Текст книги "Мы в разводе. Не возвращайся (СИ)"
Автор книги: Диана Ярина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)
Глава 20
Эмилия
Пальцы снова и снова сжимают дорогой шелк алого халата, под которым ничего нет.
Сегодня за ужином она намекнет, что пора бы уже сделать ее женой!
Все приготовлено: ужин из ресторана, свечи, тело смазано маслом, в попе – специальная пробка для большей игривости.
Все готово.
Таблетки, от которых мужиков размазывает до состояния тупого осла, но с крепко стоящим колом, уже размолоты и пересыпаны в маленькие капсулы.
Раскрыть такую – дело нескольких секунд.
Все готово.
За исключением одного…
Сам Никита опаздывает.
Где он?
Где он?!
Она обходит пустую квартиру, будто хищница в клетке.
В воздухе висит дорогой парфюм, но больше всего в воздухе смердит сигаретами, и вместе с этим дымом горчит одиночеством.
Эмилия долго оттачивала мастерство на прочих «подопытных кроликах», как она называла своих пациентов.
Выщелкивала среди них проблемных и осторожно прощупывала почву.
Обнаружив слабину, маленькую червоточину, давила.
Снова и снова.
Вода и камень точит, так и она раскачивала, въедалась под кожу, нашептывала, подменяла слова и понятия.
Кто-то на это велся.
Кто-то нет.
Кое-кто даже жаловался, и Эмилия меняла место работы.
Но с каждым разом выходило все лучше и лучше…
С одним мужчиной, правда, вышла осечка: он настолько сильно к ней прикипел, влюбился без памяти, что начал преследовать ее и даже хотел сделать женой.
Но, вот беда, весь его капитал, состояние и дорогие тачки – были оформлены на жену, подарены щедрым тестем.
И, как только выяснилась измена, его лишили всего.
Любовь этого чудака, Эдика, не угасла, напротив, он фанатично начал преследовать Эмилию, и ей даже пришлось сменить город!
А того Эдика она подставила с кражей, и он мотал срок, писал ей письма, как говорила бывшая соседка по квартире…
Но Эмилия шла вперед, устроилась работать в престижную школу-лицей и снова раскинула свои сети, в ожидании жертвы.
Она перебрала многих, некоторых даже успела поиметь, оседлав в своем кабинете, но по вкусу ей пришелся только один – Фокин Никита Евгеньевич, отец старшеклассницы, у которой был конфликт с другой девочкой.
Хи-хи-хи!
Знал бы этот кретин, что этих девочек к ней приглашали вместе и по одиночке.
Эмилия уже видела отца Марьи, и он ей очень понравился: статный, немногословный, себе на уме. Напоминал отца, который бросил их с мамой…
Именно его и захотела себе Эмилия.
Она очень постаралась: конфликт девочек был ей на руку. Более того, именно она и науськивала соперницу Марьи, подкидывая ей идеи буллинга и издевательств.
Не прямо, нет.
Это было бы слишком топорно.
Эмилия, искусно владея словом, могла внушить желаемое ей через вскользь брошенные фразы, намеки. Она просто упомянула парочку случаев якобы из своей практики, а у соперницы Марьи загорелись глаза.
Она выстроила идеальный план, и он сработал.
Никита рухнул к ней в объятия.
Не сразу, нет.
Слишком любил жену и семью, можно сказать, даже боготворил.
Но нет таких браков, в которых не бывает проблем.
Нет отношений без теневых нюансов.
И Эмилия, узнав такой, принялась капать…
Потихоньку, понемногу.
Она была готова ждать, работа была ювелирной, и затянулась на годы.
Но она была довольна результатом.
Потому что сначала Никита стал просто ее клиентом, приходил раз в неделю и выгружался эмоционально: работа, проблемы, быт…
Скинуть балласт однажды нужно всем, каждому из людей, и Никита не был исключением.
Как долго она шла к его соблазнению, как долго он ломался!
Ни-ни, хранил целибат, что очень бесило Эмилию…
И вот, она добилась своего: Никита развелся с женой, жил с ней, но…
Не спешил делать ей предложение.
Не спешил возводить ее на пьедестал.
Для Никиты их отношения всегда были с душком предательства и измены.
