Текст книги "Час гнева (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Ромов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

14. Пора бы повзрослеть

– Пицца? – озадаченно произнесла Настя, наблюдая за манипуляциями с телефоном.

– Постоянно ошибаются, – кивнул я и, достав другой мобильник, позвонил Михаилу.

– Слушаю, – ответил тот.

– Начинаем, товарищ генеральный секретарь.

– Принял…

Настя прикусила губу, наблюдая за всей этой кутерьмой. Момент был безвозвратно потерян. Хороший момент, надо сказать, хотя, непростой…

– Бывает, – кивнула она и снова потянулась за планшетом. – Понравилась песня?

– Ещё как, – засмеялся я. – Детство вспомнил.

– Смотри, я тебе хочу показать фоточки, – сказала она и перелистнула экран.

– Твои?

– Нет, не мои. Это профессиональные фотографии. Художественные. У нас будет выставка скоро. Фотографа Артёма Артамонова.

– Имя очень художественное. Везде «арт».

– Очень крутой фотограф, родом с Урала, но признание мировое имеет. У него прямо потрясающие, интересные и очень взрослые работы.

– Порнуха что ли? – усмехнулся я.

– Сергей! Почему порнуха-то? Это даже не эротика. И это вообще не про тело. Ты посмотри, я тебе сейчас покажу. Они взрослые, эти фотографии, как раз потому, что автор совершенно неповторимо и потрясающе передаёт внутренний мир человека, зрелый, глубокий, наделённый богатым опытом. Разумеется, для этого он использует различные приёмы и методы, в том числе, показывая человеческое тело, его жизненные переломы, его возраст, его привлекательность, в конце концов. Ну а как? Мы же все живые люди со своими особенностями. Не бестелесные же мы, правда? Смотри.

Она подобрала вторую ногу, усаживаясь по-турецки и чуть повернула планшет ко мне. Ровно настолько, чтобы я чуть подался вперёд и хорошо разглядел не столько фотографию, сколько её саму, Настю, чуть откинутую назад голову, элегантную линию шеи, маленькую взволнованную грудь, плечи, плоский живот, и красиво разведённые бёдра.

– Возьми, – низким голосом проговорила она и чуть повела головой, откидывая волосы. – Возьми планшет. Полистай сам.

Меня снова окутал тонкий аромат.

– Класс, – кивнул я, перелистывая фотку за фоткой.

– Чё так быстро-то? Ты даже рассмотреть не успеваешь!

– Стыдно голых баб рассматривать, – засмеялся я, – а, тем более, мужиков.

– Ой, смотрите какой скромник! Я тебя хочу к прекрасному привлечь, призвать на сторону красоты. Ещё хочу, чтобы ты уже задумался о чём-то серьёзном. Детство кончилось, Серёжа. Всё, ту-ту. Мы уже не дети.

Она повернулась ко мне, одну ногу вытянула, а вторая была по-прежнему поджата. Лампа вылила густое янтарное марево. И в этом свете её тело показалось шёлковым. И желание от него исходило совсем не детское. Акселерация, понимаешь…

– Мы уже не дети? – повторил я.

– А у меня такое ощущение, что ты боишься взрослеть. Да, я слышала, что мальчики взрослеют медленнее. Но ты на два года старше. Пора бы уже, вообще-то…

– Не зря я наверное по два года в одном классе…

– И заметь, – кивнула она, – бандитов ловить тебе возраст не мешает, да? А вот чтобы понять чувства другого человека, находящегося близко к тебе, всё ещё ребёнок.

– Я так понял, Настя, ты сейчас мне про чувства говоришь, но не только про сердечные? Ещё и про телесные ощущения?

– А они, между прочим, если ты не знал, а ты, похоже, ещё много чего не знаешь, очень тесно переплетены, и одно без другого у зрелых людей невозможно.

– У зрелых? – спросил я и подмигнул.

– А ты что, ещё не зрелый, что ли?

– Ну, мне вообще-то скоро восемнадцать. И с точки зрения закона Российской Федерации…

– Да какого закона! – перебила она и легонько хлопнула меня по бедру, подавшись вперёд. – Какого закона? Я, между прочим, уже достигла определённого твоим законом возраста согласия. Всё. А раньше девочек, чтоб ты знал, и в 12 лет уже замуж отдавали.

– Представь, тебя бы родители в двенадцать отдали и пошли бухать с друзьями, не просыхая.

