Текст книги "Чистильщик"

Автор книги: Дмитрий Соловьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 26 страниц)

«Объект № 1 – второй этаж госпиталя, палата 15, кровать у окна. Объект № 2 – домик начальника вокзала. Работу необходимо закончить до 19.03».

Крысолов задумчиво покачал головой, отчего она снова закружилась. «Вот так веселье, – подумал он. – Не зря же меня сюда, выходит, загнали. А работать придется голыми руками».

Яккабаг, Кашкадарьинская область. Суббота, 27.06. 5:00

У гидроузла Крысолов остановил машину и оглянулся на спящего Змея. Тот не просыпался с самого Ленинабада, приняв Золотой эликсир. Организм аномала после него впадал в спячку, всю энергию расходуя на заживление ран. А рана на бедре Мансура была не из приятных – пуля расщепила берцовую кость, пройдя совсем рядом с артерией.

Крысолов умышленно возвращался кругами, останавливаясь то там, то здесь, петлял. Не было никакой гарантии, что Хорь не подставил их.

Но вот он пригнал машину в Яккабаг и остановился, почувствовав за спиной какое-то шевеление. Крысолов опустил боковое стекло и закурил. Светало. Над синими вершинами Гиссарского хребта расползались в разные стороны облака, окрашенные восходящим солнцем в розовый цвет. Ночью здесь шел дождь – пожалуй, первый раз за все лето. Первый из двух или трех летних дождей – вряд ли будет больше.

Он снова обернулся – Змей глядел на него одним глазом, комично зажмурив второй.

– Эх, – мечтательно пробормотал он, – я бы сейчас с удовольствием пару хороших шматков жареной свининки слопал.

– Так мусульмане же свинины не едят, – поддел его Крысолов.

– Значит, я плохой мусульманин, – вздохнул Мансур. – Ну, харашо, тогда – пять-дэсять длинний-длинний шампуры с шашлик из молодой барашка, – попытался он изобразить кавказский акцент, причем не без успеха.

– А ты заметил? – откликнулся Крысолов. – Первое, что тебе захотелось – мясо. Я не знаю ни одного толкового бойца, который смог полностью отказаться от мясного. Роскошь вегетарианства могут позволить себе только пасомые. И дело даже не в протеинах и жирах – чисто психологическая установка. Тот, кто охотится или охраняет, должен питаться как хищник. Овчарку, конечно, можно приучить есть овсянку. Только останется ли она овчаркой, когда нападут волки, защитит ли стадо? А уж про охотничью собаку я вообще молчу…

– Да, – качнул головой Змей, – тут ты, пожалуй, прав. Охотники и защитники, как ни крути, хищники. А хищника на травку не пересадишь, ему убоинка нужна. Ладно, философ, тебя пока не остановишь, будешь вдумываться в устройство мира до посинения. А я жрать хочу! Кати домой поскорее.

Из машины он вышел сам, только сильно припадая на левую ногу.

– А морду Хорю я все-таки начищу, – угрюмо проворчал Крысолов, пытаясь помочь Змею. Тот только отмахивался от него.

Лизавета, увидев в окно их странную процессию, ничего не сказала, лишь вздохнула и отправилась готовить медикаменты. Рустам, все еще обиженно поглядывая на брата и Крысолова за то, что его не взяли на операцию, попытался помочь Мансуру, но тот отмахнулся и от него.

– Кстати, – вполголоса произнес Крысолов, – ты когда оклемаешься окончательно?

– Недельки через три. А что? – отозвался Змей.

– Да хотел предложить тебе прогуляться в европы с той же целью.

– Извини, – покачал головой Змей, – тут я тебе не помощник. Обогреть, обучить – всегда пожалуйста. Но снова лезть в бой – не для меня. Будь я один – пожалуйста, а сейчас…

– Да ладно тебе, – отмахнулся Крысолов, – нешто ж я без понятия. Ну, по крайней мере, есть – в потенции – еще три человека, которые составят здесь твою общину вольных аномалов. Я вернусь – и не один.

– Когда ехать собираешься?

– Дня через три.

– Не годится, – помотал головой Змей-Мансур. – Через пять. Через три – выпускные экзамены, а потом – с тебя бутылка.

