Текст книги "Меч и посох (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

– Что это значит? – пробормотал Безымянный, облившись ледяным потом. – Неужели Мерит посмела? Да быть того не может. Она ведь родилась в этом доме.

Стукнула калитка, и юноша услышал гнусавую песенку. Старая служанка, несущая на сгибе руки корзину с зеленью и свежей рыбой, двинулась в сторону кухни. Она коротко поклонилась хозяину, бросила на голубя равнодушный взгляд и пошла заниматься своими делами. Застучал нож по доске, и этот звук хоть немного скрасил жуткое пение старухи. Слуха у нее не было вовсе.

– Господин! – высунулась она. – Скоро рыба будет готова. Я хорошего сома купила.

– А ты не видела, когда голубь прилетел? – спросил ее Безымянный, у которого совершенно пропал аппетит.

– Не видела, господин, – пожала та плечами. – Я же на рынке была. Да и на кой он мне? Еще дедушка твой покойный не велел птиц трогать. Нешто посмею я.

– Поня-я-ятно! – протянул Безымянный и пошел в свои покои. Ему надо собраться, потому что голубь без письма означал только одно: беги со всех ног. Старинный сигнал, знакомый всем Безымянным, годами работающим под прикрытием. Он означал срочный отзыв с задания. Только вот он не на задании. Некуда и незачем его отзывать. А значит, случилась беда, о которой отец хотел его предупредить.

– Я в порт схожу, – сказал он служанке. – Мне подарки из Энгоми привезли.

– А рыба как же? – с нешуточной обидой посмотрела на него служанка.

– Я приду и поем, Мерит, – ответил юноша. – Я сыт, лепешку купил по пути.

Если и был способ более верный, чтобы заставить рассерженную старуху уйти с глаз долой, то Безымянный его не знал. Мерит с пиететом относилась к собственной стряпне. Он спешно бросил в суму кошель с деньгами и несколько перемен одежды, а потом выскользнул незамеченным. Безымянный шел не оборачиваясь. Он знал, что никогда не увидит больше родного дома, так зачем рвать сердце. Он и впрямь шагал в порт, только не для того, чтобы забрать подарки. Он купит место на корабле и поплывет в Энгоми. Там его точно не ждут.

Новая столица мира ворвалась в него шумом, криками и разноцветьем пестрой, многоязыкой толпы. Порт кишел кораблями так, что Безымянный ощутил укол ревности. Пер-Рамзес был немногим меньше, но теперь напоминал ему деревню, тихое сонное захолустье, где никогда ничего не происходит. Здесь же за час событий происходило больше, чем в Пер-Рамзесе за год. Вот разгружают зерно, привезенное из Египта, а на его место несут амфоры с маслом. Вот тащат кипы шерсти, кладут их на тележку, запряженную крохотным осликом. Бедный ослик, что был ростом чуть больше собаки, меланхолично жевал какую-то ветку, пока тюки клали одним на другой подобно высокой горе.

Вот пляшут чудные девки в ярких одеждах, круглолицые, невысокие, почти черные. Они увешаны звенящими браслетами, и зажигательно бьют босыми пятками по плитам площади, получая одобрительные крики и свист матросов. Смуглый мужик с крашеной бородой ходит по кругу с плошкой, и туда летят медяки.

Вот сидит тощий как скелет паренек и играет на дудочке. Кобра, мерно покачиваясь в такт унылой мелодии, приводит в ужас толпу, охающую и ахающую вокруг. Безымянный так впечатлился, что тоже медный халк бросил.

– Пирожки! Пирожки! – зычным голосом орет какая-то деваха, и парень вдруг почуял, как урчит голодное брюхо. Он купил за несусветную цену пышную булку и впился в нее зубами. Кусок теста, набитый одуряюще пахнувшей бараниной, порубленной в мелкое крошево, был до того вкусен, что он испустил стон наслаждения. Безымянный укусил еще три раза, и столичное лакомство исчезло в его брюхе без следа.

– Кто у нас знает тут все? – спросил он сам себя, и сам себе же ответил. – Возчики, которые богатых людей возят. У нас такие тоже есть, немного, правда. Не как тут.

