Текст книги "Возвращение в Москву"

Автор книги: Дмитрий Вересов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Сигаретный дым поднимался к потолку, пепельница была переполнена, пеплом была усыпана простыня и протершийся до грубых серых нитей основы прикроватный коврик. Немного пепла лежало на обнаженном бедре и на груди Виктора, который, казалось, крепко спал – так резки и неподвижны были тени на его лице, так глубоко и мерно дыхание.

Но Виктор лишь искусно притворялся, а не спал, так как не может спать человек, когда в сердце его победно торжествует демон. И Людмила – лишь маленькая часть победы, лишь первый, пусть случайный, шаг к победе большой. Первый шаг к тому главному, что желает он получить в полное свое владение. Первый шаг к незабываемой, которую видел лишь раз еще совсем мальчишкой, ради которой, как он понимает, брошена и забыта была эта, рыжая, простенькая по сути своей, как носовой платочек. Первый шаг к незабываемой, которая, как он знает, ждет сейчас нынешнего своего избранника. Нынешнего – не значит неизменного. …Первый шаг, и дальше – след в след.

Юлька действительно ждала Юру за поворотом дорожки и вымокла в густой не по времени росе. Он примчался на Николину Гору ни свет ни заря и никак не рассчитывал на встречу, а Людмиле просто врал, что его ждут. Но оказалось, врал не зря: слово было услышано, правильно истолковано и брошено камушком в Юлькин сладкий сон. Сон расплескался и иссяк, а на донышке осталось предчувствие встречи. И теперь Юлька-чертенок подставляла губы, зная, что раздразнит Юру и придется ему тяжело. Тяжелее, чем ей.

…Мне все кажется, что я есть будущее Юрия Алексеевича Мареева, что я тороплюсь и опережаю события его жизни, его кануны так же, как его итоги. Все знаю впрок, заранее для него. А почему вдруг так? Потому что видится он мне словно бы и не наяву, а словно бы я его вспоминаю, углядев в очередной раз одиноко бредущего меж валунов и елок. Взгляд его тусклый и пустой, незрячий, серый, как разочарованное осеннее небо. Бывает такое небо: оно и дождя не дает, и солнца не кажет. И опять спрошу сам себя: что мне Юра Мареев? И опять отвечу: завидую ему, хотя, казалось бы, чему тут завидовать. Он потерян во временах.

Ах, зависть моя, зависть! Есть семь смертных грехов, первый из них – чревоугодие, и шесть раз – зависть. Шесть раз завидую я его необъяснимой ни с какого боку привлекательности для меня. Сам-то я себя нисколько не привлекаю, и отвратительно мне видеть в зеркале заплывшую жиром физиономию. Понимаю, если отвратителен сам себе, то не могу быть привлекателен и для других. И ладно, поскольку проценты в банке набегают вне зависимости от наличия или отсутствия у меня так называемой харизмы. Я вам не поп-певичка, не глава секты и не президент.

Вот ведь интересно, как человек с годами может стать антиподом самого себя! В молодости я страдал отсутствием аппетита, был худ до дистрофии и даже лечился. Теперь же предаюсь чревоугодию, и, похоже, вскорости мне придется лечиться от ожирения. Вес набираю, будто готовят меня на убой. А и впрямь… Свинья свиньей. Таких Чудин Белоглазый в оны времена хватал по Замоскворечью (или по Заречью, как оно тогда именовалось) и утаскивал в подземелье, злобный душегуб. Была такая картинка у Валечки Московцева в книжке для простого народа, суворинского издания: страхолюдный пустоглазый карлик с сединой до пояса тащит в разверстую землю жирного купчину, а тот и обмер уже.

Но это картинка, не более. Назидательная лубочная сатира, на что и указал мне, юному, тот же Валечка. И Валечка же, привычно потягивая «Три семерки» из заляпанного стакана, поведал мне об этом самом карлике, поселившемся в Замоскворечье еще во времена ордынские, где по слободам с самого их возникновения и до последних дней существования селились не только ордынские переводчики и послы, не только ремесленные и тягловые люди да купечество, но и искусные в ворожбе, ясновидении и знахарстве.