– Смешно, ага. Сейчас, конечно, не как раньше, но вообще-то физиологически средняя девочка уже и родить может.

– Ты же не собираешься рожать в ближайшее время? – насторожился я, а то кто их знает, может у них сейчас мода такая…

– Я тебе про Фому, а ты мне про Ерёму, как моя бабушка говорит. Не собираюсь. У нас, между прочим, в некоторых субъектах федерации в определённых случаях брачный возраст может быть снижен до шестнадцати и даже до четырнадцати лет. Если бы я забеременела, мне бы разрешили за тебя замуж выйти. По закону.

– Думаю, в школе все просто обалдели бы, – усмехнулся я, – если б мы с тобой свадьбу забабахали.

– В Российской Империи долгое время можно было уже с тринадцати лет венчаться, – разошлась она. – И многие исторические личности выходили замуж в раннем возрасте. Выходили и жили счастливо. Не жаловались. Или вот ещё факт, в две тысячи десятом году в Иране было заключено более семи сотен браков с девочками возрастом десять лет.

– Ужас какой!

– А когда секс случается между двумя несовершеннолетними, это вообще законом не рассматривается.

– Я смотрю, ты не только искусством интересуешься, но и социологией, включая правовые аспекты, – засмеялся я. – Ты бы на эту тему уже и диссертацию могла написать, наверное. А ещё и в волшебстве толк знаешь.

– Тебе бы только смеяться, – вздохнула она и замолкла.

– Настюш! – сказал я, убрал улыбку и взял её за руку. – У меня от тебя голова кругом. Правда. Кажется, я вот сейчас только понял, как Адам согласился отведать яблоко.

– Что⁈

– Ты мне нравишься, говорю и…

– Нравишься! – возмущённо воскликнула она. – Нравишься! Что за слово дурацкое⁈ Нравишься! Ну, ладно, нравлюсь, и что? Даже, если я тебе всего лишь только нравлюсь… Что дальше-то? Может, ты хочешь до старости девственником оставаться?

Я быстро глянул на неё, посмотрел ей в глаза, и что-то, наверное промелькнуло в моём взгляде, а может, лампа как раз мигнула, или Настя действительно была уже далеко не ребёнком и с шестнадцатилетием у неё пробудились женские инстинкты и способность читать по радужке, но она вдруг осеклась, захлопала глазками, чуть приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, но не сказала, нахмурилась и отодвинулась.

– С кем⁈ – гневно спросила она.

С кем… С Наташкой Климовой… С моей одноклассницей. На выпускном. Нам было как раз по семнадцать, как мне сейчас… Натаха… Я нахмурился. Любовь была большая, не по-детски большая. И планы были, и нежность. Всё было. И наконец-то вырвавшаяся на волю страсть, разорвавшая узы позднесоветской морали.

Я вспомнил ночь выпускного, медлячки, гуляние по предрассветным улицам, городской сад, теплоход… Её пустую квартиру тоже вспомнил. И скинутые туфли, и платье не желавшее сначала расстёгиваться, а потом повисшее на стуле. Мать была на смене, и вот тогда мы впервые… Я помотал головой. А ровно через год после выпускного Наташка… Погибла Наташка. Спортсменка, горнолыжница, чемпионка… Дело давнее, конечно, но надо же, подступило… Я потом, как неприкаянный жил кучу лет, почти до самой Катюхи.

– С кем? – снова спросила Настя, уже не гневно, а печально. – С Ангелиной?

– Что? – не сразу понял я, выплывая из омута воспоминаний. – Да что ты, с какой ещё Ангелиной⁈

– С Закировой⁈

– Блин! Настя, ты чего придумываешь⁈

– Закирова говорила, что заполучит тебя рано или поздно!

– Не заполучит. Да причём здесь школа наша⁈ Нет, Настя, успокойся, пожалуйста. С чего ты взяла вообще?

– То есть ни с кем из учениц нашей школы?

Ага, только с училками…

– Хватит, Насть, – сказал я твёрдо и почувствовал, как из груди поднялись низкие тревожные вибрации.

Она снова встретилась со мной взглядом и снова будто обожглась.

– Иди сюда, – осипшим вдруг голосом, проговорил я, скорее даже прошептал.

– Что?..

В её глазах промелькнул испуг. Дурёха… Людям стоит опасаться исполнения своих желаний.