Как он корил себя…
Как это раздражало Эмилию!
Она его… за эту медлительность и чрезмерную совестливость так возненавидела, что была готова его иногда даже придушить.
Он спал, а она смотрела на него и представляла, как набрасывает сверху подушку и прижимает всем весом, как он хрипит и медленно задыхается.
Лишь потому, что он не любил ее так, как она хотела.
Так, как она себе придумала.
Ее психиатр, Ольга Леонидовна, предупреждала, что ей пора остановиться, но… пошла бы ты к черту, старая дура!
Эмиля давным-давно перестала ходить к психиатру и пить свои таблетки.
Никто не знал, что она сама…. тоже была своего рода пациентом.
Нет нормальных людей, есть только недообследованные.
Все больны, каждый по-своему.
А ее персональной болезнью стал Никита.
Где его черти носят...
Никита отсутствует. Пропал...
Ярость подкатывает к горлу горьким комом.
– Тварь! – шипит она в тишину.
Как он посмел?
Она столько сделала для него, вытащила из унылого болота его брака, подарила ему молодость, страстный секс, новую жизнь!
Она так долго его ждала. Старательно обхаживала.
Лелеяла его мужское самолюбие, лечила надуманные травмы, которые сама же в нем и взрастила.
А он... неблагодарная мразь.
Неблагодарная и упорная…
Здоровый, сильный мужик, на которого даже таблетки действуют не так, как ей хотелось бы.
С таблетками нужно быть осторожнее, но ей надоело ждать, и в последние несколько дней она намеренно превысила дозу.
Вот уже несколько дней превышала, а ему – хоть бы что!
Вместо того, чтобы забыться и перестать думать о бывшей, Никита, напротив, глубже погружается в это странное состояние и отстраняется. От него все больше веет холодом, а где же любовь и секс?!
Где он?
Что он делает?
Эмилия начинает рыться в его бумагах.
Никита кропотливо ведет финансы, распечатывает для себя банковские выписки, и ей на глаза попадает именно таккая.
Крупная сумма, отправленная неделю назад.
На счет Арины.
– Еще и денег бывшей отстегнул! – бормочет она, сминая бумагу в идеально ухоженных пальцах. – Как будто мало ты ей при разводе оставил. Это все должно было стать… МОИМ!
И тут ее осеняет. Холодная, ревнивая догадка.
От которой обжигает нутро.
– О... неужели он снова потащился к ней?
Он всегда был слаб.
Сентиментален.
Как надоело слушать нытье про то, как он скучает, как мучается чувством виной за предательство.
Она терпеливо выслушивала, делая вид, что понимает, а внутри закипала.
Каждая его тоска по прошлому была личным оскорблением.
Она вела его деликатно и осторожно, навязывая отвращение к браку, к жене... Она шептала:
«Ты был несвободен, Ник»
«Она подавляла тебя»
«Ты заслуживаешь лучшего».
Она находила его самые больные точки и давила на них, выдавая яд за лекарство.
Он заглотил наживку.
Почему срывается?
Почему...
Все было идеально.
Он был почти что ее собственностью.
Его нет!
Сутки…
Вторые.
ТРЕТЬИ!
А потом начинается хаос и волна, которая не сулит ничего хорошего.
Эмилия была уверена, что работает без осечек, что никто и никогда не станет ни плакаться, ни жаловаться, ни, тем более, писать какие-то заявления и поднимать шумиху.
Но она ошибалась.
Глава 21
Она
В коридоре больницы стоит гул голосов.
Поздний вечер, от усталости у меня звенит в ушах.
Черное платье колется, как крапива.
– Мам, может, ты домой поедешь?
Ко мне подходит Даниил. Лицо бледное, глаза запали глубоко внутрь.
– Нет, Дань. Я подожду.
Сын переминается с ноги на ногу.
– А что с ним?
– Не знаю, Дань. Выглядело так, будто он сильно чем-то отравился.
Старший сын, Петр стоит рядом, вполголоса говорит с женой, которая поехала домой и сейчас купает близнецов перед отправлением ко сну.
Его обычно спокойное лицо искажено беспокойством.
В голове пустота. Муж в больнице. Бывший муж, разумеется.
