Текст книги "Меч и посох (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

– Наследником по-прежнему является светлейший Архелай-младший, – тактично напомнил Арнт. – Он не слишком здоров, но все же…

– И больше никого из побочных сыновей не признали, – то ли спросил, то ли заявил я.

– Никого, – подтвердил пизанец. – В свете произошедших событий это стало бы… как-то чересчур. Младшие жены нашего благочестивого ванакса уже уверили сиятельную Хлою в своей абсолютной преданности.

– Даже Эрано? – прищурился я. – Как она, кстати?

– Насколько я знаю, светлейшая госпожа Эрано живет затворницей, как и ее сын, – вежливо ответил пизанец, который явно был не в своей тарелке. Мой панибратский настрой в отношении небожителей его откровенно пугал.Тут еще незнаком такой способ поднять свое реноме, когда бизнесмен средней руки называет губернатора Иванычем, как бы намекая. Здесь это не принято, ибо чревато очень крупными неприятностями. Сословное общество беспощадно к нарушителям правил.

– Ладно, – махнул я. – Вам покажут, где разгрузиться. Но порох нужно будет увезти отсюда в дальнюю усадьбу. Не хватало еще взорваться.

– Безусловно, господин Бренн, – не стал спорить тот.

– Скажи мне, Арнт, – заявил я, – вы ведете дела с Фригией, Арамом и Византием?

– Конечно, ведем, господин, – Арнт посмотрел на меня как голодная собака, увидевшая говяжью вырезку. Чуйка у него что надо. – Там есть конторы, с которыми мы имеем общие интересы. И некоторые из уважаемых менял Фригии моя родня. Неблизкая, но все же. В Дамаске тоже есть менялы из наших. В Византии похуже. Они нас к себе не пускают. Купеческий город, господин. Игемоны из рода Рапанидов держат его в кулаке уже не первое столетие. Но связи у нас налажены. Как без этого!

– Как быстро вы сможете передать туда весть, если понадобится? – спросил я его.

– Быстро, – его глаза превратились в узкие щелочки. – А если весть короткая, то очень быстро. Буквально несколько дней. Голуби, господин Бренн. Как и у вас.

– Сколько стоит информация, что Автократория уводит часть войск с востока на запад? – спросил я. – Например, с Родоса в Кельтику.

– Дорого, – с каменным лицом ответил тот. – Очень дорого. Особенно если принести ее к подножию трона первым. Мелек Дамаска и канакен Фригии осыплют такого человека своими милостями.

– Да-а, – протянул я с самым загадочным видом. – Осчастливлю какого-нибудь популонца. Пусть его осыпают золотом. С вашей неблагодарной семьей дела вести не хочется.

– Ты очень заблуждаешься, господин, считая нас неблагодарными, – спокойно ответил Арнт. – Мой дядя Ларт волосы на себе рвет от отчаяния. Говорит, что ему еще никогда настолько не изменяло чутье.

– Да, жадность – это плохо, – поддакнул я.

– Жадность – это хорошо, господин Бренн, – недоуменно поправил меня пизанец. – В нашем деле без этого никак. Так вот, дядя шлет тебе свои извинения.

И он откинул полог еще одной телеги, в которой лежали аккуратные слитки меди с клеймом в виде бычьей головы. Тусклые переливы металла, лучшего металла в этой части света, заворожили меня своей скромной роскошью. Медь Кипра. Чистейшая, почти без примеси мышьяка.

– Царский подарок, – присвистнул я, понимая, что олова у нас полно. До Корнуолла рукой подать. Его по Сене прямо к нам везут. Мы до того обнаглели, что посуду из него делаем.

– Это не подарок, – оскалился пизанец. – Медь придется оплатить по полной цене. Дядя прислал мастера-литейщика с пятилетним контрактом. И его вам тоже придется оплатить. Это очень дорогой мастер.

– Ну и на кой он мне? – изумился я. – Если бы он умел лить пушки, я бы… Да ладно!