О Чудине Белоглазом, явившемся с севера, говорили впоследствии, что он подкуплен новгородцами и послан на погибель Москве. Что умеет он косым крестом разделять солнце на четыре, что умеет вынудить шептать луну. Во имя чего производились названные действия, непонятно. Но не к добру же? Поначалу, однако, гласит честная молва, Чудин не был замечен ни в каких мерзостных деяниях, но уж больно страхолюден был. А как же такая образина да без смертоубийства обходится? Не может такого быть. И, стало быть, решили отловить и извести Чудина на всякий случай, то есть на самом деле больше из непостижимости его, чем из злокозненности. И, ясно же, из этого замысла ни черта не вышло. Самое большое, что смогли сделать, – не выпустили его из Москвы. Призвали бабку, промышляющую ворожбой, и что-то она там такое накрутила, какой-то поставила ведьминский заслон, не позволяющий карлику покидать пределы города. Ну не нелепость ли?! Умели всегда на Московии наживать врагов. Чудин, оказавшийся в колдовском кольце, взбесился и начал злодействовать в отместку, сделался душегубом. Являл одинокому прохожему привлекающее его видение и утаскивал обмороченного в подземелье. Благодаря Чудину ряды обитателей нижней Москвы несказанно пополнились. А Москва, кое-кто считает, так и стала расти кольцами вокруг того первого, ведьминого.

И скажите мне, кого больше в старинных городах: тех, кто на свету обитает, или подземных? Что до Москвы последних дней, не знаю. Силы могли быть и равны, но если под ногами тьмы тем живых и телесно весомых – хрупкая асфальтовая корка, а не плотная твердь… О-хо-хо. О-хо-хо.

… А я любил гулять по кладбищам, как и многие, и даже поздними вечерами, и луна шептала, будто свет лила, могу поклясться, голову даю на отсечение… Но вот четырех солнц одновременно никогда не видывал, разве что поочередно, по сезонам: зимою – одно, весною – другое, летом – третье, а осенью – утомленное, как всем известно, оттанцевавшее танго, упившееся страстями человеческими. Оскар Строк, вроде бы тоже из чудинов волшебник, сочинил танго, посвященное солнцу, и… Умолкаю, чересчур игривый в мыслях. Сложно ли передернуть мыслишку себе в утешение? Отнюдь нет, и даже одно удовольствие. Но так и до бредовых фантазий недалеко. Умолкаю. Тем более что в хорошем разговоре не все говорится, если верить древним китайцам и современным дипломатам.

Пусть даже, добавлю, это разговор внутренний, разговор наших множественных «я», тары-бары неуживчивых соседей в коммунальной обители наших телес, соседей, которые готовы в любую минуту поцапаться и наподдавать один другому, в раже и до смертоубийства может дойти. Вот где требуется ювелирная дипломатия! Назову ее внутренней. И внутренняя дипломатия – это вам не договор о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи независимых государств и даже не нота протеста, на которую, как показывают мои многолетние наблюдения, можно безнаказанно чихать, состроив вежливо-холодную мину. Внутренняя дипломатия, если до нее дело довести, – это чаще всего беда, это болезнь, помешательство. Это добросовестный поиск пути к спасению, героическая попытка распутать неряшливый клубок компромиссов. Нам это надо? Нет? Кто бы сомневался, что нет! И без того хватает тягот и неурядиц. Тогда утвердим внутри себя тирана, сатрапа, самодержца, палача. Имя ему… Имя ему дайте сами. А я бы умыл руки.

