О, какая игра! Завидую тебе, вспоминая молодость. Мы, дипломаты, дальнозорки и прозорливы, политики в прозорливости уступают хорошему дипломату. Ты, надеюсь, поймешь это, немного пообтесавшись. Жду с нетерпением, Юра, когда ты наберешься опыта. Ведь навык необходим не только в действиях механических. Навык, переходящий в рефлекс, возможен и в деятельности интеллектуальной. Когда он приобретается, тогда очередная головоломка складывается как бы сама собой и картина становится очевидной. И как начинаешь вдруг ценить тонкости дипломатической игры! Мой совет: не избегай разнообразия в деятельности, Юра, не бойся быть – не найду другого слова – всеядным. Это расширит твой кругозор, обогатит опыт. Интеллект, повторю, требует пищи разнообразной…

Далее Юра уже не слушал, лишь кивал и поддакивал и глядел, как гримасничает в нетерпении Елена Львовна, поднося время от времени к губам бокал с вином, – разговор происходил во время торжественного обеда по случаю официального определения Юриной профессиональной судьбы.

Юлька сидела кислая – ей не хотелось делать прививки, она почему-то не выносила вида медицинских инструментов, и Юра подмигивал ей тишком, чтобы вызвать улыбку. Ритуся, по сложившейся с недавних пор традиции, заперлась у себя в комнате. Оттуда просачивался в дверную щель тошный дым и доносились звуки дерганой музыки.

Все было не в лад, все не так, как прежде. Из дома, который Юра полюбил семь лет назад, уходило тепло, истончались родственные связи, и небо за окном казалось крашеным, а река внизу – сонной, плоской и тусклой, будто вырезанной из серой оберточной бумаги. Москва почему-то надевала маску, превращалась в декорацию, в обман, и столичная суета представлялась Юре неестественной, как неестественно грустное карнавальное шествие…

Поздней осенью Юра и Юлия, получив необходимые документы, изучив многочисленные инструкции и устав от бесконечных напутствий, вылетали в Гвинею. Через несколько часов полета, когда далеко внизу увидели под крылом легкоузнаваемые очертания Апеннинского «сапожка», омываемого дивной бирюзой в белых штрихах пены, Юлька, побывавшая в детстве на Адриатическом побережье, немного тоскуя, воскликнула:

– Ах, дальше бы и не надо!

Но дальше был Алжир, и могучие желтые пески, и болотистые мангровые леса океанского побережья, и низкие, будто расплющенные, острова архипелага Бисау, опушенные темной зеленью. Наконец – крутой вираж над океаном, посадка на побережье, и вот она, Гвинея, другой мир…