– Иди сюда…

– Что…

Она сглотнула и рассеянно провела пальцами по своей руке от плеча до локтя. Замерла на пару секунд, а потом, вдруг решившись, схватилась за лямку топика и потянула наверх. И в этот самый момент… В этот самый момент зазвонил телефон.

– Собака… – прохрипел я и, нащупав старый раскладной аппарат, вытянул его за антенну из кармана, глянул на цифры, появившиеся на экране, а потом поднёс его к уху. – Слушаю, Александр Николаевич.

Вся магия, дурман, колдовство, наваждение… всё это в один миг исчезло, и я снова оказался на земле.

– Привет, – сосредоточенно и быстро ответил Чердынцев. – Надо встретиться.

– Когда? – коротко спросил я.

– Прямо сейчас.

– Прямо сейчас. Где? Куда подъехать?

– Я сам подъеду. Через пять минут буду напротив супермаркета в твоём доме.

Пока я разговаривал, Настя поднялась с кровати и вышла из комнаты.

– Настя!

Я тоже поднялся и пошёл в прихожую.

– Иди, иди к своей Александре Николаевне, – хмуро проговорила она сворачивая к кухне. – Надеюсь, она уже давно достигла совершеннолетия, и с ней тебе ничего не угрожает. Кроме известных заболеваний.

Да, было бы неплохо, чтоб хотя бы с какой-нибудь стороны угроз стало поменьше. Я быстро обулся и выскочил за дверь. Забежал домой, схватил с вешалки куртку и, стараясь не топать, полетел вниз.

Когда уже был на первом этаже, певучая подъездная дверь вдруг запиликала и открылась. Я замер на мгновенье и…

– О, Серёжка, а ты куда это посреди ночи⁈

– Здравствуйте, – улыбнулся я. – Доброй ночи. Засиделся вот за домашкой и решил в магаз за кефиром выскочить.

– В «Арбат» что ли? – уточнил Настин отец.

Это были её родители, вернувшиеся из гостей гораздо раньше, чем их ждали.

– В «Арбат», конечно, – подтвердил я намерение посетить круглосуточный магазинчик в соседнем доме.

– Ох, не шлындал бы ты по ночам, – покачала головой Настина мама.

– Хорошо, Мария Ильинична. Только туда и обратно. Одна нога здесь, другая там.

Я выскочил за дверь и написал Насте: «Родичи в подъезде!»

Обежав дом, я сразу заметил машину Чердынцева и, подлетев к нему, прыгнул на пассажирское сиденье.

– Здорово, – кивнул он, протягивая руку.

Я пожал. В машине было тепло, работало радио и звучала тихая ненавязчивая мелодия.

– Сергеев у вас?

– Да, был у нас. Я поэтому и говорить не мог. Ты позвонил, когда Садык рядом стоял. Он потом всё поглядывал на меня, как Мюллер. Но на сегодня уже закончили. Практически только что. Думаю, Сергеев дома уже.

– И что это было? Будете ему что-то предъявлять?

– Что это было… – хмыкнул Чердынцев. – А то, что Садык теряет терпение и начинает взбивать ногами масло, как та лягушка. Он конкретно закусил удила, землю копытом роет и всё такое.

– Почему вдруг сейчас закусил? – кивнул я.

– Да, как почему? Время же идёт, а он ничего, как не имел, так и не имеет. А это значит, шансов становится всё меньше. На него ведь тоже давят, он не один там на Олимпе царит, есть и над ним человеки. Да и Зевсов с Аполлонами хватает. Все там, в общем.

– И кто у вас подозреваемый номер один?

– А ты сам как думаешь?

– Ну не второгодник же, который даже школьную программу только со второго раза усвоить может?

Чердынцев невесело усмехнулся:

– Можно было бы что-нибудь подобное задвинуть перед судом присяжных. Только, Сергей, никаких судов ни в близкой, ни в отдалённой перспективе не будет, поверь. Нужно сейчас быть очень и очень осторожными. Как я сказал, время поджимает, а это значит, могут применяться очень жёсткие и не всегда законные методы. Спираль очень плотно начинает закручиваться, а время ускоряться. Страшно уже?

– Не то слово, – хмыкнул я. – Не усну теперь.

– Шутки шутками, но аккуратнее быть не помешает…

– Я понял, Александр Николаевич, – кивнул я. – Так что там с Сергеевым?

– Говорю же, дома он. Имеет возможность насладиться спокойным остатком ночи. Не уверен, что ещё такие будут.

