Текст книги "Меч и посох (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

– А-а-а! – сын Бойда даже в пляс пустился. Его авторитет среди прыщавых юниоров Кабиллонума вырастет теперь до немыслимых высот.

Русло Роны коварно и переменчиво. Его знать нужно, как тело своей жены, иначе беда. Наши лодочники его знают. Они поседели на этой реке, проводя баржи между ее изгибами, мелями и островами. Острова! Островов на Роне просто тьма, и некоторые из них огромные, по несколько километров в длину. Фактически это старое русло и новое, пробившее себе дорогу через разлом в горных хребтах, что смыкаются в этом месте. На востоке от Роны – Альпы, на западе – горные плато Арвернии, которые в мое время называли Центральным массивом. Как по мне, дурацкое название для гор.

Мы предполагали, где талассийцы разобьют новый лагерь. Мы уже начинаем понимать своего врага. Километров пятнадцать от старого, от одной долины до другой, около реки. Колонны солдат минуют очередное ущелье и выйдут на простор, где они непобедимы. Окрестные холмы будут прочесаны с маниакальной страстью. Штуцерники Даго еще соберут там свою жатву, но о том, чтобы нанести серьезный урон наступающему войску, нечего и думать. Убьют и ранят человек двадцать-тридцать, а это сдвоенному легиону как слону дробина. Приемлемая погрешность на фоне ожидаемых боевых потерь.

– Выходим! – скомандовал я, и воины с гомоном погрузились в импровизированный кобуксон, одобрительно похлопывая по толстым доскам высоченных бортов. Они уже оценили наличие в них двух застрявших пуль, пущенных при испытании, и с полнейшим одобрением отнеслись к непривычной возможности повоевать с комфортом. Они уже перестали удивляться, все время ожидая, что я вытащу кролика из шляпы.

Будущий лагерь показался примерно через час пути. Солдаты легиона даже перестали копать, глядя на странную деревянную коробку, которая плывет по реке, но не делали ничего. Орудийные порты закрыты, и мы просто дрейфуем по течению, кормовым веслом уводя корабль на самый центр фарватера. Вид у нас мирный и до крайности дурацкий. А ущелье – вот оно, до него меньше километра. И там все ровно, как я люблю: тесные колонны марширующей пехоты, конница и упряжки волов, которые тащат припасы.

– Уже близко, хозяин! – крикнул амбакт, стоявший на носу.

– Коли картуз! – скомандовал я. – Прижимайся поближе, Гаро! Но смотри, не налети на мель!

– Обижаешь, молодой хозяин, – хмыкнул седой кормчий. – Я тут каждую корягу знаю.

– Открывай! – заорал я, и амбакты убрали тяжелые щиты, закрывавшие фальконеты от чужих глаз. Куда бы пальнуть? Вот марширует колонна пикинеров. К черту их! Вот скачет легкая конница. Те самые гусары с пистолетами. Пикинеры уже загомонили, увидев пушечные жерла, тычут пальцами. До берега совсем немного, метров сто.

– По коннице! Бей! – заорал я.

Фитиль коснулся затравки первого фальконета, и его жерло выплюнуло плотно уложенную в мешочек связку пуль, полетевших широким веером.

Мир как будто разорвался надвое. До выстрела и после. Звук был не громовым ударом, он был чем-то более страшным – резким, рвущим барабанные перепонки треском, который немедленно умножился на три. Из трёх раструбов одновременно вырвались огненные языки длиной в локоть и клубы едкого белого дыма, мгновенно окутавшие весь борт лодки густой, непроницаемой пеленой. Баржа дёрнулась и накренилась вправо, брошенная отдачей, а вода у её бортов вскипела белой пеной. Дым ещё не успел оторваться от борта, когда на берегу начался ад.

В пространство размером с крестьянский двор, где секунду назад толпились всадники, врезался шквал свинца. Более сотни картечин, каждая размером с крупную вишню, вылетели не веером, а единой, сметающей всё на пути стеной. Первыми погибли кони. Животные, стоявшие ближе всего к воде, просто исчезли в кровавом тумане. Одного ударило в грудь – он рухнул на передние ноги, перевернувшись и накрыв своей тушей седока. Другому несколько попавших картечин снесли голову. Туловище, брызнув фонтаном из шейных артерий, простояло ещё невероятно долгую секунду, прежде чем завалиться набок. Воздух наполнился пронзительным, почти человеческим визгом ужаса, на который способны только гибнущие лошади.