В голове не укладывается. Он всегда был здоров как бык.
Никогда не жаловался.
И тут я ловлю себя на том, что внутри все сжимается в холодный, тревожный комок.
Нет, сейчас я волнуюсь за него как за вашего близкого человека.
Не как за мужа.
Не как за любимого мужчину.
Просто как за отца моих детей. Как за человека, с которым прошла огонь, воду и медные трубы.
Он был мне близким и родным, пусть и предал в конце.
– Вы долго разговаривали, – говорит Даниил, внимательно глядя на меня.
В его глазах вопрос.
Я вздрагиваю.
– Подслушал? – уточняю, пытаясь поймать его взгляд.
Он качает головой, смотрит в пол.
– Нет. Всего лишь увидел, что он пошел за тобой и тоже пошел следом. На всякий случай. Я услышал кое-что и решил не вмешиваться. И Петьку отвел в сторону, чтобы не лез.
Что он мог услышать?
Наши взаимные обвинения?
Или признания Никиты?
Их и признаниями не назвать, нелепости какие-то!
Я его совсем не узнаю…
Жар проступает на коже алыми пятнами.
В голове крутятся обрывки мыслей.
Никита был такой бледный на поминках. Речь осмысленная, но сбивчивая, он словно метался.
Причем, метался душой и сердцем.
Да что же такое…
Забыть эти его слова не получается, и сердце не на месте.
– Ты звонила… этой? – спрашивает Даня.
Не говорит, но кому, но я и так понимаю, о ком идет речь.
– Нет. Не звонила и не собираюсь. Можешь сам позвонить.
– Ага, я еще об такую парашу не пачкался.
– Зато ваш отец в ней – по уши, – отвечаю я. – Звонить не стану. Такая влюбленная, пусть сама звонит.
По правде говоря, Эмилия звонила.
Писала.
Много-много…
Я видела сообщения и даже, о, ужас и позор, разблокировала телефон бывшего мужа, чтобы прочитать.
У него на пароле та же самая комбинация цифр – дата нашей встречи, подумать только…
Одно это задевает до глубины души – почему не изменил?!
Как он смел оставить этот код…
Я зашла в их переписку, вот же бессовестной я стала!
И нет, мне не стыдно: я имею право.
Да, вот так…
Есть у меня моральное право знать подробности после стольких лет жизни с ним.
Открыла и прочитала все, пока Никитой занимались врачи.
Заметила интересную закономерность: раньше Никита отвечал Эмилии более живо, когда их отношения шли тайком, и были лишь интимной перепиской.
Без реальной измены…
Потом был еще бурный период, сразу после нашего с ним разрыва.
Но чем дальше, тем сильнее становилось ясно, что Никита пишет все менее и менее эмоционально, зато сообщений от Эмилии становится все больше и больше!
Некоторые из них проникнуты истеричным тоном.
У меня даже голова разболелась от ее настойчивости.
А от некоторых сообщений хотелось помыться: противная, дурная натура, вот она какая.
Как липкая вонючая лента для мух…
Почитав переписку, я без лишнего зазрения совести просто выключила телефон бывшего мужа и спрятала его на дне своей сумочки.
Никита собирается спросить что-то еще, но в коридоре появляется врач.
Молодой, но с усталым лицом.
– Фокина Арина Марковна?
– Да, это я, – поднимаюсь.
– Вы сопровождали… Фокина Никиту Евгеньевича. Ваш муж? – обращается он ко мне, просматривая историю.
Я автоматически поправляю:
– Бывший. Что с ним, доктор?
Врач кивает, безразлично.
– Бывший, так бывший. У вашего бывшего мужа были боли в сердце, обследовался у кардиолога?
– Нет, у него отменное здоровье.
– Уверены?
– Мы ежегодно с ним проходили чек-ап организма. Я могу с уверенностью сказать, что в конце прошлого года он был, как огурчик.
– Давно развелись?
– Девять месяцев назад, почти десять.
– Мда, многое могло измениться за это время.
– Так вы скажете, что с ним случилось?
Доктор кивком приглашает проследовать за ним, заводит в небольшой кабинет, попросив медсестру выйти.
