Текст книги "Мы в разводе. Не возвращайся (СИ)"

Автор книги: Диана Ярина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Глава 11

Он

Эмилия нашептывает, поглаживая по загривку.

– У каждой эмоции есть несколько стадии. Отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие… Они на первой.

Она произносит это с профессиональной, психологической холодностью, будто анализирует случай из учебника, а не только что разрушенную семью.

– И, поверь моему опыту, они излишне драматизируют. Ох, что-то в горле пересохло, сейчас приду.

Она возвращается с бокалами, полными вина, с ароматным запахом специй.

– Глинтвейн на скорую руку. Полноценный был бы лучше, конечно. Сварю его в следующий раз.

Пьем подогретый в микроволновке глинтвейн.

Для меня слишком много корицы, она даже горчит.

Но по сути, даже самая изысканная выпивка для меня была бы всего лишь пойлом.

Продолжаем говорить.

Я бы и хотел отмолчаться, но с Эмилией это не удастся. Она всю душу вынет, разложит по частичкам и соберет обратно.

Обновленным.

– Не ожидал, что сыновья… Черт, они же все равно мои сыновья! И дочь…

– Твои дети повели себя как маленькие, избалованные эгоисты. Как те, которые еще не сепарированы от родителей, потому что быть в позиции ребенка – удобнее всего. Тогда все вокруг – плохие и не имеют права на личную жизнь и чувства, обязаны лишь угождать им! Хотя, по сути, они почти все – уже сами родители. В этом возрасте пора оторвать свою задницу и встать с детского горшка, подойти к зеркалу и сказать: я сам – взрослый, и я сам живу эту жизнь. Мои родители дали мне все, что смогли, а дальше – я сам. Вот это и есть взрослость! А не жалкие попытки сделать тебе больно там, где ты был открыт к диалогу.

Я отстраняюсь, отворачиваюсь. Горло сжато спазмом.

– Все не так, – сиплю я, с трудом выдавливая слова. – Я не хотел, чтобы так было. Я представлял себе тихий, цивилизованный разговор. Без сцен. Без слез. Чтобы они поняли… Чтобы они не смотрели на меня, как на чудовище.

– Я понимаю, но Арина… внесла свою лепту. Она не хотела тебя отпускать и, когда поняла, что проиграла любви, сделала все, чтобы тебе стало очень больно.

Эмилия продолжает нашептывать, ее губы почти касаются моего уха. Она мягко, но настойчиво поворачивает меня к себе.

– Иди ко мне, я знаю, как тебя расслабить.

Ее руки скользят по моим плечам, вниз, к груди.

– Наконец-то ты только мой.

Поцелуи, объятия…

Через миг забота испаряется, уступая место торжественному возбуждению.

Она встает и крутится передо мной.

Изумрудный шелк вздымается вокруг ее ног, подчеркивая белизну кожи. Она словно дразнит меня, зная, какой эффект производит.

– Посмотри на меня, я вся твоя. Вся! Мы наконец-то можем быть вместе. Я, наконец, вкушу тебя, как мужчину… – облизывается она, поглаживая себя руками.

Сжимает грудь, оттягивает лиф, катая соски между пальцев.

Задирает юбку платья и, опершись о стол задницей, запускает руку под платье.

Со стоном себя ласкает, бесстыже расставив ноги.

У нас еще не было полноценного секса, но для меня она себя имела по полной: от легкой демонстрации до полноценного траха. В ход шли пальцы, разные предметы, игрушки из секс-шопа.

Липкий соблазн, дрянная похоть, от которой мне не отмыться.

Грязный соблазн, который отталкивает и притягивает.

Внезапно меня ослепляет.

– Почему ты надела именно это платье?

Я дергаю ее за подол.

Эмилия смеется.

– Ах, ты хочешь задрать мне юбку и повалить на пол? Негодяй! – она восклицает, но в ее голосе нет испуга.

Только игривый, подстрекающий вызов.

Она сама прижимается ко мне.