Хроника моего возвращения

– …просто какой-то обезьяний джаз. Разноцветные смокинги, веселеньких расцветок «бабочки», клетчатые манишки, полосатые штаны, канотье, тросточки эти никчемные, мыльные пузыри. И невеста, как цирковая мартышка в цветных юбочках и в блондинистом шиньоне. Только жених был более человекообразный, что-то вроде сомнамбулического самца куколки Барби. Ему, должно быть, просто не удалось мимикрировать, и он стеснялся. Впрочем, весело было. Пародия, Юрка. Пародисты – герои нашего времени…

По-моему, пародисты всегда были героями времени. С душой кривого зеркала героем времени стать легко. А на этой свадьбе я видел Евгению, такую, какой она была двадцать с лишним лет назад. Как я понял, она приходилась двоюродной теткой невесте. Юльке не буду говорить об этом, чтобы не вызвать недоумения, чтобы не быть в очередной раз обвиненным в бредовых фантазиях. Но я видел то, что видел. В который раз за последние недели я повторяю эту фразу? Заклинаю видения? Мертвые, оказывается, отлично умеют возвращаться. Открылся для них какой-то путь. И я теперь не могу понять, была ли Евгения на Николиной Горе этой осенью или я день изо дня наблюдал в углу кухни привидение ленивой старухи, выжившей из ума? Куда она подевалась, когда мы уезжали в ноябре из холодного дома? А Юльку спрашивать, хоронили ли мы Евгению, немыслимо по понятным причинам.

– А нашу свадьбу ты помнишь, Юра? То есть глупый, конечно, вопрос, но ты понял, о чем я спросила? Нужна я была тебе такая, в белом платье, расшитом жемчугами и стразами, из последней коллекции Кардена? Карден тогда был высшим шиком в Москве. Все с ума сходили по Карденовым шмоткам. А фату мою помнишь? Прозрачное облако из-под короны белых бархатных бутонов, тоже в слезках стразов. Драгоценная роса – слезы невесты! Тогда снова входила в моду пышность, роскошь. Лаковые туфельки, белый букет на заказ из «Болгарской розы»… В общем, довольно простенький, со срезанными шипами, в навощенных шелковых кружевцах. Не то что нынешние букеты, затмевающие невесту своей пышностью.

– По-моему, ты путалась в нижних юбках, а я боялся наступить на подол твоего «Кардена», и фата твоя мне ужасно мешала все время, лезла в лицо, и я дышал капроном. И я чувствовал себя болваном с болонкой в петлице.

– С чем?!

– С хризантемой. Она все время вываливалась и висела на хвосте. Я завидовал Виктору, потому что у него, как у свидетеля, была всего лишь гвоздика. И костюм – нормальный, серый. Прекрасно это помню, потому что завидовал.

– Зависть обостряет память, вот как? А у тебя костюм был белый из шелка-сырца. Невиданная роскошь! Мама привезла из Ниццы. Кажется, мой «Карден» был тоже оттуда. Господи, да я забыла! Старость не радость.

– Да. Белый костюм. Еще один повод для раздражения. Когда это я носил белые костюмы? Никогда не претендовал на роль Пьеро.

– Я знаю, но тебе костюм был к лицу… У меня, правда, что-то с памятью. Какая-то она стала перфорированная. Послушай, а я ведь совершенно не помню, кто была свидетельница. Какая-то рыжеватая девица, раскрашенная по-пролетарски. И куда-то потом делась, как растворилась… По-моему, она все время ждала, когда можно будет тебя поцеловать. Что ты молчишь?

– Пытаюсь вспомнить, – вру я и гляжу в потолок, обнимая Юльку. Беседуем мы в супружеской постели после страстных объятий, на которые настроило нас шампанское, выпитое на обезьяньей чужой свадьбе, где мы сегодня были гостями. Эта свадьба – до чего странно! – после благолепного церковного венчания игралась в цирке на Цветном. А наша – в «Праге». «Прага» – любимый арбатский ресторан Михаила Муратовича, одна из его излюбленных резиденций… Но нашу с Юлькой свадьбу мне вспоминать не слишком хочется, мягко говоря. Дурною пьесой стала для меня эта пышная церемония. – Пытаюсь вспомнить, Юлька.

…Он мог бы привести любую другую девчонку, мало ли у него их было, но притащил Людмилу, якобы намереваясь сделать мне приятное. Мол, все плохое позабыто, не правда ли, Люси, май бейби? Мол, каждый нашел свою любовь, все счастливы в финале мелодрамы. Выглядела Людмила вульгарной и оробевшей одновременно – воробей с подбитым крылом среди павлинов. Она изо всех сил старалась держаться в рамках, но все равно пялилась на меня самозабвенно. А Виктор – на Юльку, которую видел всего второй раз в жизни. И целовал ее по праву шафера, а Людмила – меня, трепетно, и я чувствовал ее как никогда раньше и пожалел на секунду-другую, ей-богу, хотя жалости тогда еще не научился.