– Ты даже не представляешь, господин, – невесело усмехнулся Арнт, – что значит этот жест. Эти мастера не продаются. Они никогда не покидают наших городов. Они никому не открывают своих секретов. Если бы мне раньше сказали, что наш лукумон позволил одному из них покинуть Пизу, я бы рассмеялся этому человеку в лицо. Поэтому я надеюсь, что когда ты что-то узнаешь, именно наша семья будет извещена об этом первой. Эта новость слишком горячая, и она прокиснет быстрее, чем молоко на солнце. Если не принести ее царственным особам сразу, ее ценность упадет до нуля. Я оставлю здесь голубя. Нет! Двух!

– Вы сами это поймете, – ответил я. – Как только мы разобьем Ветеранский легион, во дворце начнется суета. Наследник Гектор выйдет сюда с карательным походом. Но ему понадобится время, чтобы его подготовить.

– Ах вот оно что, – задумался пизанец. – Обычно направление похода держат в секрете до последнего, но закупку зерна и амуниции не скроешь. Спасибо, господин Бренн. Мы опять у тебя в долгу. После того как ванасса прижала Доримаха, мы некоторым образом занимаемся кожей. Палатки, седла, упряжь… Если все начнется, мы тут же поймем, куда дует ветер. А голубей я тебе оставлю. Пришли одного, если все-таки разобьете ветеранов. Хотя, откровенно говоря, я в это не верю.

– Не веришь? – прищурился я. – Тогда почему ты здесь?

– Чутье моего отца, господин, – развел руками Анрт. – Чутье скромного менялы, чей род живет в страхе столетиями. Нас ненавидят. Нас боятся. Нам даже завидуют. Но все до одного хотят забрать наши деньги. Когда живешь такой жизнью, начинаешь чувствовать по-другому. Так всегда говорил мой отец, Спури Арнтала Витини. А ему так говорил мой дед, чье имя я имею честь носить.

– И что же он чувствует? – заинтересовался я.

– Он чувствует, что с твоим появлением в Сиракузах жизнь там потекла совершенно по-иному. И некоторые слухи, просочившиеся из дворца, тому весьма способствуют. Мы считаем, что у тебя может многое получиться. Не сейчас, так потом. Не каждый кельт ввязывается в игру высших, умудряется в ней выжить, а потом раскатывает по городу на карете ванассы, набитой добром, украденным у верховного жреца Немезиды. Украденного не после того, как его убили, а до. Не каждому посылают такие подарки, как тебе. И не каждый заедет к ненавидимым всеми пизанцам, чтобы предупредить о предстоящих погромах. Большинство задержалось бы немного, чтобы ограбить нас под шумок и сжечь свои векселя.

– Вот такой я смешной чудак, – развел я руками. – Надо было вас ограбить, чтобы не выделяться.

– Отец просил передать, что должен тебе услугу, – произнес Арнт. – И поверь, он хорошо подумал, прежде чем произнести эти слова. Он мог бы прислать украшенный камнями нож или перстень с изумрудом размером в яйцо. Но он не стал этого делать. Он считает, что ты выше всей этой луковой шелухи. Тебе нужно куда больше. И если у тебя родится хорошая мысль, то моя семья вложит свои деньги.

– Под оговоренный процент? – заинтересовался я.

– Плюс четыре с половиной к обычной ставке, – без улыбки покачал головой Арнт. – И это не окончательно, господин. Риски уж очень высоки. Но зато кредитное плечо плюс двести.

– Теперь верю, – расхохотался я. – Узнаю брата Колю! А я тут уши развесил, едва слезу от умиления не пустил. А меня, оказывается, признали хорошим направлением для инвестиций, хотя и немного рискованным. Да что у вас, пизанцев, за жизнь!

* * *

А ведь я и не знал, что литейные работы начинаются с того, что мастер целыми днями колесит по окрестностям, набирая образцы глины и песка. Потом он еще несколько дней смотрит на них, мочит, мнет в пальцах, смешивает в разных пропорциях и матерится на незнакомом языке. Все это местным представляется каким-то запредельным для понимания колдовским ритуалом, и они предлагают ему то кровь черного петуха, то сенонскую деву в жертву. Темпераментный южанин, стоивший моей семье немыслимых денег, почему-то деву не хотел. Точнее, он ее хотел, и он ее даже неоднократно использовал, но с совершенно другой целью, не имевшей ни малейшего отношения к артиллерии.