5…. И РАЗОШЛИСЬ, КАК В МОРЕ КОРАБЛИ…

Приозерское РУВД, Приозерск. Ленинградская область – Торговая площадь, Новый Петергоф. Среда, 1.07. 17:00

Сидеть и ждать у моря погоды было невыносимо – и невыносимо скучно, и невыносимо раздражало. Даже невыносимо злило. Но – что делать, приходилось сидеть и ждать, собрав в кулаке остатки нервов. И Ковалев опять уставился в немытое окно, за которым тихо трепетала листочками на ветру старая липа.

Токсикологическая экспертиза обнаружила в тканях обеих умерших в «Крестах» сектантов следы сложного органического соединения, абсолютно чуждого организму. Следы настолько ничтожные, что идентифицировать вещество не удалось. Следы того же вещества обнаружили в остатках полупереваренной пищи в желудках умерших. Не слишком явно, но все-таки прослеживалось отравление. Кто и как спровадил их на тот свет, ответить пока было невозможно.

Но дело, если уж его начали раскручивать, остановить было тяжелее, чем грузовой локомотив на полном ходу. Поэтому Ковалев все еще был отстранен от дел и, по въевшейся привычке приходя на работу, бездумно просиживал дни в кабинете или курил и трепался с сослуживцами. В Орехово он даже не совался – к черту, засекут не те, так эти, и дело, слегка приторможенное Кривцовым, снова начнет набирать обороты.

Скучно отсидев шесть часов в кабинете, Ковалев совсем уж было собрался идти домой, но неожиданно зазвонил телефон.

– Ковалев, – произнес Сергей в трубку, – слушаю вас.

– Привет, Серый, – услышал старший лейтенант знакомый голос лейтенанта Богдана из СОБРа. – Пообщаться желания нет?

– Да не знаю, Димыч, – уклончиво ответил Ковалев, желания общаться у него сейчас не было. – Домой вообще-то собирался.

– Дом, он не волк, в лес не убежит, – перефразировал Димка Богдан. – Тем более что у тебя не семеро по лавкам. Кто-то интересовался странной сектой. Или нет?

Ковалев подобрался. Это уже не походило на приглашение к дружескому междусобойчику, а напоминало незабвенное «Алекс – Юстасу».

– Когда и где? – отрывисто произнес Сергей. Димка расхохотался.

– Быстрая реакция – залог успеха! Подъезжай ко мне на дом, – сказал он, отсмеявшись. – Часикам этак к восьми. Не забыл еще, где я обитаю?

– Нет. Выезжаю, жди, – ответил Ковалев и повесил трубку. Предстояло тащиться в Петергоф, ибо, свято исповедуя золотое правило «сено к лошади не…», Димка не согласится на встречу в городе.

Стремительно вбежав в дежурку, Сергей успел перехватить Марину Павловну Голобородько – заместителя начальника паспортного отдела.

– Марина Пална, вы в Питер? – окликнул ее Ковалев.

Статная тридцатипятилетняя женщина с холодным достоинством обернулась, но, увидев старлея, обаятельно улыбнулась.

– В Питер, Сереженька, в Питер. Подбросить?

– Если не трудно.

– Конечно, нет. Садись пока в машину, я через минуту подойду.

Показав из-под левого локтя кулак ехидно улыбнувшимся дежурному и двум сержантам, Ковалев вышел на крыльцо. М-да, кучеряво живет Марина Павловна. Перед крыльцом райотдела красовался снежно-белый «Вольво» двух-трехлетней свежести. Ковалев подошел к машине и, облокотившись на крышу, закурил. «Странно, – подумал он, – но я, при всей своей безалаберности, почему-то в фаворе у всех наших ментовских дам. Хоть в герои-любовники записывайся. На службе – герой, после службы – любовник. На полторы ставки».

Госпожа Голобородько величественно вышла на крыльцо и ровной – королевской – поступью спустилась по четырем ступеням. «Екатерина Великая, бля, – подумал Ковалев, и в нем ворохнулась неприязнь к этой холеной женщине. – Императрица прописки всея Приозерской волости. Или уезда? Хрен разберешься в нынешних названиях».