Я все боялся, что выйдет сцена, – мои родители, приехавшие на свадьбу, не могли не узнать Людмилу и, безусловно, узнали. Но матушка что-то поняла и держалась настороже и очень дипломатично. Или, может быть, и даже, думаю, наверняка, уже тогда всеми мыслями и чаяниями своими была не с нами, то ли поддаваясь порыву, то ли давно все обдумав и решив. Зная матушку и вспоминая кое-какие последующие события, предположу, скорее, первое. Московский воздух всегда был опасен для нее, как любила говорить Елена Львовна, нынче скорбная душою. Московский воздух – отрава из отрав, токсичнее нервно-паралитического газа.

Сцены не вышло, и Людмилу тихо увели, когда ее затошнило после выпитого. Не так уж много она и выпила, но была беременна от Виктора, как выяснилось впоследствии. Объяснение у них, насколько я понимаю, получилось бурное. Намного позже я узнал, что он швырнул ей деньги на аборт и страшен был в этот момент, по ее словам, как убийца-маньяк. И покатилось, понеслось. Она пила, буянила в общаге, якшалась чуть не с последними забулдыгами и, поскольку была красоткой, имела успех. А в этой среде страсти, случается, бурлят, кипят ключом, и выражают их вполне примитивно. Этакий адаптированный к среде Шекспир.

И однажды сложился сюжет… Сюжет романтической народной песенки, из тех, что переписывали друг у дружки у нас в деревне девчонки. Двое соперников, подвыпив, передрались из-за жестокой кокетки Люськи, один другого зарезал, а потом лишил жизни себя в назидание коварной, о чем сообщил ей, прежде чем перерезать себе горло у нее на глазах. Это с ее, с Людмилиных, слов так получается, и почти сплошное вранье, я уверен. Думаю, была не более чем пьяная драка, может быть, ей тоже в пылу глаз подбили. Иначе бы дело не кончилось лишь милицейским протоколом, изгнанием из общежития и увольнением с фабрики. Ее бы наверняка обвинили в убийстве, чтобы не разбираться в сложных психологических мотивировках «трагедии», вот и все. Мне известны прецеденты. А Людмилу лишь уволили.

Уволили, впрочем, по статье тридцать третьей трудового законодательства, то есть с «волчьим билетом», и, полагаю, уволили скорее за пьянство и прогулы, чем по какой-либо еще причине. И милицейский протокол, переданный в отдел кадров, послужил лишь поводом для увольнения, а не причиной. После этой истории Людмила немного очухалась с перепугу. Но с соответствующей отметкой в трудовой книжке работу она себе в Москве найти не могла и скиталась несколько лет по ударным стройкам, которых в те времена еще хватало, потом, замучившись неустройством, грязноватой бродяжьей жизнью, вернулась в Московскую область и осела в конце концов в поселке под Можайском, где…

– Все еще вспоминаешь?

– Да нет, кое-что вспомнил. Просто задумался, витаю в облаках. Рыжеватую девицу привел Виктор. Ты же велела мне самому озаботиться свидетелями. Вот я и позвал своего лучшего друга, я же не знал этих ваших сложностей, не знал, что Михаил Муратович отверг его раз и навсегда из каких-то своих высоко политических соображений. А Виктор привел свою девушку. Кстати, Юлька, почему ты сама никого не пригласила себе в шаферши?

– Так некого было, Юра! У меня подружек никогда не заводилось, терпеть не могу птичники. И потом… Если бы я училась, то другое дело, тогда бы нашлась какая-нибудь однокурсница, что ли, которую даже папа не сумел бы отвадить, не одобрив. Но я же уперлась всеми четырьмя и не стала поступать в институт, и папа взял меня к себе на работу и определил в канцелярию к Луизе Станиславовне. Не ее же, змеищу, было приглашать и не мымру же какую-нибудь ублюдочную из ее гнезда, плод любви пишущей машинки и селектора.