Люди не имели шансов. Картечь рвала цветастые куртки как паутину. Она почти не оставляла ран, она убивала. У одного всадника снесло половину лица, и он, брошенный на товарища, шедшего позади, прикрыл его своим телом. Другого ударило в живот, пробив насквозь. Третий, раненный в бедро, с криком схватился за ногу и увидел, что его пальцы погрузились в красную кашу, где уже не было ни кости, ни мышц.

Тех, кто стоял на краю этого ада, ранило шальными картечинами. Одна ударила в руку, отшвырнув в пыль оторванную кисть. Другая впилась в плечо, заставив человека завизжать тонко, по-бабьи. Но главным оружием здесь был не свинец, а начавшаяся паника.

Выжившие кони, ослеплённые ужасом и болью, понесли. Они бросались друг на друга, сбрасывая седоков, топча раненых, не разбирая пути. Один жеребец с торчащим из окровавленного бока обломком ребра понёсся в сторону леса, волоча за стременем бездыханное тело.

Тишина, которая наступила через десять секунд, оказалась громче самого залпа. Она была заполнена стенаниями, хрипами, судорожным топотом копыт убегающих фессалийцев, и тем тяжёлым, влажным звуком, который издаёт человек, пытающийся вдохнуть, когда у него пробиты лёгкие.

На берегу осталось лежать больше полусотни всадников. Одни – мёртвые куски мяса в пестрой тряпке. Другие – ещё живые, но уже обречённые, корчившиеся в пыли, окрашивающейся в тёмно-багровый цвет. Воздух пах пороховой гарью, развороченными внутренностями и жутким привкусом страха. Дым над баржей медленно рассеялся, уносимый лёгким ветерком вверх по течению. За бортовыми щитами послышался сухой, деловой звук – это стальной прут прочищал затравочные отверстия.

– Ну, хозяин, – прокашлялся Бойд. – Ты скажи, какому богу жертвы приносишь. Мы ему тоже приносить будем. Твой бог силен!

– Создателю жертвы приношу, – повернулся я к людям, смотревшим на меня со священным ужасом. – Чего встали? Стволы баним, остужаем и заряжаем снова! Орудийные порты закрыть! Вы что думали, все закончилось? Нет, самое веселое только впереди.

Частая дробь из пуль и арбалетных болтов, усеявших левый борт, поселил вот мне грустную мысль, что эффекта неожиданности мы лишились. Может, на пару километров ниже еще не разобрались, что к чему.

– Парус поднять! Все на весла! – заорал я, а потом увидел баржу с грузом, которая шла вверх по течению. – Носовая пушка! Отставить картечь! Ядро заряжай!

Б-бах!

Канониры от бога умудрились не промазать с двадцати метров, и баржа начала хватать воду пробоиной, понемногу кренясь на левый бок. Матросы бегали, размахивали руками и даже пытались затыкать пробоину чем попало. Но получалось у них плохо.

– Быков перебейте, – скомандовал я, и услышал протяжный стон. Для кельта мерилом цены всего был скот. Убийство этих огромных, сильных и красивых животных стало для них кощунством, насмешкой над всем, что было им дорого. Но мужики все понимали не хуже меня. Сухо защелкали выстрелы, и быки с хриплым ревом завалились набок.

Наша баржа, которую вывели на саму стремнину, да еще и под парусом и веслами, летела стрелой. Если так можно было сказать про коробку для торта, ставшую в этих водах единственным боевым кораблем. Хочешь, крейсером ее назови, а хочешь – броненосцем. Все равно конкурентов нет.

– Пятеро стрелков! – заорал я. – На левый борт! Если увидите гонца, бейте сразу!

– А как понять, что это гонец, хозяин? – спросили меня.

– Все, кто на юг скачет – гонцы, – пояснил я, и стрелки устроились у левого борта, выискивая того, кто рискнет предупредить солдат, идущих выше по течению.

