Текст книги "Меч и посох (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

– Добро, – протянул я руку. – У тебя сестра незамужняя имеется?

– Две, – заинтересованно посмотрел на меня Атис. – Тебя же Эпона убьет.

– Я не себе, – ответил я и показал на Нертомароса, который любовался величавым течением реки, зажатой между меловых гор, запивая это великолепие прямо из горлышка кувшина.

– Чего??? – Нерт понял мой намек сразу и даже поперхнулся, выдав целую тучу рубиновых брызг.

– Для общего дела пострадать придется, – сказал я, и он ушел в раздумья. Отец его давно хочет женить, но Нерт все упирается.

– Ну, раз для общего дела… – промямлил он. – Надо с батюшкой поговорить.

– С вас от каждого рода по две девки, – сказал я. – И с нас столько же. Договор перед богами заключим, перемешаем кровь.

– Серьезно вы взялись, – хмыкнул Акко. – Только не говори, что ты и арвернам тоже самое предложишь. Тебя же тесть зарежет.

– Увидим, – ответил я. – Мы отсюда прямо к нему едем.

Три пары глаз посмотрели на меня с недоумением и опаской. Тут все знали, что Синорикс одобрил наш брак, но знали также, что меньшей сволочью он от этого не стал. Нертомарос вдруг одобрительно хлопнул меня по плечу и гулко захохотал. Эта поездка ему начинала нравиться. Она щекотала нервы не хуже кабаньей охоты. Разница только в том, что кабан – зверь милосердный, и убивает относительно быстро.

* * *

Герговия – город большой, не меньше Бибракты. И он многолюден. Тысяч шесть-семь, не меньше. Крутое плато с обрывистыми склонами делает его совершенно неприступным с трех сторон, а единственная дорога перекрыта толстым деревянным частоколом. Могучее укрепление, которое разлетится в щепки при первом же артиллерийском залпе.

Мы втроем стояли перед синклитом арвернов, изрядно поредевшим после недавней войны. На месте погибших отцов-воинов сидели мальчишки с цыплячьими шейками, смотревшие на нас с плохо скрываемой ненавистью. Недавний мир не заглушил голоса мести.

– Благородный Синорикс, – я вышел вперед, – отец моей жены и дед моей дочери. Позволь преподнести тебе дар.

– Дозволяю, – тесть грузно поднялся и посмотрел на меня без особенной приязни, но и без той лютой злости, которую излучал при нашей последней встрече.

Я вытащил на свет божий один из кинжалов, украденных у Деметрия, и горделиво показал его всему честному люду. Всеобщий вздох стал мне наградой. А когда я вытащил кинжал из ножен и продемонстрировал змеистые узоры индийского булата, по залу пронесся тягучий завистливый стон. Тут такого ни у кого не было и быть не могло. И даже цена такого клинка в наших землях измеряется в табунах коней. Потому что коней у нас много, а таких ножей ни у кого нет. На нем одних камней столько, что три деревни хватит купить. Синорикс растерянно смотрит на кинжал и не смеет протянуть руки. Наши мастера делают великолепные вещи, но изумруды у нас безумно дороги, и опалы тоже. А сталь вутц почитается здесь за немыслимую редкость, ценимую куда выше, чем золото.

– Мой воистину дорогой зять, – Синорикс невольно дал петуха, но прокашлялся и продолжил привычным густым басом. – Я принимаю твой дар. И я не гневаюсь на тебя за то, что ты взял за себя мою дочь против моей воли. Это было предрешено богами.

– А я прошу у тебя прощения за дерзость, благородный Синорикс, – поклонился я. – И я обещаю при всех присутствующих людях народа Арвернии, что мой первенец будет носить твое имя. Для меня это честь.

Все! Дело сделано. Убраны все причины для вражды. Реноме Синорикса восстановлено, а знать арвернов начинает воспринимать меня всерьез. Раз я могу дарить подобные подарки, то мои слова совершенно точно весомы. И я повторил свое предложение.