– Между прочим, почему ты не стала поступать в институт? Для тебя это не составило бы проблемы.

– Во-первых, думаю, неудачный опыт Ритуси сказался, хотя тогда я этого еще не осознавала. Во-вторых, я же была самой умной! К десятому классу свободно владела двумя языками, объездила весь мир, ни в чем не нуждалась и внешностью была не обижена! Это ли не образование! Папа пытался меня переубедить, но слова не помогали, я только морщилась напоказ, как от оскомины, и вертела носом, и потому он обязал меня ходить на службу, чтобы я, помучившись под Луизиным гнетом, что-то там поняла о важности дальнейшей учебы… Но все бесполезно. Потому что, в-третьих, был ты, и я хотела за тебя замуж, и жила от поцелуя до поцелуя, от объятия до объятия, и ревновала тебя ко всем подряд длинноногим курящим интеллектуалкам и пышненьким курицам в локонах, которые вешались тебе на шею, что было, знаешь ли, заметно. И вот скажи-ка ты мне теперь: был у меня повод для ревности? Мне всегда казалось, что ты со мной как-то уж очень ловко обошелся в первую брачную ночь.

– За каким тебе чертом знать?

– Что-о-о?! Ах, ты!.. Это значит, пока я сгорала от страсти и каждую ночь думала, не сбежать ли мне к тебе в общежитие или на съемную квартиру, или где ты там обитал, ты… Между прочим, Виктор мне прозрачно намекал на твои похождения.

– Вот как. Намекал. Ну так если хочешь знать, то мне до смерти надоели официальные еженедельные визиты на Котельническую с отчетами о жизни и учебе и поучения твоего папы. Я бы ничего не имел против, если бы ты ко мне сбежала. Но поскольку ты трусила, а некоторые другие нет и к тому же ни на что не претендовали… Но, вообще-то, заявись ты ко мне в общежитие на надувной матрасик, вот был бы фурор!

– Тьфу ты! И действительно, за каким чертом мне знать о твоих похождениях. Юрка, заткнись! Я тебе в отместку выдам страшную тайну. Папа под конец, когда ты уже вышел на диплом, сильно сомневался в том, что меня следует отдавать за тебя. Он в тебе несколько разочаровался, несмотря на то, что ты по его настоятельному совету выучил-таки французский и занимался испанским и португальским (и это пригодилось в Гвинее, не правда ли?). Папа понял, что ему не удалось сделать из тебя беспринципного карьериста (беспринципный здесь ключевое слово, заметь). И ты, со своей африканской специализацией, студенческим вольномыслием и московским бредом, которым ты, по его мнению, заразился от Ритки, не годился ему в помощники и доверенные лица. Не годился и в наследники. Однажды он мне мягонько так посоветовал поискать себе другого жениха, без излишних гуманитарных пристрастий.

– И ты?..

– А я его переубедила. Знаешь как? Я заявила, что мы с тобой уже давно фактически муж и жена. А для папы, с его дремучим подсознанием, это был аргумент, как я полагала. Оцени мою смелость.

– И что же? Он тебя выпорол?

– Когда это он меня порол?! Он посмеялся, потому что не поверил. Он же умный был, папа. Не поверил, зато понял, что я на все пойду, чтобы тебя заполучить. Не знаю, может, он был прав? И мы бы избежали кошмара?

– Не смей так думать.

Но я и сам так иногда думаю. Потому что череда кошмаров началась со свадьбы, когда Виктор явился с Людмилой, и я подозревал, что все кончится пьяным скандалом, и размышлял не о первой брачной ночи, а о том, как бы мне уберечь Юльку, о том, какие объяснения мне придется давать ее отцу.

Все, в общем, обошлось, за исключением того, что я больше не мог искренне считать Виктора своим другом. Внешне, наученные сдержанности, мы сохраняли нормальные отношения. Но лицо его мне все больше казалось искаженным и слишком подвижным. Такими бывают лица, отраженные в рябящей воде, когда не уловить выражения и любая гримаса становится своей мимической противоположностью. Я не мог разобраться, что, собственно, происходит между нами, недавно дружными. Я не то чтобы стал опасаться Виктора, но было мне неприятно и тревожно, потому что, кто его знает, что он задумал, «тот, кто сидит в пруду».