А пока пизанец лишь возводил глаза к соломенному потолку и крыл тупую деревенщину отборным матом на своем, предположительно доиндоевропейском языке. Здесь, кстати, этруски никой научной загадкой не считались. Просто люди, говорящие на никому не понятном наречии, народ-изолят, такой же, как грузины и баски. Было их много, жили они независимо, а потому забывать свой язык не собирались.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – задумчиво сказал Дукариос, когда увидел счет за медь и контракт мастера, который нам обойдется за год в полсотни статеров плюс еда отдельно.

– Двести хейропиров привезли нам бесплатно, отец, – напомнил я. – И порох.

– Это меня пугает больше всего, – поднял на меня глаза Дукариос. – Ты представляешь, что начнется в Автократории, когда мы пустим кровь легиону их же оружием? Мы тут же станем исчадиями Тартара, укрывшими в своих землях отступников, жрецов Гефеста.

– Нам дали возможность потрепыхаться, отец, – поморщился я. – Заодно мы должны устранить с поля одного из наследников Архелая, превратить в ничтожество богатейшую гербовую семью и сократить поголовье тех, кому казна должна землю.

– И разорить купцов, которые вложили свои деньги в этот поход, – поморщился отец. – Не забывай об этом, сын. Деньги в Талассии считают. Ты же сам сказал, что гильдейских берут за горло. Им не позволят получить земли, скот и пастбища. Эта война уничтожит их капиталы.

– Да, отец, нас используют, – кивнул я. – И это единственная причина, по которой меня вообще выпустили из Сиракуз. А потом, когда придет наследник, он должен победить. Таков план. Но я отправлю весть во Фригию и Арам. Они ударят в спину, как только восточные легионы тронутся с места.

– Я не узнаю тебя, Бренн, – изумленно уставился на меня Дукариос. – Тебе и впрямь на пользу пошло образование. Раньше ты приводил меня в грусть.

– Все меняется, отец, – ответил я.

– Ты не осознаешь главного, – поморщился вдруг отец. – Нам позволяют подергать за усы самого Сета. Нас даже просят это сделать. Почти умоляют. Но это скверно, Бренн. Если бы на нас просто пошли войной, я был бы спокоен. Мало ли войн Талассия проигрывала! Или отступала, признав войну невыгодной. Но тут все идет не так. Этот легион как будто приносят в жертву, понимаешь? Пушки изменят баланс в нашу сторону, и изменят очень сильно. Есть то, что талассийцы ценят даже больше денег. Они ценят свою репутацию величайших во всем, особенно в воинском деле. А нам как будто дают ее растоптать. Такого просто не может быть! Это противно всем обычаям! Это противно здравому смыслу!

– Мы чего-то не понимаем, отец? – я внимательно посмотрел на него.

– Мы чего-то не понимаем, – хмуро кивнул он. – Нас манят победой, но такая победа обернется для нас бедой. Позорное поражение, полученное от варваров, а не от великой Фригии, Византия или Арама станет унижением для всех талассийцев, включая последнего лодочника. Если это случится, деньги уже не будут иметь значения. Они обрушатся на нас всей силой.

– Может быть, они именно этого и хотят, отец? – задумался я. – Чтобы пронять до печенок всех до единого? Чтобы появилось что-то, что объединит всех и заставит забыть про распри?

– Похоже на то, – кивнул Дукариос. – Ты думаешь, они просто так позволили нам заполучить пушки? Ты веришь этому пизанцу? В Сиракузах что-то происходит, но мы не знаем что. Гектору нужна большая победа малыми силами. Поэтому и хейропиры прислали армейские, которые бьют на сотню шагов и попадают в цель размером с великую пирамиду. Как будто они надеются, что мы обрадуемся, отольем орудия и навалимся на легион в прямом бою. А заодно и сами поляжем в этом бою все до единого. Наши силы становятся сравнимы.

– Мы не станем этого делать, – покачал я головой. – Я скоро поеду с Даго и его людьми на юг, в земли аллоброгов. Я точно знаю, как мы поступим, отец.

– Я вижу, что ты это знаешь, – недовольно проворчал Дукариос. – И это пугает меня еще больше. Я уже начинаю понимать нашу чернь, которая рассказывает про тебя и твою жену всякие небылицы. Будь аккуратней, сын. Люди всегда боятся того, чего не понимают. А в последнее время тебя не понимаю даже я.