– Благородные всадники, – сказал я. – Народ эдуев предлагает вам священный союз. Мы готовы собрать единый синклит, где вергобретом по очереди будут становиться лучшие люди наших народов. Никто из нас не получит первенства. И никто не получит единоличной власти. Ваша свобода ущемлена не будет. Мы даем вам по девушке от каждого знатного рода и просим у вас того же. Аллоброги тоже дадут своих дочерей. Мы станем кровной родней. Так, как стали ей благородный Синорикс и я.

– А на войне как будем поступать? – спросил кто-то.

– Как и всегда, – ответил я. – Мы выберем рикса, а после войны он сложит с себя полномочия. Он не станет царем, если ты, благородный, думаешь об этом.

– Мысль неплохая, – Синорикс подергал себя за длинный седоватый ус. – Да сильнее нас во всей Кельтике никого не будет. Мы всех за горло возьмем.

– Возьмем, благородный Синорикс, – сказал я. – Непременно возьмем. Но потом. А сейчас нам бы от десяти тысяч талассийцев с пушками отбиться. Мы с вами воевали сотней ружей. В легионе их будет полтысячи. И арбалетов столько же.

– Тысяча стрелков, – зашелестело по залу. – Тысяча…

Страх. Я чувствую липкий страх, который густым облаком повис в комнате, и который они никогда не покажут. Всадники уже понимают, чем это им грозит, ведь они потеряли многих. Если конница арвернов пойдет в лоб на войско Талассии, она перестанет существовать в первом же бою. А потом пехоту истреплют залпами картечи и сметут копейным ударом закованных в сталь гетайров. Здесь это понимают все.

– Что говорят боги твоему отцу? – спросил меня Синорикс. – Будут ли они благосклонны к нам в этой войне?

– Будут, – уверенно ответил я. – Если только ни один из вас не побежит договариваться с врагом. А если побежит, то не будут. Боги не любят предателей. И еще они говорят: благородная война нас не спасет, она нас погубит. Мы будем вести плохую войну, подлую и нечестную. И только так победим. Это не я сказал. Так говорят бессмертные. Сам Создатель так говорит. Только на него мы уповаем, на отца всего сущего.

– Голосуем, – прогудел Синорикс. – Единогласно. Если никто не станет покушаться на нашу свободу, то мы согласны. Мы войдем в этот союз, Бренн, на время войны. А там видно будет. Готовьте своих девок, а мы приготовим своих. И пусть Луг и Росмерта станут свидетелями, нам не будет стыдно за приданое, которое мы дадим за ваших женщин. А… а что за Создатель такой?

Кстати, – подумал вдруг я. – А где же Вотрикс? Жив ли он? Жив! Он сидит в углу и сверлит меня ненавидящим взглядом. Он тоже потерял отца, и он не произнес за весь вечер ни единого слова. Проблема…

1 Римский Лугдунум был основан в месте, которое считалось условно нейтральным. Земли там были не слишком хорошими для ведения хозяйства, потому что пойма постоянно затапливалась. В этом месте пересекались торговые коридоры север-юг и запад-восток, что и привело впоследствии Лион к процветанию. Поскольку оно находилось на стыке владений эдуев, аллоброгов и арвернов, никто из них не рискнул его захватить. Монопольный контроль над этой точкой непременно привел бы к большой войне, а ее нейтральный статус устраивал всех.

2 Виенна – совр. Вьенн, главный город племени аллоброгов. Он прикрывал западную и южную границу племени. Восточную границу прикрывала Генава, совр. Женева, которая стоит в том месте, где Рона вытекает из Женевского озера. Таким образом, аллоброги контролировали значительную часть течения Роны от самого истока, а эдуи – течение ее главного притока Соны.

3 Здесь идет речь об ущелье Донзер, которое является границей средиземноморского климата в долине Роны. Таким образом, Донзер долгое время был северной точкой, где произрастали оливковые рощи. Протяженность ущелья около 3 км, ширина – несколько сотен метров. Во все времена там стояли укрепления, защищавшие этот стратегический путь. Так выглядит ущелье Донзер сейчас.