На свадьбе все обошлось, однако потом, через несколько дней, исчезла мама, не вернулась в гостиницу.

* * *

Юра пристойно окончил институт, отлично защитил диплом, и назначен был день свадьбы. Ирина Владимировна и Алексей Николаевич должны были приехать на торжество, но всего на несколько дней, так как Алексей Николаевич не мог позволить себе большего. Не мог оставить генераловский железнодорожный разъезд «наобум святых и на тещу Нину Ивановну», как он выражался, суетясь и волнуясь в предвкушении поездки.

Елена Львовна, гостеприимная подружка Ирины Владимировны, мать невесты, пригласила Юриных родителей пожить в свободной комнате Ритуси, которая уже очень давно не появлялась дома, осела у «своего ненаглядного». Но Ирина Владимировна и – с большей решительностью – Алексей Николаевич отказались и предпочли гостиницу. Тогда энергичная и густо обросшая связями барыня Элен, которой море было по колено, хоть вскипи оно кипятком, и вся московская обслуга это знала, умудрилась снять для них двухкомнатный номер в гостинице «Украина», помпезной, с гербом на шпиле, архитектурно родственной дому на Котельнической.

– Вам ровным счетом ничего не придется делать, – колыхала шелками Элен, обходя апартаменты и проверяя, все ли в порядке и не следует ли дать нагоняй горничной за дело или просто на всякий случай. – Ровным счетом ничего не надо! Алексей, я так рада познакомиться с тобой наконец… Все уже готово к свадьбе, фанфары протрубили.

– Какие фанфары, Ленка?! – весело перепугалась Ирина Владимировна. – Иерихонские?

– Ну… фигурально выражаясь. В том смысле, что нет пути назад. В том смысле, что если наши детки вдруг разругаются и откажутся жениться, их все же придется сначала зарегистрировать, а потом уже развести, если пожелают. Так вот, фанфары. Иерихонские или еще какие. Иерихонские-то не из этой оперы, кажется, так что тьфу на тебя… Так вот. Шеф «Праги» уже объявил меню, девочки в «Болгарской розе» стригут стебельки и листики и расправляют лепесточки – составляют икебаны для свадебного стола, белая свадебная «Чайка» вымыта, отполирована до блеска и опрыскана духами. Готовы подарки: Юльке – бриллиантовое колье от Картье, Юрочке – запонки и булавка для галстука под стать. Осталось вывести парикмахерш из ступора, в который они впали при виде Юлькиных богатых кудрей. Знаешь, что сказала одна фифа из свадебного салона? «Боже! Легче стог сена расчесать и в локоны закрутить, чем этакое! Тут нужны грабли и вилы!» Грабли и вилы, вы слышали?! Я эту козу колхозную с граблями выставила, а остальные теперь в ступоре, в муках творчества… Алексей, у тебя приличный костюм? Не хмурься, пожалуйста, я знаю, что я не образец тактичного поведения, и все же? Потому что, если так себе, сейчас и купим. За семьсот рублей есть очень приличные в нашей секции ГУМа. Закатывать глаза и падать в обморок тоже не будем, ладненько? Какие всегда мальчики нервные и щепетильные! Ну почему, скажите на милость, люди добрые, я не могу сделать подарок мужу моей лучшей подруги и уже почти родственнику? Ирочка?!

– Ленка, – хохотала Ирина Владимировна, – оставь Алешу в покое. Нас Юра вчера отвез в «Польскую моду». Там нашлось все, что нужно. И костюм, и рубашка, и галстук. И абсолютно все необходимые мелочи.

– Это в «Польской моде» – то?! И чему Юрочку только учили! Ну ладно, не такая уж я снобка, чтобы воротить нос от «Польской моды». И… и знаю я прекрасно, что у некоторых, ешкин кот, собственная гордость, как в дурных стихах. Некоторые и в «Ганге» умудряются прибарахлиться. Так бывает неудобно смотреть. Но ты, моя дорогая, не отвертишься. Так и знай!