Наша задумка удалась. В паре километров от этого места пехота еще не понимала, что происходит, и шла плотными колоннами, с множеством мулов и ослов, везущих на спинах воинскую снасть. Солдаты шли в полной боевой готовности, в кирасах и шлемах, а значит, и урон будет не так велик. Кираса выдержит удар свинцовой картечи, если стрелять с сотни метров.

– К берегу правь, – скомандовал я. – Сможешь?

– Попробую, – поморщился кормчий. – Место не очень, хозяин. Осадка у нас высокая, но можем сесть.

– Надо пробовать, – велел я. – Шагов на сорок к берегу подойди. Издалека бить – только порох тратить. А у нас его негусто.

Баржа лениво повернула к берегу, делая пологую дугу, а канониры уже приготовились к выстрелу, раздув фитили. Сейчас, через несколько секунд амбакты откинут деревянные щиты, и в толпу ничего не подозревающих людей полетит жуткий веер, несущий беспощадную смерть.

Агис и Неф шагали по берегу реки, продолжая тянущийся уже не первую неделю спор. Новая молитва, обретенная царевичем Гектором, не давала им обоим покоя. Критянин Тойо, на которого умные разговоры наводили одну лишь скуку, глазел по сторонам, со страхом поглядывая вправо, туда, где прямо к берегу подступает проклятый лес. Как ни прочесывай здешние горы, а все равно какая-нибудь белоголовая сволочь оттуда пальнет. Или стрелу пустит, или сбросит на голову камень.

– Пушки палят, – вытянул шею Тойо и ткнул рукой вперед. – Там? Слышите?

– Опять аллоброгов учат, – хохотнул шедший рядом с ним стрелок. – Варвары, они же дурные, как трухлявый пень.

– Эх, Неф, – сказал Агис, – Маат – она не только в книгах жрецов. Маат – это когда утром пайку хлеба поровну делят, а не хапает ее самый шустрый. Порядок, одним словом.

– Да что ты мне про какие-то пайки говоришь! – возразил египтянин. – Твой порядок – это когда десятник ночью храпит, как носорог, а ты помалкиваешь. Маат – это божественное равновесие. Она есть стержень, вокруг которого вращается мир.

– А по мне порядок, – ответил Агис, – это солдатский строй. Если бы каждый шёл, как его левая нога хочет, давно бы нас всех фригийцы и арамеи передавили, как сусликов. Маат – это когда мы в строю дышим в затылок друг другу. Вот и весь секрет.

– Ты слишком просто говоришь о сложном, достойный Агис, – поморщился Неф. – Но я докажу твою неправоту. Маат – это тебе не чечевичную похлебку поровну поделить. Это вселенская справедливость, которая уравнивает зло и добро.

– Слышь, умник, – повернулся к египтянину Тойо. – Столб дыма впереди. Враг там. И всадник к нам скачет. Чего твои египетские боги об этом говорят?

Неф недоуменно посмотрел на него, сбившись с мысли, бросил взгляд в сторону, где плыл какой-то чудной корабль, а потом истошно заорал.

– Кельты! Баржа слева! Картечь! Ложи-и-и-сь!

Третья сотня, к коей имели честь принадлежать Агис, Неф и Тойо, услышала этот вопль и упала на брюхо, стараясь вжаться в землю. Кто-то увидел, как высунулись наружу жерла пушек, а кто-то просто сделал, как все. Свинцовый дождь пролетел над их головами, обдав солдат ужасом смерти, и скосил самых нерасторопных, что шли позади. Картечина царапнула по стальной пластине кирасы, и Агис вознес молитву Серапису. Шел бы, как обычно, конец бы ему настал. А так пуля проскрежетала по железу и улетела куда-то, не причинив никому вреда.

– Мои египетские боги, говорят так, – Неф повернул чумазое лицо в сторону арбалетчика и спокойно продолжил. – Если видишь корабль, плывущий оттуда, где есть враг, и он укрыт от выстрелов со всех сторон, то это враг и есть.

– Как ты догадался, что надо лечь? – спросил Тойо, отплевываясь от земли, набившейся в рот.

– Три дымка от фитиля, – невозмутимо пояснил Неф, который вел себя так, словно сидел у костра с горшком гороховой каши. – Не надо быть жрецом богов, юный Тойо, чтобы понять простую вещь: их слишком мало для стрелков с хейропирами. А вот для трех пушчонок в самый раз. Я же говорил, с нами воюет умный человек. Он куда умнее, чем дикари аллоброги.