4 Будущая римская дорога Виа Агриппа проходила именно по левому, восточному берегу Роны. Там, где и стояла Виенна. Западный берег был гористым и крайне неудобным для использования тягловой силы. Левый же берег был более пологим, и скалы походят к реке лишь в некоторых местах, где имеется возможность выкопать ров. В десяти километрах к югу от Вьенна, около г. Кондрьё река Рона образует изгибы. В этом месте очень сложная навигация. Пройти его без лоцмана практически невозможно. Расстояние между ущельем Донзер и этим местом – около 120 км. Римляне Цезаря безболезненно прошли здесь только потому, что аллоброги к моменту Галльского похода уже были покорены, а следующие за ними эдуи считались союзниками римского народа.

Глава 5

Хваленый жрец Сефланса оказался унылым длинноносым мужичком лет тридцати с небольшим, тщедушным, с близко посаженными глазами. Звали его Цеви, и он плотно сидел под каблуком у своей жены, дородной бабы, родившей ему ватагу темноволосых детишек, выделявшихся на наших улицах подобно розовым пони. Все остальные дети тут были или белоголовые, или рыжие. Жену свою бывший служитель бога любил до обморока, потому что именно ради нее он сюда и приехал. Отец поймал его на живца, послав в Популонию верного человека и разбитную деваху, пообещав ей хорошую жизнь, дом и пару коров в придачу. Деваха ходила молиться в храм Сефланса чуть ли не каждый день, смущая юных и не очень служителей культа. А поскольку была она весьма симпатична, фигуриста, и совершенно искренне восхищалась теми, кто знал умные слова, то вскоре один из жрецов совсем потерял голову и бежал с ней в Кельтику, где и обрел новую жизнь. Я после этого рассказа отца зауважал еще больше. У него определенно, присутствует и оригинальный стиль, и полет фантазии, кельтам совершенно несвойственные. Все-таки хорошее образование – это сила.

Впрочем, у Дукариоса от этой операции были завышенные ожидания. Часов мастер сделать бы не смог, поющих птиц тоже, а про то, чтобы наладить производство собственного огнестрела, даже речи быть не могло. Квалификация его находилась на уровне хорошего слесаря, но никак не инженера-технолога. Тем не менее мужиком он оказался усидчивым и аккуратным, только медленным очень. Он никогда и никуда не спешил, и даже выражение лица у него было всегда одинаковое, напоминающее флегматичного мула. Довершали образ глубокие залысины на репообразной голове и нереализованная тяга к алкоголю, которую любимая жена пресекала на корню. По слухам, она неплохо работала левой.

– Вот, господин, – он протянул мне штуцер с переделанной прицельной планкой. – Пристрелян до четырехсот шагов. Рекомендую увеличить навеску пороха и расфасовать его в бумажные патроны. С бумагой тут плохо, но кое-что изыскать можно.

– Порох, – я пристально посмотрел на него, – сможем сделать?

– Дело нехитрое, – пожал он плечами. – Земля из-под коров и щелок дадут нам селитру. Угля из березы и ольхи нажжем, сера куплена. С зернением повозиться надо, но без этого никак. Простой порох на себя воду тянет и превращается в комки. Одна гарь от него в стволе, а убойная сила ничтожная. А если такой порох намочить, то его и вовсе выбросить можно. Из него вся сила уходит. Эта работа скорее аккуратности, чем ума требует. Поэтому мой ответ нет.

– Что нет? – не понял я.

– Я этим заниматься не буду, лучше сразу повесьте. Тут же одни кельты живут. Где кельты и где аккуратность? На второй день взорвемся.

– А кто нужен? – удивился я.

– Египтяне самые лучшие, если тонкая работа требуется, – уверенно ответил Цеви. – Или из Энгоми мастера, и непременно из старинных семей. Такие совершенства добиваются во всем, что делают. На порох абы кого не поставишь. Одна ошибка, и на месте дома дыра в земле.

– Угу, – задумался я. – А попроще как-нибудь можно? Тут египтян немного совсем. Я бы сказал, их в Кельтике вообще нет.

– Тогда или купить, или украсть, – уверенно ответил Цеви.

– Порох или мастеров? – спросил я.