– Я, пожалуй, не отверчусь, Алеша, – лукаво виноватясь, обернулась Ирина Владимировна к мужу.

– И замечательно, – расстроенно проворчал Алексей Николаевич, – а то я не чаял, как от тебя избавиться, птичка моя московская.

– Не огорчайся, Алексей, – щебетала Елена Львовна, – я тебе верну ее к вечеру. В новых блестящих перышках. Все-таки мать жениха, непоследняя фигура в свадебном действе.

«Блестящие перышки» были выбраны довольно скоро, но без увлечения прошлых лет. Костюм весенних оттенков мягко облегал худенькую фигуру Ирины Владимировны, делал более ярким цвет глаз, и это сочли почти достаточным.

– Я бы на твоем месте подстриглась, Ирочка, – советовала Елена Львовна. – Локоны до плеч и челки уже не для нас с тобой, а твой «учительский» пучок на затылке я всегда расценивала как повод для печали. Да и ты, я подозреваю, накручиваешь его только из упрямства и от досады на судьбу. Но, боюсь, я тебя не уговорю состричь эту красоту, не так ли, княжна?

– Боюсь, для Алексея моя стрижка будет последней каплей, – не очень весело смеялась Ирина Владимировна. – Ему и так не по себе, он не столичный житель, а тут еще, представь, явится стриженая жена. К тому же Алексей из породы консерваторов, а я никогда не стриглась коротко.

– Но прическу сделать необходимо.

– Я знаю, – вздохнула Ирина Владимировна. – Но это значит не спать ночь, беречь прическу.

– Ерунда, Ирка, в гостинице утром поправят. У меня есть замечательная мастерица на Поварской. Это в районе Калининского проспекта. Юлькину гриву я бы ей не доверила, но из твоих тонких и послушных волос она сделает чудо. Мне она никогда не отказывала, ничем не отговаривалась, знает свою выгоду. Прямо сейчас могу позвонить ей из автомата, и поедем.

– На Калининский? – спросила Ирина Владимировна, и, если бы барыня Элен прислушалась, она бы уловила особую интонацию в вопросе подруги и насторожилась бы, так как помнила, из какой почвы эта интонация обыкновенно прорастала. Но дамы вышагивали по улице Горького, и в шуме уличного движения, в перестуке каблучков никто бы не уловил легкой дрожи, еле заметного чувственного тремоло, тоскливой томности в голосе Ирины Владимировны.

Однако внезапно возникший, будто смерч в иссушенной знойной долине, тайный замысел Ирины Владимировны, к разочарованию ее, не реализовался и, будто смерч же, ослабев, осыпался прахом – она не встретила того, кого надеялась и сладостно опасалась встретить.

Когда сделана была необыкновенно элегантная прическа, которая подчеркивала стройность шеи – низкий гладкий валик с редкими короткими локончиками над ушами, – и подобраны соответствующие образу духи, Ирина Владимировна потянула подругу в «Дом книги», расположенный поблизости. И с Поварской, где принимала у себя на дому мастерица парикмахерша, подруги свернули направо, на Калининский проспект. Елена Львовна, зная о литературной одержимости подруги, нисколько не удивилась и, снисходительно улыбнувшись, последовала за нею, бормоча под нос:

– Сто метров стекла и бетона, а если ходить туда-сюда, да по обоим этажам, то километры и километры, и получается то самое необозримое пространство, о котором так любят писать фантасты. Что останется от каблуков! Одна обида. Внутри, как это ни странно, не гараж, что можно было бы предположить по внешнему виду, а пожароопасные горы сшитой макулатурной бумаги. Ирка, ну что там делать?! Здесь, как и везде, есть потайная дверца, и за нею-то все чудеса, будто ты не знаешь. Что тебя понесло в торговые залы? Авантюристка.

Но, когда Ирочка, со стыда пряча глаза, предложила на время разойтись по интересам, приткнула подругу в отделе канцелярских принадлежностей и, не обращая внимания на обширную выставку изданий, направилась прямиком в букинистический отдел, Элен встревожилась, вспомнив о прошлых Ирочкиных грехах и соблазнах, и на всякий случай поспешила за нею обведенной вокруг пальца, но верной дуэньей.