– Бесконтрольное принятие препаратов для сердечников в сочетании с некоторыми, кхм... возбуждающими веществами не приводит к хорошим результатам, – говорит он сухим, казенным тоном.
– Что, простите? Какие еще…
Я замираю. Мозг отказывается воспринимать смысл.
– Какие еще... – начинаю я, но слова застревают в горле.
Я в шоке. Сердечников?
У него никогда не было проблем с сердцем! Возбуждающие вещества… Это что, наркотики?
Но он всегда их так презирал! Его всегда тошнило от всего этого.
– И… Возбуждающие вещества? Но зачем?! У него все в порядке… То есть, было в порядке!
Доктор еще раз просматривает данные.
– Токсикология не врет, – скользит взглядом по строчкам. – Вот еще, кстати, интересный момент, – трет глаза, произнеся длинное, сложное название.
– Что это значит? Я не понимаю.
– Рецептурный препарат. Очень сильный антидепрессант.
Врач снимает очки и смотрит на меня.
– Сильный и спорный. У него очень много побочек. И самая основная, как ни странно, та самая депрессия. А в сочетании со всем, о чем я сказал вам ранее, просто убийственный. Плюс спиртное! Это вообще уму непостижимо, такой коктейль!
– Мы были на поминках. Он выпил пару стопок, – киваю я.
– Тогда неудивительно, что ваш муж в реанимации оказался. Повезло, что его стошнило, часть препаратов вышла таким образом. Вы вовремя вызвали скорую. Еще немного и… – качает головой. – Мы бы его не откачали.
У меня вдоль спины бежит ледяной холод.
И тут до меня доходит.
Острая, как бритва, мысль.
Никита живет с этой стервой Эмилией, а она его травит, что ли?!
В голове моментально выстраивается чудовищная картина.
Она – психолог. Явно со связями в своей сфере.
С теми, кто мог бы добыть рецептурные препараты…
Могла подсунуть что угодно под видом витаминов или «средств для настроения».
Чтобы контролировать.
Чтобы Никита был податливым, зависимым.
Чтобы окончательно отрезать от прошлого.
Господи!
Что, если она все это время скармливала ему препараты? Добавит в кофе или чаек…
Холодный ужас сковывает меня.
Моя рука непроизвольно тянется к животу. поглаживая его.
Нужно сохранять спокойствие.
Во что бы то ни стало!
Поговорив с врачом еще немного, я выхожу в коридор.
Смотрю на бледные, испуганные лица сыновей и понимаю – что бы ни было между нами, он все еще их отец.
И он в беде. Настоящей, смертельной беде.
И мы, кажется, единственные, кто может это понять и принять какие-то меры…
Глава 22
Он
Сознание возвращается медленно, тяжело, как будто я всплываю со дна темной, вязкой топи.
Первое, что я чувствую – это тупая, ноющая боль во всем теле. Голова раскалывается.
Во рту сухо и горько. Я медленно открываю глаза.
Белый потолок. Резкий запах дезинфекции. В руке – катетер, от него идет тонкий шланг капельницы.
Прихожу в себя в больнице.
Первый, кого я увидел, это врач. Молодой парень в белом халате, с усталым, но внимательным лицом.
Он что-то проверяет в моей карте.
– Ну, здравствуйте, – говорит он ровным, профессиональным тоном. – Вы нас изрядно напугали.
Он объяснил мне, что происходит. Говорит четко, без эмоций, как будто зачитывает инструкцию.
«Передозировка»
«Несовместимые препараты».
«Сердечные гликозиды в сочетании со стимуляторами»
«Острая интоксикация»
«Вам повезло, что вас вовремя доставили».
Каждое слово падает, как камень.
Но странно – я не чувствую ни страха, ни паники.
Внутри как будто образовалась выжженная пустыня. Полная, абсолютная пустота.
Даже пепла нет, только холод и лед.
Осталось только кристально ясное понимание, с кем я связался.
Я уже давно понял, что Эмилия не принцесса, но чтобы до такой степени…
Чтобы травить? Чтобы систематически подмешивать мне что-то, чтобы я был слабее, податливее, зависимее?
Это не ошибка.
Это – расчет. Это – преступление.
И она – не принцесса, а монстр.