– Или порох, или мастеров, господин, – развел тот руками. – А лучше и то и другое. Вы же кельты, вы только этим… Ой! Простите, господин, не подумавши, ляпнул. Насколько я слышал, пороховой завод на всю Автократорию один. И расположен он на Сикании, в предгорьях Этны. Селитру туда прямо из Индии везут, а серу и уголь берут на месте. Говорят, этот завод целая армия охраняет. Порох в Талассии – лучший из всех. Для хейропиров свой, для пушек свой, а для мин свой. И хранится он у них в осмоленных дубовых бочонках. В таких он до второго пришествия Энея Сераписа пролежит, и ничего с ним не станет.

– Понятно, – загрустил я. – Все штуцеры переделать до весны! И даже слушать не хочу! Помощников бери и учи.

И я вышел из мастерской, злой как собака, и пошел прямо к матери. Я, когда рядом с ней, снова себя пацаном чувствую. От нее такое доброе тепло исходит, что так и хочется погреться. Мать моя возилась с внучкой, которая уже уверенно сидела на попе и тянула руки к бабкиным украшениям. Я даже остановился на минуту. Елки-палки, я женат на старшекласснице, а за этой бабулей в прошлой жизни приударил бы, не думая. Вспомнить бы еще эту жизнь. Один туман в голове. А мама и впрямь хороша. Идеально гладкое лицо, без единой морщинки, густая грива переливающихся искрой волос и белоснежные зубы. Старуха по здешним меркам.

– Чего злой такой? – промурлыкала мама.

– Да не злой я, – это прозвучало до того неубедительно, что мать вскинула брови и уставила на меня укоризненный взгляд.

– Ну я же вижу, – ласково сказала она.

– Да так, Цеви разозлил, – признался я. – Не хочет делать кое-что нужное.

– Это мастер который? Из Популонии? – усмехнулась мама, а потом сняла с пальца колечко со скромным камешком и протянул мне. – На! Сходи к Дивиаке. Это жена его. Сам придумаешь, что сказать, ты у меня большой уже. Если она велит, Цеви к медведю в берлогу полезет.

– Спасибо, мамуля, – чмокнул я ароматную щеку и побежал почти вприпрыжку. Мне ведь семнадцать. Примерно. Сила и дурь так и прут.

Дом мастера Цеви выделялся добротностью и какой-то нездешней чистотой. Кельты в этом плане смотрят на жизнь куда проще. Этот дом был аккуратно побелен, а не измазан кое-как сушеным навозом с глиной, как у всех нормальных людей. А еще он был не круглым, а прямоугольным, как у знати, да еще и покрыт черепицей. Впрочем, зря. Под соломой куда теплее. Это я, положа руку на сердце, вынужден был признать. Стайка чернявой детворы с воплями выкатилась из дома, вытирая губы от остатков каши, и унеслась вдаль, оглашая улицу довольными воплями. А я вежливо постучал и вошел.

– Господин!

Статная, очень приятная женщина поклонилась мне и уставилась удивленно. Тут графские сыновья нечасто в гости к собственным подданным забегают. Не принято как-то. В доме этом пахло уютом и сытостью. Массивные сундуки вдоль стен свидетельствовали, что мастера из далекой Этрурии здесь не обижали, да и жена его одета нарядно, с цветными бусами на шее.

– Матушка моя тебе подарок передала, – сказал я, протягивая кольцо. – Говорит, жаль, что твой муж не хочет на денежное место идти. Подари, сказала, почтенной Дивиаке колечко в утешение. Она женщина уважаемая, и достойна лучшего.

– Да ты о чем говоришь-то, господин? – растерялась баба, глядя то на меня, то на кольцо. В том, что она достойна лучшего, Дивиака не сомневалась ни секунды. В этом вообще ни одна женщина не сомневается, в какую реальность ни попади.

– Я службу твоему мужу предлагал, – сказал я и показал эдуйский статер с конем. – Он у тебя золотой в месяц получает. А стал бы получать два. Но боится он. Говорит, не по нему служба. Жаль, почтенная. Я смотрю, у тебя старшего сына женить скоро. Чем приданое платить будете? Или нищую замарашку в невестки возьмешь?

– Госпоже от меня поклон передавай и благодарность великую, – процедила Дивиака, на глазах наливающаяся свирепой злостью. – А сам не беспокойся ни о чем. Завтра Цеви сам к тебе придет и о той службе умолять будет.