Глава 7

Эту зиму я проводил в разъездах по горам аллоброгов, в молениях и на полигоне. Хоть и мало у нас пороха, а учиться надо. Десяток человек потолковей определили в снайперы. Им достанутся переделанные штуцера, пристрелянные, как и мой, на четыреста шагов. Остальные, увы, останутся в первозданном виде. Мастер Цеви, как бы ни хотела его жена красивой жизни, к сожалению, не железный. Он у меня все-таки организовал зачаточное производство пороха. Из навозных куч, которые мы попытались превратить в селитряницы, пока не взяли ничего. А вот земли и соломенной подстилки, куда много лет мочились коровы, у нас просто завались. Вот из нее-то кое-какие объемы селитры он получить смог. Технология и впрямь не слишком трудна. В большой бочке размешивается такая земля в растворе щелока, а потом раствор выпаривается. Повторить два-три раза для очистки. Все. Селитра готова.

А вот дальше куда сложнее. Измельчить селитру, серу и древесный уголь по отдельности. Ни в коем случае не вместе. А потом смочить вином, сделать пасту и положить под пресс. Получившиеся лепешки раздробить, просеять через сита разного калибра, а потом отполировать в бочках-барабанах для удаления пыли. Это только кажется простым. Процесс этот нудный и опасный. И большую его часть Цеви делал сам, привлекая для помощи одиноких баб. Деньги им были нужны, они не бухали, и им было ради кого жить. Вот так к концу зимы я получил первую партию дымного пороха. Целый горшок. Домой пойду, – решил я, выдав Цеви заслуженную награду.

Эпона зачиталась так, что даже не заметила, как я пришел. Дни сейчас короткие, на улице не май месяц, и она вырывает каждую секунду, чтобы посидеть с книгой. Она сейчас на улице, укутанная в лисью шубку, и покачивает ногой деревянную люльку, в которой безмятежным сном спит маленькая Ровека. У моего отца шикарная библиотека, лучшая в Кельтике. Он собирал ее много лет.

– Что читаешь?

Я сел рядом и чмокнул ее в прохладную щеку.

– Историю вавилонской династии Дера, – не отрывая глаз от страницы, ответила она. – Книга очень старая. Написана еще при Первом сиянии. Сейчас такое не жалуют. Она слишком правильная, выверенная. В ней нет возвышенной чепухи, как в нынешних. Тут приведены воспоминания очевидцев, их письма и документы. Я даже не думала, что она была такая…

– Кто? – спросил я. Но спросил скорее для вежливости. О Вавилонской династии Дера я знал две вещи. Первая: она была. Вторая: одного из ее царей я имел честь лицезреть на саркофаге Ила Сотрясателя городов. Он уютно устроился задницей на колу.

– Царица Цилли-Амат, – сказала Эпона. – Необыкновенная женщина. Давай я тебе о ней расскажу.

– Давай, – я присел рядышком, засунув жадные руки под шубу. – Рассказывай, что там за Цилли-Амат такая.

* * *

Год второй воцарения государя Мардук-нацир-алани-каниш-мататима. Весна 1156 года до новой эры.

В Дере Цилли-Амат вполне обжилась. И даже к своему новому положению она уже совсем привыкла. Муж ее ушел с войском на юг, на помощь восставшему против эламитов Уруку, а она осталась на хозяйстве, работая как никогда в жизни. Гонцы скакали день и ночь, перенося по опустошенной стране письма, приказы и отчеты наместников. С податями было откровенно плохо. Разорение войны, да еще и помноженное на неурожаи последних лет, привело к тому, что целые области почти обезлюдели. И Цилли скрепя сердце прощала недоимки, обещала подъемные и вводила для новых поселенцев льготы по налогам на год, на два, на три… Много людишек утекло в болотистые низины Евфрата, откуда их теперь не выковырнуть нипочем. Бескрайние камышовые заросли прерывались каналами и дамбами, за которыми прятались обработанные клочки полей. Князья юга своенравны и непокорны. Слишком уж тяжело там воевать, проще договариваться.