Он оглянулся и увидел целую вереницу рикш, призывно махавших ему рукой. Безымянный подозвал ближайшего и сел в плетенную из лозы колесницу, сидушка которой была заботливо застелена куском сероватого холста.

– В странноприимный дом, – сказал он. – Только чтобы там рвани не было, шума, и чтобы кормили прилично.

– Один обол, господин, – белозубо улыбнулся возница. – В лучшем виде доставлю. Вещей, я смотрю, ты с собой не взял.

– Да, – кивнул Безымянный. – Их завтра другим кораблем привезут. Уж очень их много.

– Надолго к нам? – понимающе спросил рикша, бросая слова через плечо.

– Да пока все храмы не обойду, – ответил юноша. – Я слышал, тут священных мест много. Храм Сераписа, Гефеста, Великой Матери, Гермеса, Немезиды…

– В храм Наказующей сейчас не пускают, – пугливо шепнул рикша. – Там… нехорошо там сейчас, господин.

– А что случилось-то? – удивился Безымянный.

– Да, говорят, среди слуг богини злодеи завелись, – страшным шепотом, округляя глаза, заявил рикша. Он уже остановился около трехэтажного здания, где внизу работала харчевня, распространявшая совершенно немыслимые запахи.

– Что за злодеи? – тоже округлил глаза Безымянный.

– Ну, злодеи! – недоуменно посмотрел на него возчик. – На государя нашего Ила презлое умышляли. Так в газете написали. Их воины окружили, и под корень всех, под корень! Так им, сволочам, и нужно.

– Ясно, – мертвым голосом сказал Безымянный. – Теперь мне все ясно. Вот твой обол, любезный. Я тут остановлюсь.

– Премного благодарен, господин, – поклонился возчик. – Хорошо тебе помолиться.

Безымянный прожил в столице несколько дней, бесцельно толкаясь на ее рынках и площадях, поедая незнакомые деликатесы в ее харчевнях и слушая, слушая, слушая… Все его самые скверные предчувствия оправдались. Он еще не раз услышал про умышлявших на государя злодеях, а потом даже пошел в храм Немезиды, откуда его выперли без малейшего стеснения. Сердобольный стражник, которого Безымянный повел в таверну, выболтал ему все без утайки. Тогда-то юноша и услышал, что за злодеев тут перебили. Говорливый мужик упомянул слово «тени». И он же сказал, что из них не уцелел ни один. Ни мужчина, ни женщина, ни дитя. Потому как под корень было велено истребить поганое семя. Он, верный слуга государев, в тот день отличился. Двоих предателей копьем сразил, молодку и сына ее, мальчишку трех лет от роду.

Безымянный, с трудом сохраняя самообладание, слушал его, кивал, поддакивая, а потом проводил пьяненького друга до дома. Там-то он его и уронил на землю, да так удачно, что стражник, ударившись головой о камень, больше не поднялся. А Безымянный, оставшийся один-одинешенек на всем белом свете, начал думать, что же ему делать дальше. Дома нет, денег совсем мало, родни тоже больше нет. Зато враги есть и смерть за плечами. И ничего-то он умнее не придумал, чем пойти следующим же утром в лагерь легиона, расквартированного за городом.

– Я ваши картинки не понимаю, – седоусый трибун вертел в руках свиток, в котором было написано, что юноша Нефериркара является сыном жреца Амона из оазиса Хенем-Исут, расположенного в глубине Ливийской пустыни. Свиток был украшен огромным количеством храмовых печатей, подлинность которых здесь определить было некому. Да и сам оазис настолько далек, что лишь купцы, идущие к озеру Чад, иногда посещали его.

– Тут написано, что я потомок знатной семьи, господин, – почтительно произнес Безымянный. – И что я, как подобает благородному, обязан службой подтвердить звание эвпатрида Талассии.

– Двадцать лет, парень, – внимательно посмотрел на него воин. – Двадцать лет свое ожерелье подтверждать будешь. Или пока до сотника не дослужишься. Таков закон.

– Я знаю, – спокойно ответил Безымянный.

– В гоплиты ты не годишься, – осмотрел его трибун, – тощий слишком. Сдохнешь прямо на учениях. Из лука умеешь стрелять? Или пращой пользоваться? Или дротики метать?