– Садись, Сереженька, дождь, кажется, начинается. А докурить можешь и в машине – ты же знаешь, я и сама, грешная, подымить не прочь, – сказала Марина Павловна, усаживаясь за руль.

И Ковалев все-таки не смог не залюбоваться статью женщины, ее плавными движениями. «Экая монументальная… все-таки женщина. Ей хватает ума, такта и обаяния, чтобы не быть просто бабой», – подумал он и плюхнулся на сиденье. Тотчас же поморщился, задев спинку левым локтем. Рана, уже подживавшая, все-таки давала себя знать при резких движениях.

Эту гримасу заметила и Марина Павловна. Заботливо взглянув в лицо Сергея, она покачала головой.

– Ох уж эта современная, а тем более – бесплатная медицина. Зашел бы ко мне, я тебя с бабкой Анастасией познакомила бы. От нее все хвори убегают.

Сергей рассеянно покивал головой. Приглашение было уже не первым, менялся лишь повод, но Ковалев всегда с достоинством от них отбрыкивался, не обижая, впрочем, и женщину. Правда, легендарная бабка Анастасия была известна и в РУВД, вылечив распоротые на задержании ножом отморозка плечевые связки майора Коковцева. От него уже открестилась медицина официальная, а вот бабка Анастасия сумела все-таки восстановить подвижность руки майора.

– Как-нибудь, Марина Пална, – проворчал Ковалев. Женщина кивнула и тронула машину. Покосилась на старшего лейтенанта.

– Тебе куда?

– Смотрите сами, – ответил тот. – Вообще-то к Балту, но вы выбросьте у метро там, где вам удобнее будет.

– Зачем же разбрасываться хорошими людьми? – усмехнулась женщина. – Надо к Балтийскому вокзалу – довезу. Нетрудно, но приятно, – и озорно, даже заговорщицки подмигнула, отчего Ковалев слегка стушевался.

Этот легкий флирт продолжался с самого прихода Ковалева в РУВД, переходя иной раз в тяжелые бои местного значения. Сергей старательно делал вид, что не понимает большую часть намеков, а те, что понимает, считает за шутку. Хотя время от времени Марина Павловна вызывала у Ковалева и неподдельное восхищение – незамужняя женщина, пестовавшая двух пацанов и при этом находившая время следить за собой, посещать салоны красоты и массажный кабинет, заниматься всеми этими новомодными примочками для поддержания тела в тонусе – шейпингами и аэробиками.

Конечно, Ковалев – да и многие в райотделе – знали, что госпожа Голобородько химичит с пропиской и получает за это мзду, несколько большую, чем просто коробка дорогих конфет или корзиночка с цветами и шампанским. Но – такое время. Правда, о сугубо криминальных подходах к ней она же первая сообщала операм. Так не без ее помощи удалось прихватить слишком инициативных ребят, по дешевке скупавших у стариков их участки за гроши, а потом перепродававших их втридорога «новым русским» под застройку. Ушлые ребята не брезговали ради пущей наживы и замочить не слишком сговорчивых деда или бабку.

В легком трепе доехали до Балта, где Марина Павловна позволила себе легко чмокнуть Сергея в щеку, и тот побежал на электричку. На встречу Ковалев уже начинал немного опаздывать – застряли в паре пробок, конец рабочего дня. «Блин, – подумал Сергей, – счастье, что у нас нищета и не приходится на каждую семью по машине. По городу торчала бы от зари до зари одна сплошная пробка».

К дому Димки Богдана на Санкт-Петербургском проспекте он подошел в десять минут девятого. У подъезда его ждал сюрприз – сам Богдан, издали похожий фигурой на самоходный шкаф, – что не мешало ему быть быстрым и гибким, когда надо, – вышагивал туда-сюда, поглядывая на часы. Увидев Сергея, Димка махнул рукой и пошел навстречу.

– Опаздываешь? – проворчал он. Ковалев пожал плечами.

– А чего ты меня здесь подкарауливаешь?

– Да, – сплюнул Богдан, – дома опять мамашка с сеструхой перегрызлись. Хрен поговоришь спокойно. Бандитская пуля? – кивнул он на подвешенную к шее руку Сергея.

– Есть малешко.