А еще они с мужем железной рукой истребили тех, кто перешел на сторону врага. Они лишились и жизни, и земель. Делать это нужно было сразу, пока воспрянувшая от унижений страна готова простить им все что угодно. Они успели, округлив владения казны до неслыханных при последних царях размеров. Ходатайства жрецов, просивших за свою родню, пришли слишком поздно.

– Госпожа! – управляющий дворцом робко просунул голову в дверь. – Шешгалу, великий жрец Мардука ожидать изволит. Гневается…

– Зови, – вздохнула Цилли.

Она знала, что этой встречи все равно не избежать, но ни она сама, ни новый царь в Вавилон не поехали, старательно жрецов игнорируя. Они остались жить в Дере и правили отсюда. Могущественная вавилонская аристократия была им не по зубам, а потому они с Кулли делали вид, что ее вообще нет(1).

– Госпожа, – жрец изобразил некое подобие поклона, но такое слабое, что у Цилли на скулах заходили желваки гнева. Он лишь слегка качнул высоченной шапкой, показывая свое отношение к бывшей купчихе. Да, он прекрасно знал, кто она. Они ведь знакомы. В ответ Цилли не встала ему навстречу, и даже сесть не предложила, что в отношении такой персоны выглядело крайне нелюбезно, почти на грани оскорбления. Теперь уже желваки гнева заходили на скулах жреца.

– Достопочтенный, – приветливо кивнула Цилли-Амат. – Зачем ты проделал такой долгий путь? Мы с государем собирались посетить Вавилон.

– А когда вы собирались его посетить? – саркастически спросил жрец.

– Как только позволят заботы наши, – развела Цилли руками. – Разве может быть что-то важнее, чем изгнание чужаков с нашей священной земли?

– Восстановление должного почитания богов важнее! – начал закипать жрец. – Статуя Мардука до сих пор в Дере! Мы считаем, что это недопустимо, госпожа. Она должна занять подобающее место в храме Эсагила. Народ Вавилона ропщет!

– А я слышала, что народ счастлив, – удивленно посмотрела на него Цилли. – Мардук вернулся к законному государю и дарует ему победу за победой. Надо ли что-то менять? Да и местный храм обогатился пошлинами. Народ идет на поклонение святыне день и ночь. Мы в Дере даже ворот не закрываем.

Это было очень тонким издевательством, но вид у Цилли-Амат оказался настолько невинен, что шешгалу просто задохнулся от возмущения. Подношения верующих шли мимо казны храма, и это приводило жрецов в неописуемую ярость.

– Да как… – у него просто слов не нашлось. Тем не менее, он собрался с духом и твердо заявил. – Мардук должен занять подобающее место!

– Не то что? – прищурилась Цилли-Амат, которая отложила в сторону глиняную табличку, которую вертела в руках. – Не то что? – повторила она. – Что ты можешь без своего бога, достопочтенный шешгалу? Мы просили твоей помощи. Ты дал нам ее? Нет, ты предпочел выждать и посмотреть, кто победит. Ты приехал сейчас требовать, а должен умолять. Где знать Вавилона? Почему она еще не припала к трону владыки?

– Отдай статую, женщина, – процедил верховный жрец. – Или будет хуже. Я прокляну тебя со ступеней храма.

– Тогда Мардук скажет, что он покинул Вавилон из-за грехов его служителей, – усмехнулась Цилли-Амат. – А в город зайдут мидяне, вытащат тебя из дома за бороду и утопят в Евфрате. Ты забылся, старик. Ты не бог! Ты его слуга. И ты слуга царя. Если хочешь вкусно есть и сладко пить, поклонись тому, кого боги возвели на престол. Ты ждешь, пока царь придет к тебе сам? Этого не будет. Убирайся отсюда!

– Да ты сошла с ума! – прошептал шешгалу.

Никто и никогда не разговаривал так с ним. Это было немыслимо. Но он понимал главное. Пока у него нет статуи Мардука, он змея, у которой вырваны зубы. Он бессилен перед этой бабой, которая смотрит на него без тени улыбки, немигающим совиным взглядом. Цилли услышала его слова, поморщилась и позвонила в колокольчик. Заросший до глаз горец вошел в ее покои и поклонился.