– Из лука хорошо стреляю, – ответил Безымянный. – Я с детства охотился.

– В третью сотню пойдешь, – удовлетворенно кивнул трибун и доверительно шепнул. – Там лучников недобор, но зато командир душевный. С ним не пропадешь, он за своих горой. Как, ты сказал тебя зовут?

– Нефериркара, господин, – с готовностью ответил Безымянный.

– Да Сету в задницу такое имя, – поморщился тот. – Пока тебя в бою позовешь, убьют три раза. Неф! Теперь тебя зовут Неф.

– Как прикажет господин, – четко ответил солдат Неф, последний из Безымянных, Теней богини Немезиды Наказующей. Человек, начавший новую жизнь.

Глава 22

Ослик с тележкой, молчаливая баба с трехлетним мальчонкой, кое-какое добро, купленное на первое время, и подорожная из Дома Оружия. Таково было достояние Нефа, который вместе с караваном следовал к новому месту службы. Бумага была подписана одним из вельмож, который по счастливому стечению обстоятельств еще совсем недавно служил сотником в Ветеранском легионе.

Надо сказать, вопросы в столице теперь решались быстро. Новый ванакс за лень и волокиту гнал чинуш со своих постов без пощады, а на их места ставил тупых и верных вояк, хоть и не шибко сведущих в делах. Было таких назначений немного, но сам факт подобной возможности придал государственным мужам невиданную ранее прыть и рвение. Все ржавые шестеренки бюрократии смазались сами собой, а одуревшая от ужаса чернильная братия закусила удила и понесла, как кобыла-аутсайдер, простимулированная перед забегом флаконом скипидара под хвост.

Почувствовавшие вкус к богатой жизни обитатели военных лагерей как будто с цепи сорвались. Кто-то, как взлетевший в немыслимые высоты десятник Тойо, силой брал всех баб без разбору, от рабынь до гербовых эвпатрисс, а кто-то, подобно казначею легиона, набивал карманы, пока государь смотрит сквозь пальцы на все проделки своих соратников. Неф отдал за назначение десять статеров, и было это совершенно неслыханной суммой. Старый солдат понимал, что его бессовестно обирают, но спорить не стал, заплатив за подорожную столько, сколько велели. Так через десять дней после отказа от собственной земли он очутился в предгорьях Этны, где вокруг, кроме означенного порохового завода, леса, залежей серы и несметного количества зверья не было ничего. Разве что небольшая пристань, куда приходили корабли с селитрой из далекого Синда.

– Ну, вот мы и на месте, – с удовлетворением сказал он. – Ана!

– Да, господин, – испуганно ответила рабыня, опустив глаза к земле.

– Тут жить теперь будем, – сказал Неф на родном языке.

– Как прикажет господин, – равнодушно ответила рабыня, египтянка, как и он сам.

Людей в Автократории все еще воровали, но, поскольку за это полагался крест, кол в задницу или рудники, что намного хуже любой казни, то делали это аккуратно и чисто. Крали, в основном, юных девушек, ломали их за месяц-другой, а потом фабриковали документы, как будто бы они рабыни домородные, воли никогда не знавшие. Потом их продавали в какой-нибудь бордель для матросов, где те превращались в совершенно забитых животных, живущих скорее по привычке, чем по желанию. Ни воли, ни разума в них не оставалось, и такие девушки становились деревянными куклами, слепо выполнявшими любое желание хозяина. У них самих желаний оставалось немного – поесть, поспать, и чтобы не били. Волю к жизни этим женщинам давали только дети, которыми они обзаводились очень скоро, и почти всегда неизвестно от кого. Выработанный веками навык держать рабынь в повиновении говорил хозяевам, что только дети и становятся для таких несчастных единственным смыслом жизни, тем светлым огоньком, что не даст им прыгнуть со скалы или перерезать себе горло.

– Послушай меня внимательно, – сказал Неф, подняв пальцами ее подбородок, пытаясь увидеть глаза. У него ничего не вышло. Худенькая смуглая женщина лет восемнадцати попросту зажмурилась в испуге, не осмеливаясь на подобную дерзость. Повиновение было вколочено в нее крепко.