– Пошли, на воздухе посидим, пивка попьем, – сказал Димка, подхватывая Сергея за локоть здоровой руки и увлекая за собой. – Нам только двадцати трех тридцати дождаться, а потом будет тебе раздача розовых слонов. Я-то завтра выходной, а ты? А, прости, тебя же отстранили.

– Быстро же, однако, ментовский беспроволочный телеграф работает, – покачал головой Ковалев. – Далеко идти-то?

– Нет, через дорогу. Вон, зонтики видишь? Туда. А насчет телеграфа – не скажи. Я тебе друг или просто поссать вышел? Вот и знаю. И про тебя, и про Иваныча, земля ему пухом. И про «Кресты».

Через пяток минут, заказав себе по паре горячих бутербродов и по два больших стакана «Калинкина», офицеры уселись за крайний небольшой столик под уютным зеленым зонтиком с надписью «Carlsberg». Видимо, Димку тут знали, так как им не пришлось стоять у стойки кафе-фургончика, а милая девушка, крашенная зачем-то в блондинку, все принесла им на подносике.

Отхлебнув пива, оба взялись за бутерброды. Ковалев набросился на них с жадностью голодной дворняги, так как с утра во рту не было ни маковой росинки. Богдан покачал головой и отдал ему свой второй бутерброд. Рядом с фургончиком стоял мангал, и умопомрачительно пахло шашлыками, но на ментовскую зарплату не сильно-то разгуляешься, и Сергею пришлось ограничиться бутербродами. Частично утолив – скорее приглушив – голод, он откинулся на спинку пластикового кресла и закурил. Димка грустно подмигнул и поднял стакан.

– Давай, за упокой Иваныча, – тихо произнес он. – Хотя по такому человеку лучше водки бы треснуть. Но это успеется. Земля ему пухом.

Ковалев выпрямился и тоже поднял стакан. Молча опорожнили посудины наполовину. Ковалев бросил окурок в мусорный бачок с надписью «Marlboro» по красному фону и тотчас же закурил новую. Димка – спортсмен-разрядник: каратист, пловец и парашютист – неодобрительно поглядел на него, но промолчал.

– Ты, Серый, помнится, про секту спрашивал, – после долгой паузы вполголоса заговорил он, – Как там ее – Синро Хикари. Бля, без бутылки и не выговоришь. Так зацепки кой-какие есть. В конце месяца мы проводили рейд вместе с УБНОНом. Парочку крупных дилеров выщемили. Представляешь, продают, суки, чистейший морфин в порошочке. Ребята из УБНОНа одного за жабры – тот колется. Купил, мол, крупную партию у такого-то. Имя, само собой, не назвал по причине полного незнания. Зато назвал адресок. – Богдан усмехнулся, видно, вспомнил что-то развеселое и хлебнул еще пивка. – Влетаем мы на этот адресок, – продолжил он. – Народу – тьма. Всех, понятно, вяжем. Полкило – представляешь? Полкило чистенького, как слеза, морфинчику. Бабок – море. Хлопцы хозяина за помидоры – как да что. Тот в молчанку играет. Ну, недолго ему дали в Зою Космодемьянскую играть, запрессовали. Тот – в сознанку. Взял там-то и там-то. Короче, по цепочке вышли на лабораторию. Я почему тебе все это рассказываю – во всех задержаниях сам участвовав Не видел бы – хрен поверил бы! До лаборатории взяли сорок семь кило! Сам видел, как ребята взвешивали. А лаба знаешь где? Хрен поверишь!

– Где-нибудь в Сосново, – холодно ответил Ковапев.

– Точно! – воскликнул Димка. – Молоток ты, Серый. Сам догадался или знал? Именно в Сосново.

– Не знал и не догадывался – вычислил, – отозвался Сергей. – Почувствуйте разницу. Но пока, кроме моей догадки – и то весьма эфемерной и в дело не подшиваемой, не вижу связи с сектой.

Димка со вкусом допил пиво и потянул к себе второй стакан.

– А ты не торопись. – лениво проговорил он. – Будет тебе и белка, будет и свисток. Времени сейчас, – он поглядел на часы, – всего только двадцать тридцать пять, так что три часика погоди. Кое-что и я тебе расскажу, но это так, мелочи. Виталька Рогозин вернется домой, мы пойдем на Братьев – и он тебе все выложит. Ждем-с первой звезды.