– Так, заканчивайте запугивать уже. Я понимаю, весь день на работе, в мрачных застенках, но всё-таки не стоит.

– Формально Сергеева вызвали для профилактической беседы, чтобы предупредить о риске попасть под статью об экстремизме.

– А по сути? – поинтересовался я.

– По сути приглашение к разговору, которое невозможно не принять. Такие дела. Так что, этот ресурс для тебя сейчас делается недоступным.

– Я не отношусь к нему, как к ресурсу, вообще-то, – нахмурился я.

– Я догадываюсь, – пожал плечами Чердынцев. – В этом, твоя слабость, и если Садык о ней догадается, начнёт давить и делать очень и очень больно. А если не догадается, будет шарить наощупь и применять последовательно все имеющиеся методы. И всё равно будет больно.

Я покачал головой.

– Сегодня Садык открыто заявил, что он активный игрок, а не тень. Наезд на Сергеева – это послание для тебя, Сергей. И для Усов. В зависимости от того, кто захватил документы Никитоса. Послание и вызов на поединок. Понимаешь, да?

– Типа, наконец-то плотину прорвало? – нахмурился я.

– Думай, как хочешь.

– И как там Сергеев? Продержался? Выстоял перед угрозами?

– А Садык, в общем-то ничем и не угрожал. То есть, открыто не угрожал. Он сделал ему своего рода предложение, типа, мы же свои, Сергей Сергеевич. Помним время золотое, помним твою работу, публикации и плодотворное сотрудничество. Но и ты не забывай, мы хоть и старые, но дело своё знаем. Так что, если будешь всю инфу и публикации согласовывать с Чердынцевым, всё нормально будет. Ну, и, естественно, придётся сообщать обо всех контактах. А на самом деле – о том, что уже знаешь.

– И что ответил Сергеев? – нахмурился я.

– А от него пока никаких ответов не требовали. Игра будет вестись по правилам Садыка, он пока только обозначил свои интересы. Говорил дружелюбно и абстрактно, много улыбался, вспоминал старые времена. Правда разговор шёл в вонючей одиночке. Естественно, безо всяких намёков на туалет, душ и другие удобства, не говоря о сигаретном киоске, мини-баре и шаверме.

– Как он соотнёс Сергеева, меня и выходившие материалы? Никитос мысль подкинул?

– Они уже давно не друзья, а лютые враги, но, кажется, у Никитоса есть ещё больший враг, чем Садык. И если этому юному врагу станет плохо, это немного скрасит его существование.

Заиграла знакомая песенка, и я чуть прибавил громкость.

Pretty young girl on my mind

How I wish you to be mine

Girl, you’re no child anymore

– «Авторадио» слушаете?

– Садык не спрашивал Сергеева, кто является его поставщиком информации. Пока. И он тебя не сдал. Тоже пока. Но думаю, с Сергеева семь потов сошло. Говорил, мол, вообще не понимает, о чём речь. А Садык лукаво улыбался, кивал, типа не хочешь, так и не понимай. Если не боишься в мои объятия попасть.

Мы помолчали.

– А зачем так грубо взяли? При свидетеле, с нарушением УПК? Зачем такое демонстративное пренебрежение законом, если разговор доверительно-конфиденциальный предполагался? Типа, чтобы понял, что на закон надеяться не стоит?

– Типа, – кивнул Чердынцев. – Всё это могло бы подождать до утра, ничего ведь страшного, да? Зря я тебя разбудил, да?

– Нет-нет, хорошо, что сразу позвонили, да я и не спал ещё.

– А я и не об этом, Сергей. Я о том, что утром, уже совсем скоро, между прочим, к Сергееву снова придут. Приедут, как в старые добрые, на воронке. На рассвете. И уже никаких улыбок не будет. Улыбок не будет, воспоминаний о старине и общих идеалах. Будет жёстко. Очень жёстко. Сейчас Сергеев расслабился, перевёл дух, ничего серьёзного не произошло. Думаю, он невероятное облегчение испытал, когда вернулся домой, в привычную уютную среду. Может быть, даже приступ счастья. А утром привычный мир рухнет. Обыск, показная грубость, кирзовый сапог на горле. Он ведь немолод уже. Все мы знаем, чем он в девяностых промышлял и как на жизнь зарабатывал. Уж точно не своей неподкупностью.

Я нахмурился.