– Этот человек проявил непочтительность, – сказала Цилли. – Поучи его, Бахтиар. Не калечить, следов не оставлять. Я хочу видеть.

– Да как ты…! – завизжал жрец, но замолчал, поперхнувшись собственными словами. Под жирный подбородок уперлось острие кинжала, и ему пришлось встать на носочки, чтобы отодвинуться от него хоть немного. Слуга Мардука отчетливо понимал, что если он опустится, то кинжал тут же пронзит его язык. Он прочел это в мертвых глазах мидянина, который не приносил жертв вавилонским богам. И на жрецов он плевать хотел. Если проклятая купчиха только мигнет, охрана вытащит его на улицу и забьет палками. Шешгалу понял это в считаные секунды.

– Милости прошу, великая госпожа, – просипел он, когда стоять на цыпочках стало уже совсем невмоготу. – Я молю о прощении! Не губите.

– Спасибо, Бахтиар, я тобой довольна. Можешь идти, – кивнула стражнику царица, и тот расплылся в жуткой улыбке, от которой жрецу стало совсем плохо.

– Что ты сказал, достопочтенный? – она приложила ладонь к уху.

– Я прошу прощения за свои необдуманные слова, – глухо пробубнил жрец, но, встретившись со взглядом этой женщины, переломился в поклоне.

– Я принимаю твои извинения, – мило улыбнулась Цилли-Амат. – И я очень надеюсь, что подобного недопонимания между нами больше не возникнет. Наш государь Мардук-нацир-алани-каниш-мататим решил довести число наемников-мидян до пяти тысяч человек. Они верные слуги царского дома.

– Да, я вижу, госпожа, – жрец потер подбородок, вытер пальцем крошечную каплю крови и поморщился едва заметно.

– Итак, – произнесла Цилли-Амат. – Ты хочешь получить назад статую Мардука, а твой царь хочет получить Вавилон. Это его цена. И ты ее заплатишь.

Жрец ушел к полудню, совершенно ее измочалив. Он обеспечит лояльность знати, а Цилли взамен пообещала статую вернуть на законное место. Но не ранее, чем знать признает царя и принесет положенные дары и клятвы. И не ранее, чем закончится война. Цилли заявила, что без царя, одной лишь своей властью, она таких решений принимать не может. И вообще, пусть сначала Вавилон и его князья изъявят должную покорность. Статуя бога никуда не денется.

– Уф-ф! – она даже пот со лба вытерла. – Хуже мелкого лавочника этот жрец. За медный халк удавится, и тот норовит отдать потом. Знаю я эту сволочь. Как говорит царь Эней: заплати вперед, мой милый, это сближает.

– Суд, госпожа, – личный секретарь почтительно склонился перед ней. – Вы просили напомнить, что желаете присутствовать на деле о колдовстве.

– Ах да! – встала Цилли. – Едем!

Проклятые времена, когда доведенные до отчаяния люди доносят на соседей, чтобы поживиться их имуществом. Мутный поток клеветы захлестнул суды, и с этим срочно нужно было что-то делать. Ее кортеж подошел вовремя. Несчастная женщина, которую обвинили в колдовстве, даже плакать уже не могла. Она вдова, а трое ее маленьких детей вцепились в юбку, не понимая, что происходит. И только старшая дочь почувствовала что-то страшное, и по ее чумазому личику потоком текли слезы. Обвинитель – мужичок лет сорока, худой и желчный, говорил что-то, то и дело указывая пальцем на несчастную.

Носилки Цилли остановились, и все, кто присутствовал на суде, распростерлись ниц. Даже судья поднялся со своего возвышения и тоже лег лицом в землю, раскинув руки крестом.

– Госпожа, – судья искательно посмотрел ей в глаза. – Вы осчастливили нас своим появлением. Чем мы можем вам услужить?

– Я пришла заявить о колдовстве, – произнесла Цилли. – И я требую, чтобы мое дело было рассмотрено первым.

– Как прикажет госпожа, – поклонился судья. – У нас уже одно дело закончено. Эта женщина пройдет испытание водой.

– Чуть позже, – небрежно махнула рукой Цилли. – Кто на нее донес?