– Жду, – я не стал длить наше общение и закрыл за собой дверь. Кажется, у меня будет порох, но очень и очень нескоро. До дружеского визита Ветеранского легиона я его скорее всего не получу. Остается ждать гостей из-за Альп. Очень надеюсь, что у Гектора и его матери хорошая память.

* * *

Эрано сидела в собственных покоях, едва унимая дрожь. В ее руке аккуратным почерком написанное приглашение. Вот и настал час. Ее держали в неведении несколько месяцев, погрузив в состояние тоскливого одиночества и бесконечной тишины. Той самой тишины, от которой медленно сходят с ума. К ней перестали ходить в гости, просто не отвечая на приглашения. И она ни к кому больше не ходила, понимая, что ее нигде не ждут. Огромный дом, в котором еще недавно кипела жизнь, превратился в помпезный склеп. Казалось, даже слуги стараются ходить на цыпочках и разговаривать шепотом. Жуткий гнет неизвестности давил и на них.

Эрано думала напряженно, с трудом выходя из состояния перманентного ужаса и забытья, в котором пребывала все эти месяцы. Она в бешеном темпе обдумывала одну комбинацию за другой, а потом точно так же откидывала их прочь.

– Не то… Не то… Не то… – шептала она.

Она ведь поняла, почему все случилось именно так. На их улице взяли двоих, и на соседней тоже. По слухам, которые сочились в дом через прислугу, полтора десятка богатейших семей лишились гербов, положения, земель и капиталов. Их глав казнили по-тихому, а младших родственников отправили в легионы, как и подобает настоящим эвпатридам согласно закону Ила Полиоркета. Совершенно внезапно выяснилось, что они не прошли должным образом солдатскую службу, заменив ее на какую-то смехотворную отсидку при штабе. Сыновья знатнейших семейств пошли в солдаты, устрашив этим столичную знать даже больше, чем казнями. Каждая собака в Сиракузах понимала, что никто из них не дорастет даже до десятника, зато вдоволь начистится отхожих ям. И что искупление придет к ним только через двадцать лет беспорочной службы в первых рядах наступающего войска. То есть никогда.

Женщин из опальных родов сослали в деревни, выделив для пропитания крошечные имения, а их юных дочерей выдали замуж, сострадательно подыскав им солидных мужей, по большей части вдовцов. Не богатых, а именно солидных, что означало, что были эти люди немолоды, и куда больше баб любили разнообразные крепкие и крепленые напитки. По слухам, списки женихов тоже лично ванасса утверждала, сватая за чиновных пропойц средней руки барышень, которым сама улыбалась в театре и на балах во дворце.

А вот Эрано и ее сына не трогали. Издевательская ошибка писаря была посланием, утонченной шуткой ванассы, проклятой стервы, которая всех переиграла. Она упивалась ее страхом, выдерживая его, как хорошее вино. Она знала, что в этом доме сходят с ума, каждый день ожидая ссылки, конфискации, а то и казни. Но ни сама ванасса, ни ее разжиревший за время долгой партии сыночек не предпринимали ничего, просто окружив этот дом коконом абсолютной пустоты.

– Карфагенские имения с оливковыми рощами придется отдать, – решилась тогда Эрано. – Жаль до безумия. Еще сорок семь лет право владения действует. А что делать? Отдам. Брошу на алтарь великого дела, так сказать. Пусть подавятся. Главное, земли под Неаполем сохранить. И те, что у Одиссевых столпов. А ну как не вспомнят про них, уж очень далеко. И про рыболовецкую артель… Мы ведь ее тут же спрятали за верным человеком. Если корабли отберут, я ума лишусь. Лита! – крикнула она служанке, изображавшей переборку вещей в ее шкафу. – Позови молодого господина!