– Может, он и не скажет ничего, – пожал плечами Чердынцев. – Кто его знает.

– У него не так много информации. Кроме той, которую он использовал для публикаций. Ничего и нет больше. И уж точно никакие дела с ним не обсуждались.

– Ну, если думаешь, это для тебя не опасно…

– Садык знает, что я копаю под Ширяя, это не секрет. Я получил старые документы от Розы. Они ведь Садыка не интересовали, он практически прямым текстом мне об этом говорил. Тогда ещё, на даче.

– Хорошо. Значит, думаешь, Сергеев не сможет сболтнуть ничего такого, что повредило бы тебе и тем, кто на тебя завязан?.. Ну… хорошо. Хорошо. Только я бы не рисковал.

– В смысле?

– В том смысле, что он, в общем-то тебе не нужен. И даже наоборот, сейчас опасен. От него могут потянуться ниточки. Ты уверен, что у него ничего нельзя выведать, что навредило бы тебе? Никаких имён или информации о каких-либо действиях, или незасвеченных ранее участниках событий, о близких, о планах? Это работает, как грибница, понимаешь? Понимаешь меня? Если ты не говорил, мог сказать кто-то ещё, или он додумал, да всё что угодно.

Я посмотрел ему в глаза. Сегодня они были ледяными, а взгляд жёстким, как у человека, который признаёт только рациональные доводы, к числу которых никоим образом не относится такая чепуха, как сочувствие… Меня обдало холодом, стало неуютно, а мышь под ложечкой завозилась, сворачиваясь клубком.

Я прищурился и, ничего не говоря, открыл дверь, выскочил наружу и аккуратно её прикрыл. Тут же опустилось стекло.

– Я понимаю, – мягко сказал Чердынцев. – Ты огорчён, озадачен, раздосадован, злишься, даже, может быть, на меня. И наверняка ты сейчас размышляешь, как и куда его спрятать. Поверь, это не вариант. Вообще не вариант. А вариант, который устроил бы всех, кроме Садыка, имеется только один. И это факт. Есть и ещё один факт. Если это не сделаешь ты, придётся сделать мне. Часа два на размышление у тебя есть, но не больше. Сергей, игра, которую ты затеял, оказалась совсем недетской, но ведь и ты не маленький мальчик, да? Пора уже повзрослеть…

15. Я свободен, словно птица в небесах

Я зашёл за угол своего дома и остановился. Было темно, промозгло, зябко. Чувствовал я себя, как с похмелья. Надо было срочно выпить кофе…

Я тряхнул головой. Мысль работала, не останавливалась – шарики, как говорил Аркадий Исакович, закрутились. Или что там – ролики? Нужно было бы связаться с Михаилом, но звонить ему я не хотел, чтобы не мешать, не дёргать и не отвлекать. Ладно, Миша пусть делает, что должен, а я решил взяться за то, что сейчас было наиболее важно.

Но Михаил, будто почувствовав мой сигнал, позвонил сам.

– Всё, я вышел, успели? – спросил он уставшим голосом.

– Не знаю пока, товарищ генеральный секретарь. Надеюсь, да.

– Надеюсь, успели. Времени-то было достаточно.

– Ну да, ну да… Слушай, Миша, вот какое дело, ты пока к Сергею Сергеевичу не ходи.

– А ты выяснил что с ним? – спросил он, и голос зазвучал напряжённо.

– Выяснил. Это была типа просто беседа, и его отпустили. Он вроде дома сейчас, но… Короче, сейчас очень важно не светиться. Он теперь под колпаком и под микроскопом. Не звони ему, пожалуйста, какое-то время, не приходи, не пиши. Ничего такого. Вообще не проявляйся.

– А что… всё так серьёзно? – растерялся он. – Это он тебе сказал?

– Пока лучше перестраховаться, чтобы, в первую очередь, не навредить ему самому. И нет, рассказал мне не он. Но информация из первых рук.

– Я тебя понял, – помолчав, ответил Михаил. – Ну ладно, потом сообщай, что к чему. Как ему помочь-то?

– Сообщу, конечно. А лучшая помощь сейчас – это тишина.

– Блин… Хреново… Но я тебя понял.

Поговорив с Мишей, я сразу позвонил Кукуше. Трубка долго не бралась. Ещё бы, была глубокая ночь, и он должен был крепко спать. Нехорошо, конечно, было так его дёргать, но ничего другого не оставалось.