Он вальяжно раскинулся в жестковатом креслице. Ковалев тоже потянул к себе второй стакан, расправившись с первым. Закурил, поглядел на затянутое низкой облачностью небо. По зонту ударили первые слабые капли дождя. Улица Братьев Горкушенко в Новом Петергофе.

– А поганое же в этом году лето, – вдруг проворчал он, – То ли дело раньше… – и сам засмеялся своему стариковскому брюзжанию.

Улица Садовая, Санкт-Петербург. Среда, 1.07. 23:00

Вот чего Николай Николаевич не ожидал, так это того, что его пригласят на заседание Глав Синдиката и что штаб Синдиката находится в Питере. Он мог представить себе штаб где угодно – в Москве, Берлине, Лондоне, Париже. Да хоть в Новом Орлеане или Южно-Сахалинске, но почему-то не здесь.

Как гласит история Синдиката – по крайней мере, официальная внутренняя, – эта организация была основана в Санкт-Петербурге, в конце восемнадцатого века, как одна из масонских лож, увидевшая в аномале Сверхсущество будущего. По легендам, основал ее незабвенный граф Панин, слегка сбрендивший на старости лет, да еще начитавшись трудов, с позволения сказать, наперсницы престарелой Воронцовой-Дашковой – баронессы Штольц, непроходимой дуры, почитавшей себя великой натурософкой и анатомкой.

Кстати, история умалчивает, была ли между графиней и баронессой кроме духовной еще и лесбийская связь, хотя современники сходятся в одном – скорее да, чем нет. Но, так или иначе, ей удалось пронаблюдать за пойманным где-то в таежной глухомани у реки Вычегды и привезенным году этак в 1779-м в просвещенный Санкт-Петербург полуодичалым аномалом, которого местные жители называли «Ворса», хозяин леса, и панически боялись. Повязали это «чудо природы» суровые поморские мужики, у которых тот повадился переть припасы из закромов. Правда, в процессе борьбы Ворса покалечил половину мужского населения деревни, кое-кого даже убил. К исправнику он был доставлен полумертвым, так бы и сгнил на съезжей, ибо добиться от дикаря не удалось ничего, но какой-то самородок вывез его в клетке в Санкт-Петербург, надеясь заинтересовать Академию де сьянс.

Академия не нашла в одичалом человеке ничего сверхъестественного или нового – ибо таких найденышей исследовали в раже неофитства русских наук уже с десяток – и баронесса забрала его в свой зверинец, находившийся в имении где-то под Лугой, поместив между обычнейшим бурым мишкой и снежным барсом, супротив экзотического орангутанга. Видимо, решив, что лицезреть родственника дикарю будет приятно, – о родстве человека и обезьяны задумывались задолго до сэра Чарльза Дарвина.

Но единожды дикарь заговорил, да как! Отборнейшим черным матом, перемежая слова русские с тюркскими и малороссийскими, он обложил передразнивавшую его обезьяну. Прогуливавшихся в тот момент по зверинцу баронессу Штольц и юную княжну Коротаеву хватил скоропостижный обморок, а старый князь и барон застыли от изумления, подобно глупой и любопытной жене Лота. После приведения всех в чувство дикарь был отмыт и помещен в более пристойное место, а именно – в подвальную комнату господского дома.

История умалчивает как, но баронессе удалось разговорить северного лешего. Он оказался сыном отставного сержанта Лейб-гвардии Семеновского полка, списанного под чистую после Полтавского сражения из-за потери правой руки, оторванной шведским ядром. При своем почти сорокалетнем возрасте, дикарь, подстриженный и побритый, выглядел совсем юнцом – не более чем на двадцать – двадцать пять лет. Кое-что дикарь объяснял путано и несвязно, но большинство бесед баронессы с ним были дотошно запротоколированы и вышли в свет за год до смерти Екатерины Великой. И тотчас же попались на глаза Никиты Панина.

Кстати, кончила свои дни баронесса почти одновременно с императрицей, слишком доверившись миролюбию дикаря, который ее и загрыз, прежде безжалостно изнасиловав. О судьбе Ворсы история умалчивает. То ли сбежал, то ли был убит на месте преступления.