– Послушай меня внимательно, девочка, – повторил Неф. – Я не обижу ни тебя, ни твоего ребенка. Ты будешь сыта, и я не стану нагружать тебя тяжелой работой. Я купил тебя, чтобы слышать родную речь. Понимаешь? Поэтому я велю тебе говорить. Говорить много и обо всем. Я немолод, мне осталось недолго, но я хочу прожить остаток своих дней счастливым. Если у тебя это получится, я отпущу тебя на волю, женюсь на тебе и признаю твоего сына. У тебя будет свой дом и достаточно денег, чтобы ни в чем не нуждаться до конца жизни. Ты даже в гимнасий сына отправить сможешь. Он, как сын ветерана и вольноотпущенницы, получит полное гражданство.

– Я… я не понимаю, господин, – губы рабыни задрожали, и она беззвучно заплакала, не смея утереть слез. – Что ты говоришь такое? Ты так глумишься надо мной? За что? Чем я провинилась?

– Я не глумлюсь, – Неф покачал седой головой. – Я же говорю, скоро боги призовут меня к себе. Я должен рассказать на последнем суде, что хорошего сделал за свою земную жизнь. А ведь я солдат, и больше плохого сделал, чем хорошего. Я клянусь Великой Матерью, которую мы с тобой почитаем, что мои слова правдивы. Я предлагаю тебе договор. Ты делаешь счастливым меня, а я тебя. Согласна?

– Я… я попробую, – рабыня глупо моргала, так ничего и не поняв. Она просто чувствовала, что этот странный старик не врет. Он и впрямь не станет ее обижать. Ана приободрилась и робко улыбнулась. – Я все сделаю, как прикажет господин.

– Нам туда! – показал Неф, и Ана послушно кивнула и ткнула ослика острой палкой. Это ее забота. Она ведь все еще рабыня.

Тот, кто назвал это место пороховым заводом, был изрядным шутником. Больше подходило понятие город, настолько завод оказался велик. Здесь все свое, кроме селитры, которую везут издалека, и железных полос для бочек, которые получают готовыми. Неф уже знал, что тут есть огромные склады для серы, угля и селитры, склады для готового пороха, бочарная мастерская, мастерская ткацкая, тележная, дома рабочих и охраны, кузня, загоны для коз и овец, конюшни и прочее, прочее, прочее. За вольготно разбросанными домами разбиты огороды и поля, а вдалеке, где слышен звонкий голос ручья, стоят несколько мельниц одна за другой. Все это построено на большом расстоянии друг от друга, во избежание пожара, и окружено широкой пустошью, полосой сведенного под ноль леса, где не росло даже кустика. Деревья в соседнем лесу повалены в засеку и переплетены ветками, оставив для проезда одну лишь дорогу, которую охраняла сильная застава.

– А зачем столько мельниц? Для зерна и для пороха, наверное, – догадался Неф. – Руками целые корабли селитры не растереть. Да-а-а… Задачка…

Командир стражи с подозрением смотрел то на Нефа, то на подорожную из самой столицы, которая предписывала ему немедленно принять этого человека на службу. И начальнику все это ужасно не нравилось. Он, как и все нормальные руководители, терпеть не мог подчиненных, присланных сверху. Все это Неф прочитал на его лице в одно мгновение, а потому сказал.

– Не будет от меня проблем, господин, – доверительно шепнул Неф. – И доносить я не стану. Ветеран я, срок свой выслужил. А землю брать не стал, попросил взамен службу полегче.

– Ты думаешь, у нас легко? – почему-то обиделся начальник стражи.

– Думаю, легче, чем на войне, – невесело усмехнулся Неф. – Я тебе подарочек из столицы привез. Вино с Хиоса, самое лучшее. Не побрезгуй, господин.

– Думаю, мы с тобой сработаемся, солдат, – хмыкнул вдруг начальник, которому старый служака уже начинал нравиться. – Ты правильный человек. Есть пара пустых домов на окраине. Выбирай, какой хочешь. Там все равно, кроме очага, стола и топчана нет ничего.