Встреча прошла в назначенный день и в назначенный час. День Великого Солнца, зимнее солнцестояние. Ровно полгода от момента триумфа ванассы Хлои и величайшего поражения эвпатриссы Эрано. Ровно полгода нескончаемой пытки, которая едва не свела ее с ума. Эрано раньше гостила в загородном домике ванассы, если можно так назвать дворец, который был больше ее собственного раза в два. Их пригласили на аристон, поздний обед, что означало некоторую доверительность и семейный уют. Только вот уютом здесь даже не пахло. Ванасса мило щебетала, сыпля дворцовыми сплетнями, Гектор любезно подливал вино, а Эрано и Клеон сидели с ощущением, что они на сковороде, и под ними уже развели огонь. Этот обед оказался мучением даже большим, чем томительное многомесячное ожидание.

– Я слышал, что ты, Клеон, выходишь по весне в поход? – как бы невзначай спросил Гектор, решив, наконец, перейти к делу.

– Собирался, – осторожно ответил тот.

– Здорово, – подмигнул ему Гектор. – Завидую тебе. Вернешься победителем.

– Если будет на то воля Сераписа, – спокойно ответил Клеон.

– Солдаты так много едят! – сказала вдруг ванасса Хлоя. – Это просто ужас какой-то!

– Я как раз подумала об этом, светлейшая, – вступила в разговор Эрано. – Я готова пожертвовать на священное дело свои поместья в Ливии. Те, что у Карфагена. Пусть солдатня съест лишний половник каши.

– Каши маловато будет, – на губах ванассы змеилась издевательская улыбка. – На одной каше много не навоюешь. Эти наглецы еще и рыбы требуют! Представляешь, милочка!

– Мы будем передавать улов с наших кораблей на армию, – торопливо ответила Эрано. – Пока не закончится поход.

Ванасса тянула паузу, сверля ее пристальным взглядом, и Эрано обливалась потом под роскошным платьем. Ей до смерти не хотелось лишаться основного актива семьи. Ведь тогда они превратятся в заштатную деревенщину. И даже такой дом содержать им будет непросто. Не говоря уже о соответствующем образе жизни. Балы, охоты, карнавалы…

Да кто меня туда теперь позовет, – обреченно думала Эрано, но мужественно, изо всех сил молчала.

– Я буду передавать весь улов пять лет, – сказала она, когда молчание стало совсем уж тягостным. Казалось, его можно было резать ножом.

– Семь, – прошептала она, совершенно сникнув. Она решила, что лучше умрет, чем отдаст корабли.

– Хорошо, – ванасса хлопнула в ладоши, по какой-то странной прихоти не желая добивать ее сегодня. – Эрано! Милочка! Кофе совсем остыл. А пирожное! Попробуй, оно великолепно!

В чем подвох? – думала Эрано, механически пережевывая нежнейший десерт. – В чем же подвох? Он точно есть. Не зря у этого толстомордого труса такая довольная морда. Он не стал снимать Клеона с командования. Почему? Неужели это ловушка?

* * *

Собственный дом я все же получил. Невеликий труд, когда можешь согнать на эту работу полсотни человек. Закопали в землю столбы, поставили укосины, забили промежутки всякой дрянью, и стены готовы. Если не ошибаюсь, это тот самый европейский фахверк, умиляющий диких русских туристов своей кукольной красотой. Весело гомонящие бабы намешали глины со свежим навозом в качестве пластификатора и армирующего волокна, а потом обмазали стены, придав им совершенно законченный вид. В это время их мужья сгородили высоченную кровлю из жердей, уложили плотно увязанные снопы, и вуаля, дом готов. Огромный, на две комнаты, квадратов сорок. Нет, пожалуй, на все сорок два. Все гадали, к чему нам троим такая роскошь, но дельных мыслей ни у кого не нашлось. Списали на юную блажь и дурные привычки, усвоенные в далеких землях. В центре сложили очаг из тяжелых валунов, который разожгли к нашему приходу. Новое жилище наполнилось дымом, который лениво потянулся к дыре под крышей, облизывая по пути стропила, чистые, без единого еще пятнышка сажи.

– Ну хоть так, – тоскливо кивнула Эпона, которая уже поняла, что банные процедуры пока придется проводить в шалаше, где на раскаленные камни плещут водой. Люди там потеют, отскребают грязь, а затем моются в простой речной воде. Вот такая она, деревенская жизнь. Можно было бы подумать про строительство акведука, но, во-первых, у нас таких денег и близко нет. Во-вторых, наши мастера тупо не умеют. И в-третьих, в свете назревающих событий, для кого я его построю? Слава богам, Эпона это понимала тоже, а потому банный шалаш курился дымком с небывалой тут частотой.