* * *
Следующий посетитель – следователь в гражданской одежде. Его лицо непроницаемо.
Он задает вопросы. Четкие, прямые.
Что я принимал? Кто давал? Знаю ли я о последствиях?
Отвечаю, как есть:
– Не принимал ничего. Сознательно.
И тут он произносит ключевую фразу.
– Пока вы были без сознания, ваша семья дала показания. – говорит он, и в его голосе нет ни капли осуждения, только констатация факта.
Моя семья. Эти слова отзываются в пустыне внутри жгучей болью.
Он раскрывает папку.
– В том числе дочь, рассказала, что психолог систематически нарушала профессиональную этику.
Полицейский продолжает. Его слова сыпятся на меня, как удары бича.
– Характеристика Эмилии была разослана всюду. Руководству школы, в департамент образования, в профессиональную ассоциацию. На свет вылезли ее шашни и с другими родителями учеников…
– Что?!
Полицейский едва заметно ухмыляется и закрывает блокнот, позволив себе высказаться.
– Признаться, я не люблю мозгоправов. Один из таких умников моего крестного до веревки довел. Я к ним всегда настороже. И вот, нате… Такое дело. С виду, ничего особенного. Но у меня на таких тварей… – поднимает палец. – Профессиональный нюх! И я, едва получив начальные сведения, уже точно знал, что здесь скрывается большая и вонючая куча грязного белья. Я не ошибся! Оказывается, вы были не единственным ее «проектом». Но стали самым успешным трофеем. И это еще не самое мерзкое.
Он делает паузу, смотрит на меня, проверяя реакцию.
– Она еще и старшеклассника в койку укладывала… – он произносит это тихо, с отвращением. – Три года тому назад. А отец этого старшеклассника был ее любовником, пока не развелся с женой и не оказался на улице с пустыми руками. Потом загремел за решетку, а Эмилия упорхнула на новое место… Гадить. Об этом не говорили открыто, но я добился откровенного разговора.
Меня от этих слов физически тошнит.
Я резко откидываюсь на подушку, закрываю глаза.
Позор. Это уже даже не про меня.
Но я был с ней!
Был…
Я будто на дне клоаки, по уши в дерьме. Я в него окунулся сам, добровольно, отвернувшись от всего светлого и настоящего.
И в этом дерьме, на самом дне колодца, я знаю, что в моей жизни есть и всегда был только один источник света.
Арина.
Ее лицо в день похорон.
Усталое, печальное, но полное достоинства.
Ее тихий голос, сдержанные жесты, полные достоинства.
Мягкие, теплые руки, нежные губы.
Ее сила, с которой она держалась, пока я разваливался и морально разлагался.
– Что требуется от меня?
– Дать показания. Как потерпевший. И не отказываться от них, если дело пойдет в суд.
– Хорошо, – отвечаю без колебаний.
Я должен поставить точку, пока эта женщина, как чума, не распространилась дальше…
Следователь взял показания и умчался.
Ретивый, исполнительный.
Это расследование отзывается в нем его личной болью, поэтому он заинтересован в том, чтобы закрыть Эмилию.
По этой же самой причине он звонит поздно вечером и с досадой сообщает: квартира, в которой я жил с Эмилией, пустует.
Как только поднялась шумиха, как только пошли обсуждения…
До нее дошли слухи.
Вероятно, и о том, что я нахожусь в больнице.
– Она очень спешила. Но все-таки сбежала…
* * *
После разговора с полицейским у меня совсем не остается сил.
Но рука сама тянется к телефону на тумбочке.
Пальцы дрожат.
Номер Арины я знаю наизусть.
Я звоню ей без надежды, что она ответит.
После всего, что я натворил.
После моего предательства.
После всех слов и поступков…
Но отвечает почти сразу же…
Едва слышный звук ее дыхания
И потом – ее голос.
Тихий, но теплый и с нотками волнения.
– Алло?
У меня перехватывает дыхание.
Я не могу вымолвить ни слова.
Просто слышу ее дыхание.
Этот простой, человеческий звук кажется единственным якорем спасения в этом аду, который я себе устроил.
– Никита? – в голосе Арины проскальзывает легкая тревога. – Ты там?