Поздно вечером, пока рабыня прибиралась, раскладывая по местам привезенный с собой скарб, Неф сидел на чурбаке и вдыхал воздух свободы. Здешняя служба, сутки через двое – это просто смех по сравнению с тем, что он прошел. Возможность наслаждаться ничегонеделанием завораживала старика своей необычной и волшебной простотой. Он упивался каждым мгновением своей новой жизни, растягивая его, как горький пьяница растягивает на капли последний кубок вина. Он дышал свободой и надышаться ей не мог.

– Каша готова, господин, – позвала его рабыня.

Негромкий треск очага, собственная крыша над головой и женщина с ребенком, безмолвно сидящие рядом. Все это пробудило в старике воспоминания, до этого момента скрытые пластами беспощадного времени. Неф гнал их от себя, но они никак не хотели уходить. Он поел, не чувствуя вкуса, а потом забрался на топчан, где его уже ждал мягкий тюфяк, подушка и одеяло. Он попытался заснуть, но не тут-то было. Обнаженное женское тело оказалось рядом, обдав его забытым потоком нежности. Нежности совершенно искренней.

– Чего это ты затеяла? – проворчал Неф, понимая, что не в силах прогнать рабыню прочь. Он давно забыл, каково это бывает. – Я ведь уже старик.

– Если тлеет хотя бы маленький уголек, мой господин, – жарко прошептала Ана, – я разожгу его в костер. Люди злы и жестоки, а ты хороший человек. Я еще никогда не встречала подобного тебе. Я и, правда, хочу, чтобы ты был счастлив. Всей душой хочу. Закрой глаза…

* * *

Осень в Эдуйе – райское время. На улице еще тепло, но летняя жара ушла, как будто и не было ее. Виноград уже собрали, и теперь его давят вовсю массивными каменными прессами. Ногами выжимает виноградный сок только всякая беднота, вроде мелких аквитанских племен или разоренных войной сегусиавов. Мы, эдуи – самое богатое племя Кельтики. А род Ясеня – самый богатый род среди эдуев.

К отцу моему Дукариосу день и ночь идут ходоки, справедливо полагая, что он любимец богов, раз осыпан их милостями с головы до ног. На всех таких встречах присутствую я, наматывая на ус и изумляясь, насколько тонко и умело отец потрошит гостей, вытягивая из них информацию, которую использует в следующий раз, с другими людьми. Так и рождаются легенды о провидце Дукариосе, которому ведомо самое потаенное. Отец вдобавок ко всему еще и к дедукции склонен, что, помноженное на колоссальный жизненный опыт, дает невероятные результаты. Ему бы в следствии работать.

Сегодня вот у нас гостят сугамбры из-за Рейна, и отец пару раз проявил такое знание их дел, что они ушли от него на прямых ногах. Он совершенно подавил их своей мудростью, правда, забыв сказать, что неделю назад от нас уехала делегация еще одних германцев, хаттов. Они ближайшие соседи сугамбров. Их Дукариос тоже выпотрошил, как цыплят, показывая недостижимый для меня класс. А до них приезжали херуски, еще одни соседи. Мощный он у меня дед, конечно.

– Так, займемся делами! – я сбросил белый балахон и зашагал в сторону кузни, где уже которую неделю мучились на моим поручением мастера рода.

Аркебуза в изготовлении оказалась ничуть не проще, чем поющие птицы в покоях ванассы Хлои. Кстати, как она там? Сдохла, надеюсь… Казалось бы, деревянное ложе, непременно изукрашенное тончайшей резьбой, длинная стальная трубка и фитиль. Даже спусковой механизм необязателен, хотя он крайне несложен. Все дело оказалось в стволе. Наши мастера умели изготавливать тигельную сталь, владели кузнечной сваркой и даже могли сверлить на достаточно большую глубину. Но по какой-то непонятной мне причине девять из десяти стволов уходили в брак. Их либо разрывало при испытаниях, либо они на испытания и вовсе не попадали, потому что дефекты были видны на глаз. И только столяры ходили гоголем. К ложам претензий не было. Резьба получилась роскошная.

– Мы будем еще пробовать, господин, – виновато отводил взгляд пожилой кузнец, который застенчиво мял в руках кожаный фартук. – Уж очень тонкая работа.

– А если короткие стволы делать? – вздохнул я. – Как у брахиболов? Не легче будет?