Граф Панин, несмотря на преклонные годы, проанализировал творение баронессы весьма трезво, отметя прочь лирическую чепуху глупой женщины, и решил, что это явление нельзя оставлять бесконтрольным. Тогда, правда, ни он, ни его приспешники не думали о судьбах человечества в целом, они мыслили о благе империи. И поскакали по ее просторам специальные гонцы, выявляя по одним им ведомым признакам «особых царевых людей», коих и забирали в специальные пансионы, содержавшиеся за счет богатых членов ложи. Незадолго до этого единомышленники постарались изъять из обращения и уничтожить все экземпляры злополучного трактата баронессы в целях банального сохранения секретности своих мероприятий. Какой-либо научной ценности трактат не представлял, однако мог бы натолкнуть пытливые умы на некоторые выводы, особенно в свете подозрительной активности Панина сотоварищи. В своем деле они изрядно преуспели, и до нашего времени дошли только два экземпляра.

При Павле Петровиче пришлось ложе, как и многим другим, уйти в подполье. Зато появились мощные связи с заграницей, ибо не только земля русская рождала подобные чудеса природы. Конечно, часть детишек, изъятых у родителей, оказались «пустышками», но ложа накапливала опыт. Александр Первый до какого-то момента благоволил масонам, но после декабря 1825 года снова пришлось уйти в подполье, откуда ложа, преобразованная около 1855 года в Синдикат, уже никогда не выходила, имея при этом огромное влияние на власть имущих.

Октябрьский переворог проредил Синдикат, но то были количественные изменения, но никак не качественные. Первыми проникшие в Китай, Тибет и Японию, аномалы вывезли оттуда – когда добром, когда и не очень – преподавателей борьбы, учителей мистики и философии. Необъятные просторы России позволили уцелеть учебным базам и хранилищам всевозможных запасов. Любые изменения власти не трогали Синдикат, потому как в самом начаче века двадцатого мелкий чиновник Супозин, завербованный Синдикатом в качестве агента-наблюдателя, самостоятельно вывел теорию угрозы человечеству от неконтролируемо плодящихся аномалов. Именно тогда Синдикат и переориентировал свои цели – от защиты империи к защите человечества.

Еще до большевистского переворота, году этак в 1908-м, образовался Американский филиал, с центрами в Чикаго, Сан-Франциско, Боготе и Рио-де-Жанейро. На год раньше был окончательно сформирован Азиатский филиал, с центрами в Харбине, Гонконге и Сайгоне. Зоной неустойчивости оставались Ближний Восток, Япония и Черная Африка. Австралия, в качестве самостоятельного Океанийского филиала, примкнула уже после Второй мировой войны, до этого она находилась в ведомстве Британского филиала.

Но многие думали – Николай Николаевич из их числа, – что Санкт-Петербург после Октября семнадцатого года стал лишь региональным центром. Не секрет, что многие члены Синдиката пошли на службу к большевикам, когда стало ясно, что Советы победили в этой стране. Многие аномалы стали оперативниками ВЧК-ОГПУ-НКВД-КГБ и ГРУ. Многие на этом и сгорели, как, например, Яша Блюмкин. Полного курса подготовки он пройти не сумел – именно после этого курс стал более продолжительным и изолированным. «Революционные вихри» 1918 года увлекли его, когда он проходил практику пятого, предвыпускного курса. И Яков целиком окунулся в «революцию». Покушение на Мирбаха он сработал топорно. (Покушения, как такового, не было, была лишь провокация, но все равно – топорно.) Так же топорно он работал и дальше – недоучка.

После ежовской зачистки Синдикат принял решение – в политическую борьбу не соваться. Никому. Исключение составляли только те, кто уже увяз в государственной деятельности по уши. Именно тогда и начали разрабатывать систему двойников. Кто-то работает, учится и не подозревает, что скоро его заменят на похожего – почти идентичного – человека.

Война подкосила многих, Синдикат – в их числе. Все готовились к скорой победе в наступательной войне, настраивались на укрепление связей с европейскими филиалами. И – 22 июня. Погибли десятки одаренных аномалов в среднем и младшем комсоставе Красной Армии и Вермахта. В ходе войны были выбиты такие кадры, как генерал Черняховский, полковник фон Штауффенберг, влезший зачем-то в бездарное покушение на Гитлера.