Глава 23
Он
Я слышу взволнованное дыхание Арины и свой собственный, сдавленный, неровный стук сердца в ушах.
Она ждет, не бросает трубку.
Это больше, чем я заслуживаю.
– Спасибо за все. Тебе и детям, – выдыхаю я. Мой голос полон смирения и принятия того, что я был неправ. – Вы могли бы бросить меня, как я бросил вас. Оставить гнить в этой палате с последствиями моего же выбора. Не приезжать. Не давать показаний. Не… спасать.
На том конце провода – легкое, почти недоуменное фырканье.
– Что за бред ты несешь? Ты не бросил нас умирать. Ты ушел. Оставил, да. Но разве можно казнить за нелюбовь? Это неприятно, но не смертельно, мы справились.
Ее слова такие простые, но с глубоким смыслом. В них – вся ее сила, которую я раньше принимал за слабость.
Вся ее стойкость, которую я считал обыденностью.
– Я был неправ, когда говорил, что никогда не любил. Я любил, но под ее нашептываниями начал считать наши спокойные, ровные отношения чем-то ненастоящим. Просто привычка, говорила она. Есть мнение, что если человеку десять тысяч раз говорить, что он – осел, однажды он им станет. Так вышло и со мной. Я вдруг начал думать, что если у нас в браке не кипят бразильские страсти, то значит, любви нет, а если все началось стремительно и сразу с вынужденного брак, то никогда любви и не было. Эмилия умеет нашептывать, и я слушал ее, как идиот!
Арина вздыхает. Глубоко, как будто вспоминая что-то тяжелое.
– Постой, дай сказать… Я же тоже с ней беседовала, когда у дочери были проблемы. Она и мне нашептывала. О том, что я, возможно, не самая лучшая и понимающая в мире мама для своей дочери, о том, что в каждом некрасивом поступке детей, в каждом их поражении кроется тень наших неудач и ошибок. Если бы я продолжила ходить к ней, то не знаю… Не знаю, Ник, до чего бы я ее наслушалась.
– Ты говорила с полицейским?
– Да. У меня волосы от ужаса на голове шевелятся, когда мне рассказали, что творит эта мадам.
Я сжимаю трубку так, что пальцы белеют.
– Она сбежала, – сиплю я, и горечь заполняет рот. – Полиция объявила ее в розыск. Собрала вещички и испарилась. Я и здесь облажался. Не смог даже задержать ее, чтобы она ответила за все. Снова оказался слабым. Снова проиграл.
Наступает пауза. Я слышу, как Арина обдумывает что-то.
Жду очередного упрека. Он будет заслужен.
Но вместо этого она говорит:
– Ты и не подозревал, какая она больная на всю голову! Она же не только тебя обвела вокруг пальца… Будем надеяться, что ее задержат. Уже поздно, Никита. Я очень устала, и тебе самому тоже не помешает отдохнуть.
– Да, конечно. Арина… – я замолкаю. – Я могу мозоль натереть на языке, умоляя меня простить. Просто знай, что мне очень жаль. Я никогда так ни о чем не сожалел. Это сожаление о том, что уже поздно что-то изменить, самое горькое, что я пробовал в этой жизни. И самое невыносимое.
Мы молчим.
Я слышу, она всхлипывает, тихо плача.
И у меня тоже – слезы.
Но они молчаливые внешне, а внутри – надрывные, отчаянные и злые.
– Мне жаль нас. Так жаль, Ник, – тихо вздыхает она. – Все, давай закончим этот разговор. Я не хочу окончательно расклеиться, иначе утром я встану с огромными мешками под глазами, а завтра утром у меня – прием. У меня к тебе только одна просьба. Позвони детям по отдельности. И, если ты любил их хотя бы немного, найди особенные слова. Для каждого из них.
Немного помолчав, она добавляет:
– Им тебя не хватает. Но они ни за что не признаются. Будут кричать, злиться и материть тебя.
– Заслуженно… – говорю я. – Ладно, Ариш, иди спать. Сладких снов.
– Сладких снов, Ник.
Вряд ли они будут сладкими.
Вряд ли я вообще усну и говорю напоследок со всей искренностью, на которую способен:
– Я счастлив знать, что ты когда-то была моей.