Следующий наш каприз взорвал весь Кабиллонум, причем дважды. Первый раз, когда мы застелили соломенный тюфяк простыней, и второй, когда Эпона сшила пододеяльник и наволочки. После этого я стал замечать, что люди обходят меня по широкой дуге и на всякий случай держатся за амулет Беленуса, отгоняющий злых духов. Про пуховые подушки здесь что-то неотчетливое слышали, но зачем нужно засовывать один мешок из дорогостоящей ткани в другой мешок из точно такой ткани, решительно не понимали. Впрочем, я уже был выше сплетен. Я все меньше гонял зайцев, и все больше заучивал наизусть длиннейшие гимны и прислуживал отцу на молениях, одетый в белоснежный балахон до пят. А еще я очень удачно вскрыл парочку на редкость плохих гнойников, спустил воду из брюха желтушного, умирающего непонятно от чего амбакта, и даже сделал пластику пупочной грыжи вместе с Эпоной. Я знал как, а у нее руки прямые оказались.

Странные бытовые привычки и статус начинающего друида понемногу переводили меня в разряд людей, слабо понимаемых окружающими. Моей жене приходилось еще хуже. Она здесь, единственная из женщин, умела читать. И более того, читать любила. А та свирепая эффективность, с которой она научила жизни местных повитух, еще больше отдалила от нее людей. И даже поразительно низкая смертность в родах, которые она принимала, горожан пугала. А уж когда ее застали с пистолетом, дырявящую мишень, опасение превратилось в нечто большее. Нас не понимали, и нас обоих начинали откровенно побаиваться.

Безумную зимнюю скуку развеял караван, пришедший в наши земли с востока. Ожидаемый мной груз привезли намного раньше, чем я надеялся. Получается, он миновал альпийские перевалы еще осенью. И вот что бы это значило?

Глава 6

Агис шел по воду. Как и обещал господин сотник, из нарядов он почти не вылезал, а потому никаких сил на сказки у него уже не оставалось. Чтобы у стоявших в лагере солдат не бродила лишняя дурь, их гоняли до седьмого пота и вовремя подвозили свежих шлюх из Массилии. Здесь им торчать еще пару месяцев. Какая-то фигура в кустах. Агис напрягся, но увидев знакомый силуэт, выдохнул. Он подошел и вежливо кашлянул.

– Неф, старый мул, ты опять взялся за свое? На костер захотел?

Самого пожилого солдата в легионе завали Нефер… чего-то там. Был он египтянином и имя имел соответствующее, такое, которое ни один нормальный человек выговорить не мог. Египтян в пехоту брали редко, потому что талассийцев они люто презирали, а те отвечали им полнейшей взаимностью. Это неизбежно приводило к вражде внутри сотен, а кому из командиров это нужно? Так за долгие столетия и сложилось, что египтяне в армии были великой редкостью, несмотря на то что солдатами этот народ оказался дисциплинированными и выносливыми. Неф, как и полагалось сыну своей земли, друзей не имел, и только Агис мог как-то приблизиться к этому званию. Неф уважал Агиса за то, что тот его не сдал, поймав за принесением жертв Сету.

– Ты знаешь, кто я? – спросил вдруг Неф, пряча за пазуху фигурку человека с уродливой башкой и ослиными ушами. – И сколько мне лет?

– Не знаю, – помотал головой Агис и уселся на камень. – Ты же не говорил никогда.

– Мне пятьдесят пять, – грустно улыбнулся Неф, отчего его лицо зазмеилось трещинами, став похожим на кору старого дуба. – Я попал в легион, когда мне было тридцать.

– Тридцать! – ахнул Агис. – Да как тебя взяли-то!