– Алло? – наконец сонно прохрипел он. – Племяш чё случилось?

– Извини, дядя Слава, что разбудил. Со мной всё нормально. Но нужно срочно поговорить. Вернее нужно кое-что по-быстрому провернуть.

– Сейчас, погоди… соображу… – ответил Кукуша. – Б-р-р…. Щас, я на кухню уйду…

Он замолчал, и я услышал как стукнула дверь и тихонько звякнуло стекло.

– Что случилось? – спросил он уже более осмысленно. – Сколько времени-то?

– Дядя Слава, надо срочно человека похитить.

Он откашлялся…

– Ты прикалываешься? – после долгой паузы спросил Кукуша. – Или просто с ума спрыгнул?

– Не по-настоящему, – ответил я. – Инсценировочку нужно организовать, но так, чтобы всё выглядело достоверно. Войти забрать погрузить в тачку и увезти. Желательно на чёрном минивэне. Желательно на В-классе. И чтоб потом он ушёл в сторону Новосиба.

– А человека куда?

– Человека не придумал ещё, думаю. Наверное… пока у меня что ли перекантуется. Сейчас соображу.

– И когда это надо? – отстранённо спросил Кукуша будто посчитал, что разговор со мной – это продолжение сна.

– Прямо сейчас, в ближайшие два часа.

– Ты ж не пьющий Серёга, – просипел Кукуша. – Чего ты несёшь, а?

– Такие вот обстоятельства, дядя Слава, такие обстоятельства. Поднимай Матвеича. Свистать всех наверх! Заодно, проверим боевую слаженность всех подразделений.

– Матвеича? – хмыкнул Кукуша. – Он мне все кишки вытянет. Прямо через «мужичок» вытянет и на локоть намотает.

– Других вариантов на данный момент я не вижу. Нужно спасать человека. Прям конкретно спасать. И, вот ещё, пусть Матвеич на тачку номер другой поставит. Он же сам номера чеканит в мастерской своей, сто процентов. В общем, встречаемся… Встречаемся у гаражей, там, рядом с баней. Напротив.

– Ладно, понял тебя, – недовольно ответил Кукуша и отключился.

Времени до встречи было довольно много, поэтому я решил пройтись, а заодно чуток успокоиться. По-хорошему, стоило бы конечно вернуться к Насте и всё объяснить. Нехорошо получилось. Совсем нехорошо. А если честно, не надо было к ней вообще идти сегодня. Знал же, чем нередко кончаются ужины. А ещё и с шампусиком.

Значит сам этого хотел. Может, и не осознанно, но… Блин. Влип, короче в историю. Если бы не её родители, возможно, я бы и вернулся и как-то попытался всё разрулить, чтобы она не чувствовала себя обиженной и отвергнутой.

Но сейчас этот вариант представлялся довольно экстравагантным. Я-то ладно, а вот ей, боюсь, от предков хорошенько бы влетело, завались я посреди ночи. Здрасьте, а Настю можно? Поэтому я не придумал ничего лучшего, чем просто написать сообщение.

«Настя», – написал я. – «Ты просто огонь».

Ну, да… получилось не слишком уж романтично и красноречиво. Зато в духе времени. Хотя и кринжово, конечно…. М-да…

«Настя», – перечитал я. – «Ты просто огонь». Перечитал и выругался. Хрень какая… Постоял немного и дописал: «Очень жалею, что был вынужден уйти».

Блин… получилось как-то сухо, неестественно, по-канцелярски. Стёр и написал заново: «Очень жаль, что пришлось уйти. Давай завтра…»

А что собственно «давай завтра»? Давай завтра продолжим или что? Выглядело по-прежнему тупо. Давай завтра договорим? Так вроде как мы подошли к моменту, когда разговоры уже кончились. Протупив ещё несколько минут, я всё-таки остановился на «Договорим».

В итоге получилось: «Настя ты огонь! Страшно жалею, что пришлось уйти. Давай попробуем договорить завтра».

Я перечитал и вместо того, чтобы продолжить править и переосмысливать, нажал на стрелочку. Бульк, сообщение улетело. И практически моментально возникли две галочки и тут же посинели, показывая, что сообщение моё не только доставлено, но и прочитано.

Я подождал какое-то время, глядя в экран, но ответа не получил. Хотел послать цветочек или сердечко. Но не послал. Убрал телефон, и двинул пешком в сторону Набережной.