– Он эдуй, – подтвердил Агис. – Он гимнасий закончил. И его отец – великий колдун.

– Это многое объясняет, достойнейший Агис, – согласился Неф. – Я предлагаю пока не вставать. Подозреваю, что они захотят сделать еще один выстрел. А еще я предлагаю отползти в сторону во-он тех кустов.

– Они на мель сели! – раздался восторженный вопль. – На куски порежем эту сволочь!

Глава 12

– Штуцера готовь! – заорал я.

Зря я не послушал кормчего. Ну а с другой стороны, какой смысл бить с середины реки по пехоте, закованной в доспех. Абсурд, напрасный расход пороха. А ведь я еще не видел тяжелой конницы. Она сидит в глубоком тылу, и ее берегут, как зеницу ока. Она пойдет на север только тогда, когда в ней появится нужда. Жаль. Я бы дал залп по воинской элите Автократории.

Мы застряли в сорока шагах от берега, поймав дном то ли случайную мель, то ли зацепившись за притопленное дерево. Обидно до слез. Столкнуть баржу, наверное, можно, да только нас перебьют как цыплят, едва мы высунем нос наружу. По доскам бортов вовсю забарабанили пули. Очень неприятное ощущение, хотя и знаешь, что не должно пробить. Так и хочется лечь на дно и закрыть голову руками.

– Открываем порты, – скомандовал я. – Не высовываемся. Бьем наверняка.

Толстые деревянные щиты отодвинули, и внутрь тут же влетело несколько арбалетных болтов. Они только этого и ждали. Я выглянул наружу. Да, залпом орудий мы скосили два-три десятка солдат, но многие успели упасть на землю и теперь уползали подальше от берега, понимая, что толку от них немного. Несколько десятков арбалетчиков и стрелков встали полукругом и палят, не давая нам поднять головы. С такого расстояния даже из фитильной аркебузы можно бить вполне прицельно.

– Бойд! – крикнул я, снимая арбалетчика, который встал напротив корабля и слал в мою сторону один болт за другим. – Правый борт разбирайте! Спускайте лодку на воду.

– Хозяин! – крикнули с кормы. – Костер разводят в двух сотнях шагов. Думаю, горшками с углем забросают.

– Сейчас… сейчас… – я осторожно выглянул наружу.

Да, вижу огонь, и нам до него из фальконета не достать. Попробую из штуцера. Я выставил планку, прицелился и нажал на спусковой крючок. Есть! Воющую фигуру в кирасе бросило в костер, и теперь несчастный катался по земле, пытаясь сбить тлеющее пламя. Нелегко ему это делать с пулей в ноге. Впрочем, все это зря. Костерок зажгли на сотню шагов дальше, за кустами. Теперь я огня вообще не вижу, только дым.

– Три пушки из четырех снимаем! – крикнул я. – Грузите в лодку!

Два дюжих мужика с кряхтением подняли фальконет, вытащили его из гнезда и тут же уронили. Один из амбактов упал со стрелой в груди. Бойд, витиевато выругавшись, снял арбалетчика выстрелом в лицо. Фальконет подхватили и погрузили в лодку. За ним пошел второй, а потом третий.

– Сколько пороха осталось? – повернулся и ответил сам себе. – Неполный бочонок.

Я думал недолго. Торчать здесь смысла нет. Вот-вот подкатят пушку и расстреляют нас прямой наводкой. Нужно рвать когти.

– Гиссула остается со мной, – скомандовал я, – остальные уходят.

Наиболее толковый из моих амбактов кивнул и сел перезаряжать наши штуцера. Остальные стояли и молча хмурились. Никто никуда уходить не спешил.

– Мы не пойдем, хозяин, – ответил за всех Бойд. – Если ты погибнешь, позор нам и нашим предкам. После такого только в петлю лезть.

– Я не погибну, – ответил я. – Я Создателю помолился. Он сказал, не сегодня. На тот берег плывите, мы скоро. Вас только прикроем.