– Почтенный Ниши-уцур, госпожа, – подобострастно заявил судья. – Он утверждает, что дурной глаз этой женщины привел к тому, что его товар украли люди «с черным лицом(2)».

– Я обвиняю в колдовстве его! – Цилли ткнула пальцем в доносчика. – Вывезти на середину реки и подвергнуть испытанию.

– Но… – судья выпучил глаза, но сделать ничего не успел. Мидяне схватили визжащего мужика, сунули в лодку, отплыли на триста шагов и выбросили его в воду.

Цилли равнодушно смотрела, как доносчик барахтается в бурных волнах, как зовет на помощь, и как тянет руки к хохочущим мидянам. Вскоре река поглотила его и равнодушно понесла свои воды дальше, не заметив принесенной ей жертвы.

– Итак, – Цилли обвела взглядом бледных горожан. – Река не дала ему жить. Значит, он виновен. Если обвинитель оказался колдуном, почтенные, может ли быть истинным его обвинение в колдовстве?

– Наверное… э-э-э… нет, госпожа, – промямлил судья. – Эта женщина невиновна.

– Я отдаю то, что положено мне, несчастной, которую оболгали, – заявила Амат. – Пусть она получит дом колдуна, который сделал ложное обвинение. Не так ли гласит закон?

– Так, госпожа, – поклонился судья.

– Есть еще один закон, – продолжила Цилли. – Государя нашего Мардук-нацир-алани-каниш-мататима. Так приказал наш повелитель, царь Вавилона, благочестивый князь, любимец Набу, разумный владыка, почитатель великих богов, царь Шумера и Аккада, царь четырех стран света, мудрый правитель, поклоняющийся Мардуку. Его повеление таково: Тот, кто обвиняет в колдовстве, да пройдет сначала испытание сам. И пусть он пройдет его здесь, в Дере, и непременно зимой, когда река еще холодна. Если воды Тигра дадут ему жить, значит, сердце его чисто, и он вправе обвинять. Но если река заберет его, то обвинение следует считать клеветой, а с его имуществом пусть поступят по закону.

– О-о-о! – единодушно выдохнули горожане, и на лицах многих появилась неприкрытая радость.

– А когда был принят этот закон, госпожа? – судья хватал воздух ртом. – Я о таком никогда не слышал.

– Только что пришло письмо от государя нашего, – ответила Цилли. – Славьте мудрость его, люди.

Доверенный секретарь наклонился к уху царицы и зашептал.

– Госпожа, но ведь так в колдовстве и вовсе обвинять перестанут.

– Да неужели? – усмехнулась Цилли-Амат. – Письма от государя пришли?

– Да, госпожа, – ответил секретарь, который не мог оторвать глаз от рыдающей вдовы, которая обнимала своих детей. – Он одобрил ваше предложение ввести налог на взятки, но думает остановиться на десятине. Написал, что брать больше просто опасно.

– Готовь указ, – махнула рукой Цилли. – Поехали во дворец. Устала я что-то.

– А как это, налог на взятки? – удивился я, дослушав рассказ Эпоны до конца.

– А прямо вот так, – ответила она. – В Вавилоне взятки узаконены тысячелетними обычаями. Отнять их у писцов невозможно, иначе вся работа государства остановится. Тогда царица Цилли-Амат и ее муж постановили, что со взяток надо платить налог. И расписали, сколько и за что каждый чиновник может брать. Проверить-то легко. Пропустил ты караван, его цена известна. Пошлина – двадцатая часть, и чиновнику идет пятисотая доля. В самом Вавилоне тоже заплатить надо. И если жалобу подать, тоже без взятки никак. Вот за каждое такое дело царь и царица свои цены написали и на всеобщее обозрение выставили. И постановили, что если какой-то писец возьмет больше положенного, то казнить его смертью как лихоимца.

– И что, это работало? – я так удивился, что и слов других не нашел.

– Хоть и со скрипом, но работает до сих пор, – усмехнулась Эпона. – Вавилонии давно нет, а вся Мидия на их законах стоит. Никто ничего лучше так и не придумал.

– М-да… – протянул я. – Вот уж правда, не можешь предотвратить, возглавь… Тогда и жалование можно не платить.