– Куда легче, господин, – обрадовался мастер. – Мы обычно на сверлении ствол и запарываем. Он ведь после сварки косой и кривой весь. А если сверло чуть не так пошло, перекосило его где-то, то вся работа насмарку. С коротким стволом куда легче должно получиться. А там, если боги наши жертвы примут, и длинные стволы научимся делать. Не хватает нам скорости сверла, а как победить эту беду, не знаю, господин. В Талассии это хорошо умеют делать, у этрусков мастера есть. Ну так, где они и где мы. Там, я слышал, водяные колеса станок крутят. Простите, господин, если что не так сказал.

– Да нет, – хлопнул я его по могучему плечу. – Все так. Делай брахибол.

– Я только ствол сделаю, господин, – поднял руки кузнец. – Хороший будет ствол. А вот кремневый замок… Замок не смогу. Это вам к мастеру, который у нас замки делает. У него неплохие замки получаются. Вор намучается, пока откроет.

– Тьфу! – расстроился я, вспомнив бессмертный монолог Райкина. – К пуговицам претензии есть? Хорошо пришиты, хрен оторвешь…

– Я пуговицы не умею, господин, – выпучил глаза кузнец. – Это вам к мастеру, который кость режет. Или к ювелиру, если из серебра хотите.

– Ладно, – поморщился я. – Делай пока ствол. Если нужно, разбери один брахибол, что попроще. Возьмешь из тех, что с убитых фессалийцев взяли.

– Слушаюсь, господин, – поклонился кузнец. – Через пару дней приходите и приносите порох. Тройную меру положим на испытание.

Я вышел из кузни и едва успел поймать несущийся со скоростью света ураган, состоящий из воплей, белокурых кудряшек и абсолютного счастья.

– Папка! На ручки! – требовательно вцепилась в меня Ровека. – Покатай!

– Может, дома, дочь? – шепнул я, но она даже слушать не стала. Пришлось подчиниться. Так к череде моих странностей добавилась еще одна. Я катаю свою дочь на плечах, а она заливисто хохочет и причмокивает губами, изображая извозчика. Встречные люди кланяются, смотрят с тупым недоумением, но не говорят ни слова. Думают, это меня бог Таранис молнией приложил. Тут как раз на днях гроза была, для этого времени года совершенно нетипичная.

– Но! Но, лошадка! – визжала счастливая Ровека, повышая мой авторитет друида до немыслимых высот. Многие из них откровенно сумасшедшие люди, живущие в священных рощах и несущие дичайшую ахинею, стоит лишь обратиться к ним с какой-нибудь просьбой. Тем не менее паства проникалась не на шутку и тащила пожертвования, считая этих спятивших от одиночества стариков настоящими оракулами, любимцами богов.

Хорошо, что мой отец не таков. Он абсолютный прагматик, хоть и упертый до ужаса. Ну, так возраст сказывается. Из Арвернии все еще ведут стада коров и овец, а закрома рода распухли от награбленного братцем Даго золота. Я шел по раскисшей после недавнего дождичка улице, с тоской вспоминая дороги Сиракуз, сделанные дугой, отчего вся вода убегает в мгновение ока и выносится клоакой куда-то в море. Нам до такого, как до неба. Вон, ружейный ствол рассверлить не можем. А когда нарезной придется делать? А капсуль? А револьвер?

– О! Револьвер! – я остановился, снял с плеч бурно протестующую Ровеку и отдал служанке, которая покорно шла позади нас.

Я шел по улице и бормотал.

– Револьвер с кремневым замком… Такое ведь было. Да, сложно. Да, дорого. Но ведь не дороже денег. А этого у нас сейчас как дерьма за баней. Что толку от золота, если война на носу. Даже если Неф сработает как надо, это только оттянет неизбежное, но не предотвратит его. Да где бы мастеров взять? Наши такой тонкой работе не обучены.

Я зашел в дом и хмуро сел за стол. Там, кстати, Эпона расположилась, а рядом с ней какие-то книги, которые она изучала с необыкновенным вниманием. На художественную литературу они не были похожи вовсе.

– Что это у тебя? – спросил я.