– Ну, раз Создатель так сказал… – нерешительно протянул Бойд и кивнул остальным. Они погрузились в лодку, спрятавшуюся за правым бортом корабля.

– Пошли! – крикнул я им и отвернулся. Я навел фальконет на редкую цепочку стрелков, а потом пробурчал себе под нос. – Я ухожу, ухожу красиво!

Бах-х! Свинцовый дождь смахнул с берега двух человек, а остальные открыли ураганный огонь, не давая нам перезарядиться. Мы кое-как задвинули на место щит, оставив щелочку, куда можно было просунуть ствол штуцера. Есть! Еще один стрелок выронил хейропир и упал, взмахнув руками.

– Дороги, кварталы… – пел я всплывшую из глубин памяти песенку и водил по сторонам прицелом, пока Гиссула перезаряжал пушчонку. Какой-то арбалетчик встал на колено, чтобы послать болт в спину удаляющимся с немыслимой скоростью лодке. Парни гребли как никогда в жизни. Выстрел! Арбалетчик упал, а тут и фальконет подоспел.

– Готово, хозяин, – произнес слуга.

– Я ухожу, ухожу красиво, – мурлыкал я, поглядывая в щель. Ага! Вон там, метрах в двухстах собралась кучка солдат. То ли новые подошли, то ли старые строятся.

– Хозяин! – предупредительно крикнул амбакт. – Пушку наводят!

Ага, так вот, что это за кучка собиралась. Теперь и я вижу. Пушку подкатили. Я навел фальконет в ту сторону и выстрелил. Черта с два. Картечь пропахала землю впустую. Не попал я, надо было выше брать.

– Уходи, – сказал я. – Сейчас!

Биссула сбросил на воду деревянный щит, уложил на него штуцера и прыгнул за борт. А я в последний раз заряжал фальконет, чтобы прикрыть свой отход.

– Вот тебе сегодня не повезло! – сказал я одному из арбалетчиков. Впрочем, сначала он меня не услышал, а потом его смело выстрелом.

– Я ухожу, ухожу красиво! – бухтел я, ощущая, как сердце провалилось куда-то в пятки. Совсем рядом с бортом ударило ядро, расплескав речную гладь. – Та-ак! Пара минут у нас есть.

Я пинком опрокинул полупустой бочонок с порохом, отправив его в путешествие от кромы до носа, и нырнул щучкой в воду, догоняя своего слугу. Гиссула уже плыл, толкая перед собой щит с оружием, пулями и кое-какими вещами. Я не помню, был ли у меня в прошлой жизни разряд по плаванию, но если его и не было, то сегодня я точно выполнил какой-нибудь первый юношеский вольным стилем. Сначала я нырнул, скрывшись из глаз арбалетчиков на минуту с лишним, а потом выскочил из воды и замахал руками, как взбесившаяся мельница. И, как выяснилось, не зря, потому что сзади раздался глухой гул и треск горящего дерева. Оборачиваться мне почему-то не захотелось. Если стрелки Талассии хоть чуть-чуть похожи на ее канониров, мне до берега не доплыть. С этой жизнеутверждающей мыслью я нырнул еще раз, сбивая арбалетчикам прицел. Из хейропира на таком расстоянии в меня могли попасть только случайно.

– Гиссула где? – спросил я амбактов, вылезая из воды и отфыркиваясь, как тюлень.

– Вон! – Бойд показал на реку.

Я повернул голову и увидел, как жарким костром полыхает отцовский корабль, который поймал-таки ядро. Гиссула плыл посередине реки, так и не бросив импровизированный плот. Его правую руку накрепко прибил к доскам арбалетный болт, а еще два торчали из его спины. Арбалетчики Талассии не зря ели свой хлеб.

Назад мы возвращались верхом. Отряд амбактов шел по правому берегу, сопровождая нас до самого конца. Они и вели наших лошадей. Как ни крути, а у нас осталось всего два укрепления. Первое – это ущелье километрах в пяти южнее Виенны. То самое, что мы перекрыли валом. По сути, это еще одна крепость, только земляная. Пушки против таких укреплений бесполезны, картечь тоже. Только лобовой штурм, в котором мы с легионерами будем на равных. Меч на меч, копье на копье. Туда подойдут и эдуи, и арверны. Сто метров вала, перед которым выкопан ров. Земля вперемешку с камнями в центре. Слева – лесистый холм, на котором устроена непроходимая засека, справа – река, где почти у самого берега начинаются омуты, а течение бурное. Это будет весело. Не все, правда, до конца этого веселья доживут.