Дойдя до дома Сергеева, обошёл его, заглянул во двор. Во всех окнах горел свет. Что-то мне подсказывало, что Сергей Сергеевич хорошенько бухал в этот момент. Или уже накачался и находился в беспамятной, но счастливой нирване. Без памяти и во сне.

Закончив осмотр, я дошёл до «Орбиты» и выпил кофе в небольшом павильончике «Подорожника». Кофе оказался дешёвым и на удивление очень даже неплохим. Мозги немного взбодрились, и я двинул к месту встречи с Кукушей и Матвеичем.

Дядя Слава был уже там, а вот Матвеича ещё не было, но это было и понятно.

– Привет, – кивнул я, усаживаясь на переднем сиденье его тачки. – Тебя жена молодая отпустила? Сковородкой по голове не дала? За ночные походы.

– Серёга, – покачал он головой, – как-то всё это неправильно.

Мы сидели в машине с выключенными фарами и работающим двигателем. Салон ещё толком не прогрелся. Было холодно и немного пахло выхлопными газами.

– Включи поджопник, – кивнул он показывая на регулятор обогрева. – И давай, рассказывай уже.

Я объяснил суть проблемы. Рассказал, что Сергеева сейчас будут конкретно прессовать, что телефон его прослушивается, что за квартирой возможно установлено наблюдение, хотя это конечно было не точно.

– Ну, посмотришь, – сказал Кукуша, – что тебе сейчас Матвеич начнёт петь.

Разумеется, Кукуша не ошибся в нашем компаньоне.

– Вы чё творите? – сразу попёр в атаку Матвеич, усевшись на заднем сиденье – Кто так делает? Вы конкретно по беспределу движуху мутите. Это чё, как понимать, в натуре? Я за два часа всё должен решить? Машину, номера и людей собрать? Вообще что ли кукуха отлетела?

– Матвеич, – покачал я головой, поворачиваясь к нему. – Минивэн у тебя свой в гараже имеется, добывать его не надо. Номера поменял и всё. А боевой дух куётся на боевых заданиях. А боевые задания далеко не всегда происходят по заранее утверждённому плану. Иногда приходится реагировать срочно. И импровизировать.

– Это что, я не понял? – разозлился он. – Это типа ты меня проверяешь, насколько я проворный, или что? Это что, учения, что ли?

– Нет, к сожалению, это никакие не учения. Это не учебная тревога. Всё на полном серьёзе. По чесноку. В общем, план будет такой. Времени нет, надо мчать прямо сейчас. Подъезжаем, я звоню в домофон. Объект меня видит и открывает дверь. Если он уже в анабиозе, значит, придётся ломануть дверь. Вы поднимаетесь, захватываете объект, с шумом и криками выносите, бросаете в микроавтобус и гоните до перевалочного пункта. Где он кстати?

– В гараже за вокзалом. Славян в курсах.

* * *

Действовать нужно было быстро и чётко. Брелок, открывающий шлагбаум, у меня имелся, мне его Миша в своё время давал. Поэтому чёрный В-класс с затемнёнными стёклами проехал во двор безо всяких препятствий. Проехал к дому и залез на тротуар, уткнувшись мордой прямо в подъездную дверь. Это было, конечно, беспрецедентной наглостью, но по-другому нам сейчас было нельзя.

Я набрал номер квартиры на домофоне.

– Кто там? – послышался пьяный голос Сергея Сергеевича.

– Это я, Сергей! – сказал я фразу, ставшую паролем.

– Ты гонишь! – ответил он. – Сергей, это я!

Он пьяно засмеялся и открыл дверь.

– Бегом, бегом, бегом, бегом! – заорал я на весь подъезд, подгоняя парней Матвеича и поправил балаклаву на лице.

Засиделись в резерве. Вот теперь пусть поработают. Они пронеслись тайфуном по лестнице, топая и даже не пытаясь оставаться незамеченными и неуслышанными. Бом! Бом! Бом! Их тяжёлые ботинки грохотали по ступеням, словно стадо слонов мчалось по подъезду. Ещё и перемежали топанье сочными словечками. Я с ними не пошёл, ждал внизу.

Дверь была открыта, как всегда. Сергеич дожидался в комнате. Но вместо меня на пороге появилась четвёрка громил с масками на лицах. Раздались восклицания, шум, хлопанье дверью. И через некоторое время снова шаги, на этот раз ещё более шумные, с выкриками и со звуками потасовки.