– Решила учет ввести, – ответила Эпона. – Тут сам даймон ногу сломит. Одной золотой посуды Даго целый сундук привез. А как записать не знаю. Взвесили все, мины не хватает. Батюшка твой приказал слуг под кнут положить. У него этот сундук в спальне стоял.

– Вот ведь! – удивился я простоте нравов. – Кто-то кубок спер?

– Похоже на то, – поморщилась Эпона. – Добыча без описи пришла. Сам подумай, где Дагорикс и где опись! Спасибо, хоть взвесить догадался. Вор об этом не знал.

– Да, душа моя, наведи порядок в делах, – обрадовался я. – Покажи им всем.

– Ой! Хозяин! Хозяйка! – перепуганная служанка Галла забежала в дом, волоча упирающуюся Ровеку. – Страх-то какой! Из большого дома ключника вешать повели!

– Как вешать? – растерялся я.

– За шею! – бессмысленными глазами смотрела на меня служанка. – Говорят, что-то у господина нашего украл. А когда его на пытку взяли, то вызнали, что он много всего крал. У него закопано было! Так, к священному дереву повели. Сейчас Эзусу жертву принесут!

Дичь! Полнейшая дичь еще творится у нас. Жертв Тевтату топили, причем иногда в крови. Жертву Эзусу вешали на дерево и вспарывали брюхо. А к Таранису, богу неба, жертва возносилась вместе с огнем. Я выругался на трех языках сразу, встал и вышел из дому, направляясь к отцу.

– Это правда? – спросил я, едва открыл дверь.

– Ты о чем? – недоуменно посмотрел он на меня, попивая вино из найденного кубка.

– Ключника в жертву Эзусу принесут?

– Правда, – кивнул Дукариос. – Крал у меня, скотина. Я такого не терплю, сам знаешь. А тут как раз время положенной жертвы подошло. Очень удачно все совпало.

– Не делай этого, отец, – попросил я его. – Ты ведь людей к вере в единого бога склоняешь. Человеческие жертвы – дикость, варварство. Нас же из-за этого за людей в Талассии не считают.

– Так что же мне, простить его? – Дукариос поднял снежно-белую бровь.

– Просто повесь, если виновен, – сказал я.

– В этих землях моя воля, Бренн, – нахмурился Дукариос. – У единого бога много имен, а жертвы ему угодны. Какой бог будет слушать твои просьбы, если не дать ему жертв? Разве в Талассии не так?

– Глупость! – невольно вырвалось у меня, и отец побагровел.

– Ты забываешься, мальчишка! – рявкнул он. – Ты повоевал немного и теперь думаешь, что можешь мне указывать? К себе иди! Вон!

– Дикари тупые, – выплевывал я, шагая в сторону дома. – Безмозглые идиоты! Примитивные язычники! Ведь из-за этого все и рухнет. Вместо сближения с Талассией он хочет противопоставить себя ей. Он хочет отделить Кельтику от Автократории кровью человеческих жертв. Только у него не выйдет ни хрена. Как я повезу сюда купцов и мастеров? Да они разбегутся тут же, едва увидят деревянную клетку, в которой горят люди. Старый дурак, хоть и очень умный!

Я подошел к своему дому и остановился в недоумении. Да неужели?

– Спури Арнтала Витини! – приветствовал я пизанца. – Что такого могло случиться, что ты бросил дела в столице и примчал в нашу глухомань? Небо упало на землю?

– Я хочу спасти свои деньги, благородный Бренн, – тоскливо вздохнул Спури. – Все вокруг стало очень зыбким и опасным. Ты передал мне свое предложение через солдата-египтянина. Помнишь?

– Хочешь спасти свои капиталы, спроси меня как, – кивнул я. – Помню, конечно.