По окончании войны все пришлось собирать из осколков: кто-то погиб под бомбами, кто-то просто сгинул – случайно или намеренно. Восстанавливать взялись ребята из Сибирского, Северо– и Южноамериканского филиалов. И за три года снова сколотили прочную сеть по всему миру.

Сейчас Центр имел каналы выходов не только на все региональные филиалы, но и на каждого оперативника или аналитика в отдельности – мечта предков. Но – спасибо цивилизации за ее технические блага, и пусть она скажет спасибо за них же нам.

Оставив «близнецов» в прихожей, где толпились уже с десяток аномалов, отобранных с той же тщательностью, что и охрана куратора Крысолова, Николай Николаевич вошел в гостиную размером с хороший теннисный корт. Безмолвный молодой человек, вышколенный до такой степени, что его так и хотелось назвать «лакей», проводил Ник-Никыча на его место в самом конце длинного стола, застеленного черным сукном. Все упругие кожаные кресла за столом уже были заняты немолодыми мужчинами разной степени упитанности и плешивости. Все это сборище напомнило Николаю Николаевичу приснопамятные заседания райкома или обкома. «На Политбюро они не тянут, – с внутренней усмешкой, не отразившейся на серьезном лице, подумал он. – До маразма еще не дожили, вроде. Или дожили?»

Усевшись в предупредительно подвинутое «лакеем» кресло – в меру жесткое и упругое, – Ник-Никыч оглядел собравшихся. Из них он знал только троих: своего регионального шефа Борова; Управителя Шторма, первого заместителя Верховного Главы Синдиката и Главу Новосибирского филиала Илько. Само собой, это были только псевдонимы, настоящие их имена знал только Верховный Глава, «Capo di tutti capi»[7]7
  Босс всех боссов (uтал.)


[Закрыть].

Тучный мужчина во главе стола скорее всего и был сам Верховный Глава, иначе вряд ли бы Управитель Шторм притулился по правую его руку. Все внимательно смотрели на то, как усаживается Николай Николаевич, и ему стало немного не по себе. Впервые за свою долгую жизнь он увидел всех восемнадцать Глав вместе. Считая Верховного, его первого зама и самого Ник-Никыча, получалось двадцать один человек. «Очко, – снова внутренне усмехнулся он, – Blackjack». Но потом поправился: «Недобор, всего двадцать».

Кресло, предназначенное одному из Глав, стояло пустым, а на столе перед ним лежала белая роза – символ смерти. «Уж не мое ли дитятко – Крысолов – порезвился», – вдруг подумал Николай Николаевич. И, чувствуя на себе взгляды собравшихся, он еще больше укрепился в своей догадке. «Дальше фронта не пошлют, – вдруг отчаянно подумал Ник-Никыч, – больше пули не дадут». И, храбро придвинув к себе сияющую чистотой хрустальную пепельницу, закурил. Все покосились, но ничего не сказали.

После долгого молчания, во время которого все ерзали и скрипели креслами, а Николай Николаевич, вдруг став совершенно спокойным, курил, поднялся Верховный Глава. Точнее, он лишь оторвал ненадолго от кресла обширный зад и снова его опустил.

– Как вы почти все знаете, господа, – начал он, – несколько дней назад почти полностью уничтожен наш Среднеазиатский филиал в Ташкенте. Погиб тамошний Глава.

Верховный замолчал, и Ник-Никыч почему-то вспомнил старый анекдот: «Водки, всем водки, пока не началось!». Верховный вперил тяжелый взгляд в куратора.

– Несет за это ответственность один из оперативников местного филиала. И, конечно, куратор предателя.

Теперь уже все глядели на Николая Николаевича.

«Началось», – подумал он и уже не сдержал рвущийся наружу нервный смех.

Улица Братьев Горкушенко, Новый Петергоф. Четверг, 2.07. 0:35

Ковалев задумчиво покрутил в пальцах рюмку. Разговор с убноновским опером не то чтобы не клеился, но и не развивался. Капитан Рогозин, представленный Богданом, как просто Виталька, против чего тот не возражал, подтвердил все, что рассказал Димка, но ничего сверх не добавил. И Сергей начал раздражаться, злиться на Богдана – вытащил к черту на рога, и тянет «пустышку».