Она немного замешкалась, оберегая каблуки, и застала Ирину Владимировну за беседой с молодым человеком, похожим на изголодавшуюся и прихлопнутую моль, настолько он был худ, бесцветен и так нескладен, что, казалось, не имел четких очертаний. Молодой человек показался ей смутно знакомым по не слишком многочисленным студенческим вечеринкам, которые Юра устраивал у них дома. Устраивал, честно говоря, не очень охотно, но по настоянию Михаила Муратовича, который старался контролировать Юрины контакты. Молодой человек, помнится, чурался девушек, вероятно, по причине своей невыигрышной внешности, а на Юру смотрел взглядом преданным и ревнивым. Неприлично смотрел, и приглашать его перестали.

А если вспомнить, его и не приглашали вовсе, просто он пару раз за кем-то увязался по случаю, как это принято у студентов: приглашают одного, приходят запросто трое-четверо прожорливых нахалов, и в доме в итоге не повернуться.

– Его здесь больше нет, – говорил молодой человек, не глядя на Ирину Владимировну, но явно обращаясь к ней. Он меланхолично перебирал старые эстампы в большой папке, и за руками его цепкими пристально следила пожилая продавщица. – Его здесь уже несколько недель нет. Слишком оригинален был, не подберу другого слова. Потому уволен по причине поведения, не вписывающегося в жесткие рамки трудовой дисциплины. И за приватную деятельность, приносящую не облагаемый налогом доход. Понятно ли я выражаюсь?

– За пьянство, прогулы и воровство, – объяснила продавщица. – Слава тебе господи, избавились от этого сокровища.

– И от прочих тоже, – загрустил молодой человек. – Делать здесь больше нечего, все сокровища перевелись. Это вот, например, – поднял он плотный лист из папки, – сгодится лишь на то, чтобы фунтики для семечек крутить. Подделка, мадам. Совсем недавний отпечаток на лежалой бумаге, вот и все. Грубая, бездарная любительская графика, к тому же смазанный отпечаток, гадкие краски. Этот шедевр, я полагаю, не взяли в художественный салон, поскольку автор вряд ли смог бы представить свидетельство о художественном образовании. И он принес вам. Почему вы хотите за это двести рублей, ума не приложу. Купили небось рублей за семь.

– Вы эксперт из ОБХСС? Проверяющий? – ехидно сморщилась продавщица. – Нет? Так и ступайте себе. Это вам не заплесневелый сыр, чтоб так сразу, с первого взгляду, качество определить. Это «Натюрморт с письмом и розой», его на стенку вешают. Кому понравится, так и купят. Наше дело предложить, никому не навязываем. Всего наилучшего.

Молодой человек, состроив неуважительную гримасу, захлопнул папку, поправил шелковый платок на худой шее и повернулся, чтобы уйти, но Ирина Владимировна задержала его вопросом:

– Но… Не знаете ли, где мне теперь найти?.. Домой я не решусь… Он работает где-нибудь?

– В Калашном переулке, в «Букинисте». Не так далеко отсюда, за Арбатскими воротами и левее. Или переулками можете дойти, если не боитесь заблудиться. Он там, если, конечно, не дома при портвейне или не гуляет где-нибудь в прошедших веках, под Кремлем или под Сухаревкой. Всего наилучшего, – повторил он фразу продавщицы и удалился с видом сокрушенным и даже скорбным, не заметив или не узнав Елены Львовны, которая слушала, затаив дыхание.

– Ирка, – наконец просипела она, – это возмутительно. Это у тебя болезнь, я всегда говорила. Тебе необходимо лечиться. Заведи, будь добра, любовника в терапевтических целях и забудь о Валентине. Я знаю: в каждой из нас живет госпожа Бовари – мечтательная захолустная дура, и на том стоим. Каждой из нас хочется встряхнуться и воспарить куда повыше. Ну и ладно бы. Только будь циничней, княжна, чтобы потом не травиться от разочарования. Нельзя так уж всерьез… Нет, я дело говорю! Ирочка! Не вздумай опять…