– Я эвпатрид из знатной семьи, – из нелюдимого египтянина рассказ вдруг полился потоком. – Моему роду тысячи лет. И пока Талассия не захватила Землю Возлюбленную, мои предки служили богу Сету в Пер-Рамзесе. Это вы сделали Сета абсолютным злом. В моей стране он был покровителем воинов и царей. Последние цари Рамзесы поклонялись именно ему. Я жрец Сета в пятьдесят третьем поколении, Агис. А мои дети не будут ему служить, потому что у меня больше нет детей. Они умерли в нищете, на тяжелой работе. И сыновья, и дочери, и жена. На нас донесли, мою семью лишили всего, а меня отправили служить. Вот так.

– Да ладно тебе, дружище, – по-простецки хлопнул его по плечу Агис. – Вот победим, получишь свою землю, возьмешь за себя двух рыжеволосых девок и заделаешь им дюжину ребятишек. Захочешь, сам будешь работать, а не захочешь, посадишь арендаторов. Так, конечно, денег поменьше, но зато самому спину гнуть не придется. Разве не в этом солдатское счастье? Разве не за это мы умираем? Да все разговоры у костра только о земле, бабах и коровах, и ни о чем больше.

– Я точно живу не для этого, – в глазах египтянина появилась боль. – Какие девки, Агис? Посмотри на меня! Мне скоро держать ответ на последнем суде. А что я скажу Осирису? Что позволил растоптать тех, кого любил, а потом воевал за своего врага? Что я трус?

– Ты точно не трус, – уверенно ответил Агис. – Ты же двадцать лет в пехоте. Уже подох бы давно. Люди с сердцем оленя и года не протянут с пикой в руках.

– Эй, служивые! – арбалетчик Тойо раздвинул ветки кустов. – Вода себя не наносит. Мы тут не нанимались за вас пахать.

– Пойдем, достойнейший Агис, – египтянин поднялся, отряхнул колени и добавил. – Этот солдат прав. Вода сама себя не наносит.

* * *

Эту чернявую рожу я точно где-то видел. А где? В конторе Спури я его видел. Ну конечно! Это один из его многочисленных родственников, тот самый, что открывал мне дверь и наслаждался кровопусканием, которое Эпона устроила купцу Доримаху.

– Э-э-э… – я, изображая вежливость, описал в воздухе какую-то загадочную фигуру.

– Арнт Спуриала Витини, господин, – белозубо улыбнулся тот, понимая, что имени я его не знаю, а если когда-то и знал, то по ненадобности забыл.

– Приветствую тебя, Арнт из рода Витини, – ответил я. – Какими судьбами?

– Привез груз, который был тебе обещан, – сказал он, показывая в сторону телег, на которых лежали плотно укрытые кожей бочонки. Кое-где нижний край был виден. Бочонки осмоленные. Это порох. Даже сомнений нет.

– Я привез хороший запас обработанных кремней, – сказал Арнт. – Без них ружья скоро превратятся в дубины. Кстати, знаете, откуда везут в Талассию лучший кремень для замков?

– Нет, – помотал я головой.

– Из Кельтики, – захохотал пизанец. – Его поставляют ремы, паризии и арверны.

– М-да… Своими руками врага вооружаем. Показывай, – сказал я и сделал знак амбакту, чтобы всех лишних разогнал подальше.

– Армейские хейропиры, – Арнт откинул кожу. – Двести штук.

– Я рассчитывал на пизанские штуцера, – разочарованно протянул я. – Дерьмо! Вот почему вы так рано пришли.

– После той бойни, что вы устроили арвернам, господин? – тонко усмехнулся этруск. – Даже эту партию выделили с трудом. Ванасса, получив вести, подумала было, что погорячилась. Уж слишком сильно нарушилось равновесие, которое Талассия много лет выстраивала в этих землях.

– Ты говорил с ванассой? – прищурился я.

– Мой отец ведет дела с некоторыми людьми из царственной семьи, – не стал обманывать Арнт. – И конечно же, он говорил не с самой светлейшей, а с ее доверенным лицом. Кто пустит пизанца из Крысиного переулка на глаза сестре самого государя?

– Гектор уже назначен наследником? – спросил я, и пизанец вздрогнул и как-то странно посмотрел на меня. Наверное, мне следовало назвать принца господином и сделать ку. Но я не стал.