– Я очень хочу спасти свои капиталы, благородный Бренн Дукарии, – грустно улыбнулся пизанец. – Люди во дворце говорят, что новый ванакс Клеон очень зол на тебя. По какой-то непонятной причине он считает, что именно в тебе таится источник всех его проблем. А еще говорят, что скоро он будет воевать. Любой дурак знает, что когда государи воюют, они ищут золото. Ищут, где только можно, и в первую очередь у купцов и менял. Мое чутье просто кричит, что из Сиракуз нужно уносить ноги. Мне пора спасать деньги, а тебе шкуру. Видишь, благородный Бренн, наши цели очень близки. Нам обоим нужно бежать подальше от нашего благословенного государя и его ненасытной своры

Глава 23

Десять драхм, с почтением поднесенные начальнику стражи, позволили получить Нефу отпуск. Он собрал кое-какие вещи, посадил в тележку с осликом рабыню Ану и ее сына, а потом поехал в Сиракузы. Попали они туда уже к вечеру второго дня. Неф молчал, а девушка по накрепко усвоенной рабской привычке вопросов не задавала. Ей велели собрать вещи и ехать, она собрала вещи и поехала. Думать – это первый из навыков, который теряет раб. Незачем ему думать, у него для этого хозяин есть.

– Стой! Нам сюда, – сказал Неф, углядев на окраине небольшой, скромный храм Великой Матери. Их было много в столице. И здесь, в портовом предместье, тоже живут люди, почитающие богов. Они лишь по праздникам ходят в центр, в главное святилище, чей громадный купол старый солдат увидел за двадцать стадий до города.

– Пригляди за ослом, – Неф дал служке халк, повесил на плечо тяжелую сумку и потащил рабыню в полутьму храма.

Прекрасная мраморная женщина, сидящая со сложенными на коленях руками, смотрела на них с понимающей, ласковой усмешкой. Как будто в самую душу заглянула. Неф повертел головой и, увидев одну из сестер, подошел к ней и поклонился.

– Приветствую тебя, матушка, – сказал он. – Я пришел принести жертвы богине и освободить честную женщину, украденную у родителей. Ты можешь засвидетельствовать это?

– Конечно, – улыбнулась жрица. – Богине угодны такие благочестивые поступки. Ты можешь сделать это в храме, а можешь пойти в городскую управу. У нас будет быстрее.

– Тогда сделай это прямо сейчас, – Неф опустил в ее ладонь глухо звякнувшие монеты. – Вот моя жертва Владычице. Освободи ее, а потом свяжи нас браком. Я хочу признать нашего ребенка по всем правилам.

– Ты ведь гражданин? – прищурилась жрица. – Я сочетаю вас священными узами, но бумагу о гражданстве для мальчишки тебе все равно придется выправить у градоначальника. У нас такой власти нет.

– Хорошо, матушка, – кивнул Неф, – делай, как считаешь нужным.

Через четверть часа в руке Нефа оказался свиток, который заверял, что рабыня Ана из Александрии, дочь рыбака Аменофиса, ранее принадлежавшая гражданину и ветерану по имени Нефериркара, становится свободной женщиной и возвращается в изначальное, приличествующее достойной горожанке состояние. Она вольна вступать в брак по собственной воле, владеть имуществом, вести торговлю и заниматься ремеслом. И что никто не имеет права посягать на ее свободу и честь, ибо это противно Маат и воле многих царей. Печать храма была поставлена рядом с отпечатками пальцев бывшего хозяина и самой Аны.

– Мы передадим копию в Дом Правосудия, – сказала жрица. – Вдруг документ потеряется. А теперь протяните руки, дети мои, я свяжу их священным поясом. Как только эти путы будут сняты, вы станете мужем и женой. И только смерть разлучит вас. Мы ведь не египтяне какие-нибудь, чтобы разводиться! А, так вы египтяне? Все равно давайте сюда руки. Знайте, Великая Мать не одобряет разводов.

Еще через полдня одуревшая от происходящего Ана, с испугом прижимавшая ребенка к худенькой груди, получила еще один свиток, в котором черным по белому было написано, что ее Хети – сын уважаемого воина, и по праву считается гражданином Вечной Автократории. И что теперь никто не смеет бросить его в тюрьму без суда, никто не может его выпороть, и что он платит единый, установленный царями налог.

Девчонка так и сидела на тележке, бездумно глотая слезы счастья. Она едва понимала, что говорит ей этот странный человек, жизнь которого в последние недели она украшала, как могла. Он млел от родной речи, от вкусной еды и от ее ночных ласк. Она могла просто подойти к нему и обнять сзади, а он обнимал ее, гладя по голове, как маленькую девочку. Она очнулась, видя, что он уже злится, пытаясь пробиться через туманную пелену ее сознания.