– Что, Димыч, – вдруг спросил Ковалев, – ты, кажется, Иваныча водочкой помянуть хотел? Так вот тебе водочка, – и он щедро налил Богдану в рюмку «Нашей водки», купленной в ларьке у рынка. Плеснул Рогозину и себе. Поднял рюмку.

– Извини, – негромко спросил Виталий, – а кто такой Иваныч?

– Да я же говорил… – начал Богдан, но Сергей прервал его жестом.

– Капитан милиции в отставке Глуздырев Василий Иванович, бывший участковый в моем районе, – так же тихо произнес он. – Его, если мне башка еще не отказала, эти сраные сектанты зарезали. Сунулся Иваныч из-за меня в это расследование, наблюдал за сектой, ну а они его… – Ковалев махнул рукой.

– Мы ж с Серым через него и познакомились, – мрачно сказал Димка. – Я там, на даче, каждое лето обитал, а Серый по соседству жил. Ну, понятно, где ж это видано, чтобы местные с дачниками не валтузились? Лет нам тогда по семь-восемь было. Ну и сцепились. А Иваныч – он тогда еще участковым работал – мимо проходил. За ухи нас – и к себе. Мы думали – кранты, родителям накапает, а он поговорил по душам, узнал, из-за чего сцепились. Посмеялся, пожурил и угостил чем-то, я уж не помню, то ли конфетами, то ли шоколадом. Идите, говорит, да не деритесь, черти, соседи как-никак. Потом каждое лето у него паслись.

– За деда нам был, – грустно вздохнул Ковалев, – за неимением своих родных дедов и бабок. С его подачи, наверное, оба в менты и подались.

– А с чего ты взял, что его именно эти святоши убили? – внезапно спросил Виталий, – Мало ли у старого участкового врагов?

– Ну, своим-то глазам и ушам я еще верю, – зло ответил Сергей, приподняв над столом простреленную руку. – «Калашниковы» своими глазами видел, как в меня из автоматов с глушаками лупили – тоже. Вот выстрелов почти не слышал – это да, но именно поэтому ушам я и верю. Зато не верю в совпадения – сначала стреляют в меня, а через двадцать минут я нахожу убитого Иваныча и пустую видеокамеру. Если бы там побывал кто-то из бывших подопечных старика, то он либо прихватил бы видеокамеру, либо вообще ничего не взял.

Махнув предупредительно налитую Димычем рюмку водки, Сергей встал со стула и, вытянув из кармана куртки, небрежно брошенной на диван, кассету, без спроса вставил ее в видеомагнитофон. Включил телевизор, небрежно ткнул клавишу «Play» видика. На экране появилась статичная темноватая картинка – до боли знакомый Сергею пейзаж бывшего пионерлагеря, обиталища секты. Если бы не шевеление веток деревьев, колыхаемых легким ветерком, и не мелькающие цифры в углу экрана, стремительно отсчитывавшие секунды давно ушедшей ночи, можно было бы подумать, что на экране фотография. «Ровно месяц назад снимал Иваныч, – грустно подумал Ковалев, разминая в пальцах сигарету. – Живой, здоровый и бодрый».

Изображение на экране вдруг потеряло статичность – к одному из жилых корпусов подъехали три микроавтобуса. По темному размытому силуэту было невозможно определить марку машин, не говоря уж о том, чтобы различить номера. Но тут изображение мелькнуло и стало гораздо светлее и четче – покойный капитан Глуздырев где-то разжился даже пассивным прибором ночного видения. Сразу стали видны эмблемы «Фольксвагена» и номера двух машин.

Из дома вышли двенадцать человек, навьюченные объемистыми рюкзаками, и начали неспешно грузиться в микроавтобусы. По крайней мере, у троих были отчетливо видны в руках десантные АКМы с утолщенными пэбээсами стволами. Люди погрузили в машины снаряжение, влезли в салоны сами, и «фольксы» выехали с территории лагеря. Ковалев остановил воспроизведение и начал перематывать этот короткий кусочек записи в начало. Повернулся к Рогозину.