Крепость Виенны – это наше второе укрепление на этом участке пути. Сразу за крепостью раскинулась целая цепь холмов, между которым текут речушки. А вот уже за холмами начинается равнина, от которой рукой подать и до горных пастбищ Арвернии, и до бескрайних полей Эдуйи. И там, на родных просторах, мне уже будет нечего противопоставить коннице и артиллерии Талассии. В прямом бою мы поляжем все.

* * *

Клеон читал письмо от матери и хохотал до слез. Даже очередная выходка Бренна его уже не так печалила, как час назад. Мама написала письмо сухо, указав только общеизвестные факты. Не придерется никто, даже если письмо и читали. А его, скорее всего, читали. Сначала оно ведь в массилийскую голубятню пришло к верным людям, а потом его вручили легионному гонцу, который по эстафете передал его дальше. Матушка вела себя крайне осторожно. Вместо совета она напомнила ему небольшую, совершенно безобидную притчу из поучений Энея Сераписа.

– Нет, его точно читали, – хмыкнул Клеон. – Ай да папа. Ай да сукин сын. Всех умыл! И братца Гектора с его премудрой мамашей в особенности. Невесту отнять! Надо же было такое придумать. Они его уже похоронили, земли и должности поделили, всех неугодных в ссылку отправили. А он карнавал прервал на пару дней, девок своих по комнатам разогнал, а потом показал, кто тут настоящий ванакс.

Клеон с наслаждением перечитал письмо, отмечая особенно удачные пассажи, а потом погрузился в задумчивость.

Итак, – размышлял он. – Что она мне посоветовала? Остановиться, не лезть далеко. Взять все, что можно, а не все, что хочется. Не жалеть ничего, в средствах не стесняться. Убивать, покупать и продавать, но не допустить поражения или того, что могут счесть таковым. Получить крошечную победу до прихода Гектора с войском, чтобы подтвердить свой пост префекта. Да-а… Задачка.

– Господин, – слуга просунул голову в шатер. – Вы приказали коня седлать. Так он готов, конь-то. И господа трибуны собраны. Вас ждут.

– Иду, – упруго вскочил Клеон.

Немалый отряд конницы и пять трибунов из двадцати двинулись на север. Туда, где кельты возвели свое укрепление. Узкое ущелье перегорожено поперек высоким земляным валом и рвом. И обойти его по горам не представляется возможным. Обескровленные аллоброги только этого и ждут. Трибуны хмуро молчали, разглядывая вал, а Клеон наклонился и тронул пепелище дома, еще недавно стоявшего на этом месте. Трибуны переглянулись. Не каждый из них с седла ладонью до земли достанет

– Предложения? – бросил Клеон.

– В лоб идти, господин, – выдавил из себя трибун первой когорты. – Делать лестницы и идти. Как на крепостную стену. Пушки нам не помогут. Ими земляной вал не разбить. Разве что картечью причешем немного. Но брать придется так, господин.

– Много солдат положим, – с каменным лицом возразил Клеон.

– Они солдаты, господин, – ответил тот, глядя прямо в глаза.

– Плохо, благородные, – Клеон повернул коня к лагерю. Он уже увидел все, что хотел. – Не бережете вы воинов государя вашего. То на марше вас бьют, то здесь предлагаете в лоб ударить. А они за свою страну двадцать лет кровь проливали. Менипп!

– Я, господин, – трибун фессалийцев выехал вперед.

– Пепелище еще теплое, – показал Клеон на руины. – Бери три сотни и скачи за ними. Мужиков убей, баб и детей гони сюда. Чем больше, тем лучше.

– Слушаюсь, господин! – не меняясь в лице, ответил Менипп.

– Ну ты смотри, – трибун первой когорты шепнул на ухо товарищу из второй. – А ты хотел его мордой в лужу ткнуть. Он ведь сам догадался. Уже к вечеру об этом весь лагерь узнает. Если вал без большой крови возьмем, солдатня его на руках носить будет.