Дрыгающегося Сергея Сергеевича вынесли из подъезда и засунули в багажник. Туда же бросили тёплую одежду и ботинки.

– Э-а-а! – нетрезво возмущался он.

– Бегом, бегом, бегом! – снова прикрикнул я. – Дверь в квартиру захлопнули?

– Захлопнули, захлопнули! – недовольно ответил один из бойцов.

Мотор взревел, машина сдала назад, развернулась и рванула в сторону выезда. Шлагбаум послушно поднялся, повинуясь приказу брелока и микроавтобус понёсся по ночным улицам.

– Сергей Сергеевич, вы как там?

– Чё за херня⁈ – пьяно заорал он.

– Вылезайте, расскажу. Давайте, перелезайте из багажника сюда.

Он был пьяный в уматину. Перелезть не смог, зато обогатил словарный запас всей команды, упаковывая жизненную мудрость в невиданные и мудрёные словесные формы.

Проскочив железнодорожный вокзал, а затем и автовокзал, машина свернула с Кузнецкого, переехала через железнодорожный переезд и покатила дальше. А потом вдруг съехала в тёмный переулок, медленно прокралась между заснеженными кустарниками и оказалась в тупике у небольшого строительного магазина.

За магазином виднелся здоровенный гаражный бокс. Мы въехали в него и вытащили Сергеева из багажника. Он уже затих, не матерился, а смотрел на всё мутным взглядом.

– Сергей Сергеевич, вы меня слышите?

– Чё за херня, Серый? Чё ты творишь? – воскликнул он.

Микроавтобус тут же выехал и укатил дальше.

– Давайте, пересаживайтесь в эту машину, там и поговорим, – показал я на Кукушину «пятёрку».

Помог ему забраться на заднее сиденье и влез сам.

– Сергей Сергеевич, вот какое дело. Придётся вам на некоторое время скрыться с радаров.

– Ты что несёшь?

– Ну как, что я несу? Вы же сегодня с Садыковым целый день общались и всю ночь.

– А меня выпустили! – ухмыляясь, ответил он. – Выпустили!

– Это, как раз, очень хорошо.

– Я свободен, словно птица в небесах. Я свободен. Я забыл, что значит страх! – пропел он довольно стройно.

– А голос-то у вас хороший. Сейчас мы поедем ко мне домой, и вот там нужно быть максимально тихим. Никаких песен.

– К тебе домой-то зачем? У меня что, своего нет?

– Сергей Сергеевич, то, что вас выпустили – это лишь ход в игре. Для того, чтобы вы обмякли и обрадовались, и оценили, как прекрасна свобода. Только сегодня, ровно в четыре утра или в пять, самое позднее в полшестого, за вами приедет воронок.

– Куда? – пьяно воскликнул он.

– Домой. Куда ещё?

– За мной? – переспросил Сергеев и уставился на меня стеклянным взглядом.

Мы находились в гараже с тусклым освещением и в жёлтых лучах Сергеев походил на вяленую рыбу.

– За вами, за вами.

– Ты гонишь, Серый!

– Нет, к сожалению. Хотел бы я, чтобы это было моей паранойей, но информация достоверная.

– Да зачем им меня брать? Я ничего не знаю. Ни про кого ничего не скажу.

– Сегодня вы ничего не сказали, – кивнул я. – Я в курсе. И вы большой молодец. Но они будут выжимать из вас всё, абсолютно всё. Каплю за каплей. Вам сказать-то, конечно, нечего, но сидеть на нарах, не знаю… Я бы на вашем месте туда не стремился.

Он нахмурился призадумался. Сидел, немного покачиваясь. В машине густо пахло водкой.

– Надо сигарету, – сказал Сергеев.

– Сигареты нет.

– Мне курить надо! – требовательно воскликнул он.

– Сейчас раздобудем, не переживайте. Я хочу просто, чтобы вы успокоились и всё осознали, а когда мы окажемся на людном месте, вели себя очень тихо. Я вам всё объясню.

– Да я тебя не сдам! – воскликнул он. – Не ссы!

– Я забочусь не об этом. Я забочусь о вас. Я не хочу, чтобы вы оказались в камере. Вот и всё. Надолго, безо всяких адвокатов и предъявления обвинений. Хотя, что предъявить найдут. Знаете же, был бы человек, как говорится. Вам кстати даже и намекнули уже. Экстремизм и пропаганда терроризма, да?