– Так они и не платили, – захохотала Эпона. – Его в Мидии и сейчас не платят. Я же тебе говорила, она удивительная женщина.

* * *

Неделю спустя. Земли аллоброгов. Южнее городка Виенна.

Как ни пытался пришлый пизанец склонить меня к полноценной артиллерии, чтобы было, как у людей, слушать я его не стал. Нет у нас армии, и не будет никогда. Войско – не армия, а кельты – не солдаты. Зато они сильны, выносливы и совершенно бесстрашны. Это, кстати, вовсе не похвала, скорее наоборот. Поэтому и артиллерия мне нужна такая, которая подойдет под этот типаж людей и под ту войну, что мы будем вести. Ее кредо я определил так: пришел, нагадил, убежал. И новоизбранный вергобрет народа эдуев, которым совершенно внезапно стал мой брат Дагорикс, скрепя сердце эту идею принял. Все естество знатного кельта противилось такому кощунству, но некоторую толику отцовских мозгов Даго все же унаследовал. И толику здравомыслия тоже. Он понимал, что эту войну нам иначе не пережить.

Трехфунтовая пушка со стволом диаметром семьдесят пять миллиметров весит примерно, как взрослый человек. У нас калибр был немногим меньше, три мины, а потому два амбакта спокойно могут перетащить орудие к месту сражения на носилках, или прицепить к колеснице, кои у нас все еще в ходу. Да-да. В Кельтике еще бегают двухколесные повозки, служа символом статусного потребления. В полудикой Британии на них и вовсе до сих пор воюют.

Мастер из Пизы умел не только отливать пушки. Он еще и госприемке их сдавал лично. Потому-то он безропотно выставил трехфунтовку, блестевшую на солнышке начищенными бронзовыми боками, а потом кивнул. Давайте, мол. Амбакты затолкали в ствол холщовый картуз, прибили банником, дослали пыж, а потом вложили еще один холщовый мешок, но уже с картечью.

– Готово, господин, – произнес амбакт.

– Коли картуз, – важно кивнул Даго. – Запал мне!

Ему поднесли тлеющий фитиль на длинном шесте и, пока амбакты прятались по кустам, он бахнул. Бессмертные боги, какие только есть в Эдуе, направили его руку немного вниз, и водная гладь Роны вспенилась вдруг крошечными фонтанчиками, поглотив целых три мины свинца.

– Вот дрянь! – расстроился Даго. – А что делать-то? Повыше ствол поднять! А ну, бездельники! – заорал он. – Еще заряд тащите!

– Сначала ствол нужно хорошенько пробанить, господин, – почтительно напомнил пизанец. – Если несгоревшие частицы пороха остались, картуз прямо в стволе взорвется.

– Сам знаю, – важно ответил Даго, ничуть не смутившись, и лично взялся чистить пушку, шуруя банником с каким-то непонятным мне наслаждением.

– Спешка не нужна, господин, – сказал мастер. – Нужно все тщательно делать, иначе беда. И пушке конец, и людей убьет.

– Да, пушку, конечно, жаль, – Даго любовно провел по бронзовому боку орудия. Вот зуб даю, он свою жену так не гладил.

– Можно, – разрешил мастер, проверив работу.

– Заряжай! – заорал Даго, когда поднял ствол на пару пальцев вверх. – Коли картуз!

Выстрел. Меловая гора на том берегу реки вспучилась каменными брызгами на уровне человеческого тела. Именно это нам и нужно. Еще пара выстрелов, и хорош. Нечего порох тратить. Не так-то его и много.

Воином брат был опытным, и оружие чуял шкурой. Зуб ставлю, дай ему ДШК, он уже через неделю работал бы и с ним, ибо аристократ в десятках поколений. Он на убийство себе подобных заточен. А потому и выбранное мной место, и будущую тактику он одобрил. Особенно когда увидел вал, которым аллоброги перегородили тропу между меловыми скалами и кромкой воды. Тут ведь недалеко совсем. Шагов сто по левому берегу, и по правому чуть побольше, но там весной топь. Рона течет с широкой равнины, проточив себе дорогу через горный кряж, а потому здесь она особенно узка и коварна. Шириной она в этих местах метров сто пятьдесят-двести.