– Да, – хмыкнул тот. – Он неплох. Первогодками нас выставил. Но на то, брат-воин, он и сын ванакса. Мне не стыдно рядом с такой особой немного побыть дураком. Говорят, это даже для карьеры полезно.

Толпу баб и детей пригнали к вечеру следующего дня. Они не ждали такого, а потому не успели дойти до гор. Всадники фессалийцы окружили их, перестреляли особо буйных мужиков, которых, впрочем, было здесь немного, а остальным приказали возвращаться назад, к руинам собственных домов. Маленьких детей отвели в загородку из плетня, а подросткам и их матерям вручили кирки, лопаты и корзины для земли. Перепуганные люди не спорили. Они просто начали делать то, что им приказали.

* * *

Клеон шагал по лагерю, кивками отвечая на радостные приветствия солдат. Здесь его уважали и любили, он это чувствовал. Еще бы. Он уже провел торжественное заседание трибунала, и причем с полнейшим успехом. Что может поднять боевой дух в легионе больше, чем созерцание виселицы и проворовавшегося интенданта, который болтается в петле. Да любой солдат месячное жалование отдаст, чтобы такое зрелище увидеть. А тут его им совершенно бесплатно показали.

Насыпь росла на глазах. Солдаты, матерясь, копали каменистую землю, а бабы аллоброгов таскали корзины на глазах у своих мужей и родни. В них никто не стрелял, а потому насыпь уже к вечеру следующего дня поднялась до колен, еще через день – до пояса, и с каждым закатом становилась все выше и выше.

– Все идет по плану, – гнусаво пропел Клеон и осекся поморщившись. Эту песенку он слышал от Бренна, и она прилипла к нему так, что не оторвать. Странные у этих варваров мелодии, но очень завлекательные. Ничего подобного Клеон никогда не слышал.

Здесь солдаты ванакса устраивались основательно, рассчитывая просидеть не один день и не два. Лагерь жил своей повседневной жизнью. Кто-то тащил хворост для печей, кто-то молол зерно, а кто-то уже варил кашу или похлебку. Солдат кормит себя сам. Он может из пайки зерна хлеб испечь, может похлебку из него сварить, а может это зерно сырым слопать. Задача казны ему провиант вовремя выдать, а что он с ним сделает, никого уже не волнует. Тут не портовая харчевня, поваров нет.

Клеон даже поежился, осознавая, какое огромное хозяйство досталось ему вместе с легионом. И ему хватает ума не лезть в его работу. Иначе что делать с кузнями, шорными мастерскими, складами провианта и оружия, полевой лечебницей и организацией выпаса коней, ослов, мулов и оставшихся в живых быков? Вьючного скота кельты истребили какое-то немыслимое количество. Дело уже дошло до того, что последние баржи солдаты сами тянули вместо быков. Пушки у кельтов! Неслыханная напасть, неведомая до сих пор. Мама в первом письме намекнула, что эдуев вооружила ванасса. И устроила она это исключительно для того, чтобы Клеон обделался, а Гектор с восточными легионами его спас. Вот ведь сволочи!

– Баржу тащат! – заорали воины, и Клеон с мальчишечьим любопытством побежал к берегу. Ему интересно было, что привезли. Порох привезли. Смоляные бока дубовых бочонков надежно укрыты деревянным коробом. Туда ни пуле не попасть, ни факелу. На крыше скучают лучшие арбалетчики, которые нашпигуют болтами расчет пушки, если варвары ее выкатят на берег. Тут ведь рукой подать.

Рона в этих местах узка, шагов в двести-двести пятьдесят. Редко где больше. И прямо напротив лагеря русло делает крутой изгиб, петлей обходя возвышенность. Место это для провода судов сложнейшее. За немалые деньги в Массилии кормчего наняли, который знает здешние мели. Без него груженая баржа на стремнине может и вовсе перевернуться, или налететь на подводную скалу, коих тут без числа. Встречное течение очень сильно, а фарватер узкий(1).

Клеон смотрел на солдат, с руганью тянувших баржу через тот самый злосчастный изгиб. Четверка быков в таком месте не справлялась, а потому животных выпрягли, а за канат взялись люди. Целая полусотня.

– Чудо просто, что вообще смогли баржу провести, – сам себе признался Клеон. – Проклятые места! Посуху опасно, по воде опасно! Да и нечем такой груз посуху тащить. Быков почти не осталось. Кельты всех перебили. Охрана такая у простой баржи, как будто его величество ванакса везут. Тьфу!

А огромная, плоская, словно корыто посудина уже входила в поворот. Самое сложное место, где течение особенно сильно, а фарватер очень узок. Раньше, до войны, здесь много кораблей плавало. И никогда в этом месте не проходило два корабля сразу. Строго по одному. Сначала пропускали тех, кто против течения плывет, а потом шли остальные. Так кормчий рассказывал.

Бах-х!

На той стороне реки раздался выстрел, и один из воинов, тянувших канат, с воплем упал, схватившись за ногу. Остальные тут же кинулись врассыпную или рухнули на землю, бросив бечеву. Самые нерасторопные не выдержали толчка ставшего невыносимо тяжелым корабля и тоже упали. Их протащило по берегу, а потом канат коварной змеей уполз в воду и скрылся. Никто его хватать не стал. Как стреляют кельты, все уже знают. Даже солдату неохота умирать. И вроде бы ничего особенного, такое уже много раз было, да только баржу, потерявшую управление, понесло назад, развернуло стремниной, сбросив с крыши большую часть скучавших там стрелков. Кое-кто из них и вовсе свалился в воду.

– Да как! – возопил Клеон. – Да кто смог так рассчитать! Проклятье! Проклятье!

Он бессильно смотрел, как баржу потянуло течением назад и бросило на мель у вражеского берега. Смотрел, как выскочившие на берег лучники перебили оставшийся экипаж, а потом перехватили канат. И как из ближайших кустов с ревом вылетело добрых две сотни полуголых кельтов, схватили злосчастную веревку и потянули к берегу баржу. Это было совсем нетрудно. Течение и так несло ее прямо туда, уж слишком крут поворот. Кельты добили тех из экипажа, кто умудрился не улететь в воду после толчка, и начали выносить порох.

– Да как же это! – шептал Клеон, а потом заорал. – Стреляйте! Пушки тащите!

Но было уже поздно. Могучие полуголые мужики хватали в охапку бочонки весом в талант и со всех ног бежали в сторону леса. Если быть точным, они скрывались в зарослях, сделав несколько шагов. Поросшие лесом холмы подступают в этом месте вплотную к воде. Потому-то и нет дороги по западному берегу Роны. Там есть тропы, ведущие в горы, но нет ни одной тропы, идущей вдоль берега.

– Мы не успеем, – шептал Клеон. – Мы не успеем. Да провалитесь вы пропадом, проклятые дикари! Кто надоумил вас так вести войну? Неужели сам Сет?

Солдаты, собравшиеся на берегу, оживленно гомонили, оценивая работу врага даже с некоторым уважением. Все отошли подальше, и только Клеон остался стоять там, где стоял. А на той стороне реки этим же самым зрелищем наслаждались кельты. Отряд знатных всадников в богатых плащах, с золотыми ожерельями на шее вальяжно выехал откуда-то из-за холмов и остановился напротив, без стеснения тыча пальцами.

– А это кто? – прошептал Клеон. – Глазам своим не верю! Акко? Нертомарос?

Узнать здоровяка было несложно. Уж больно одноклассник приметен. Огненная шевелюра, собранная в хвост на макушке, увеличивала его и без того немалый рост. Нертомарос, даже сидя на коне, возвышался над остальными на полголовы.

Он их узнал, а они его нет. Клеон не носит ярких одежд. Он уже по достоинству оценил меткость варваров. Он не станет испытывать удачу.

– Где же Бренн? – шептал Клеон пересохшими губами. – Где ты, сволочь! Я же знаю, что это ты… Ну конечно!

Лютый враг, держа в руке штуцер, шел к своим друзьям, а они с ревом хлопали его по плечу. Бренн повернулся к берегу и помахал рукой, каким-то образом разглядев Клеона в толпе. Царевич вошел в воду по колено, не отрывая глаз от того, с кем три года делил комнату, и медленно провел ребром ладони по горлу. Бренн ответил странно. Царевич не понял его жеста, он поставил его в тупик.