– Признайся, ты много раз об этом мечтал. Еще там, когда ты ходил на беседы в школе. Ты хотел повалить меня на пол и взять. Или просто задрать юбку и отодрать у того стола, и пусть в коридоре бегают детишки, пусть там слышатся их визги, но ты хотел зажать мне рот и иметь… иметь меня жестко, выплескивая всю свою злость, ярость… О да… Да… Хотеть не стыдно, любимый. У нас всех есть темная сторона. Пора тебе принять свою сторону и меня… Наконец-то мы вместе! Я вся горю…

Она опускается на пол и ползет ко мне, взгляд горит:

– Иди ко мне. Я так долго этого ждала. Я больше не могу ждать… – смеется.

– Зачем ты надела это платье? Это… платье. Как у моей жены!

Последнее слово повисает в воздухе тяжелым, неудобным напоминанием.

Жены. Не бывшей. Еще жены.

Эмилия замирает, ее разгоряченное, торжествующее выражение лица наконец сменяется обидой и злостью.

Лицо красавицы превращается в маску хищной гарпии, но это видение длится недолго.

Мелькнуло и пропало, как будто мне это привиделось.

Через миг ее лицо – снова лицо той нежной, понимающей девушки, готовой годами ждать моего компромисса с совестью и решения развестись.

– Любимый, я лишь хотела тебя порадовать, зная, как ты любишь зеленый цвет. Этот изумрудный цвет в шелке смотрится изумительно! – ласково произносит она, поглаживая мое лицо тонкими пальцами. – Не думала, что она тоже его наденет. Это просто совпадение, так бывает. Никаких знаков судьбы или злого умысла… Просто доверься мне, – седлает. – И расслабься. Ты наконец-то признался, что хочешь уйти! То, чего ты всегда хотел… И жена скоро станет бывшей, а я буду твоим настоящим и… будущим!

Глава 12

Она

Кабинет адвоката встречает строгой атмосферой: прохладная мягкая кожа дивана, запах бумаг и кофе, строгие линии, папки, множество наград и фигура Фемиды с завязанными глазами.

Я сижу напротив сдержанной женщины в строгом костюме темно-серого цвета.

Когда я выбирала адвоката, то сознательно избегала мужчин, пусть даже самых именитых.

Не хочу иметь дело с мужчинами…

Они те еще кобели.

Теперь в моем мире нет места мужчинам и их сладким речам, их обещаниям.

Есть только сыновья и мои внуки.

Все остальные – просто враги, лжецы.

Те, что дарят надежду, носят на руках, а потом говорят, что не хотели этого, что женились вынужденно.

С таким лицом, как будто я хотела оказаться беременной в семнадцать, а родить – в восемнадцать лет.

Как будто я всю жизнь до этого мечтала так рано окунуться в родительские будни.

У меня даже близких подруг не стало: они плясали на дискотеках, а я искала средство, чем бы смазать соски, разжеванные старшим сыном до крови.

Они обсуждали симпатичных одногруппников, строгих преподавателей, а я разбиралась с цветом кала малыша и рекомендациями педиатра…

Я не хотела рано становиться мамой, но я ею стала – матерью и женой, искренне и от всего сердца вкладываясь в нашу семью,

Мой адвокат, Марина Игоревна, просматривает документы, оставленные мне Никитой.

Я их собрала и сложила, как положено.

Образование я так и не получила, поэтому даже не пытаюсь делать вид, будто я что-то понимаю в этих юридических формулировках.

Когда-то быть хорошей женой и матерью считалось достаточно, а теперь я иногда ловлю себя на мысли, что из-за раннего материнства и брака я и не реализовалась.

Лицо адвоката непроницаемо.

– Супруг говорит, что развод состоится.

– Ваш супруг прав. Хотите вы развод или нет, но он состоится.

Она произносит это без эмоций, констатируя факт.

– Закон на его стороне. Особенно если нет желания сохранять семью. Вы против развода? На то должны быть веские причины. И нет, «просто хочу, чтобы муж остался» – это не веская причина. Например, если вы беременны и против развода, то суд однозначно защитит ваши права. Некоторые пары успевают за это время наладить отношения. Но большинство все-таки разбегается, – озвучивает она неутешительную статистику.

Я делаю глубокий вдох, сжимаю пальцы в замок на коленях, чтобы они не дрожали.

– Хочу ли я развод? Нет. Я его жажду! – говорю я твердо, и это чистая правда.

На мгновение в горле встает ком, картина того ужина всплывает перед глазами. Я с трудом беру эмоции под контроль. Слезы сейчас – роскошь, которую я не могу себе позволить.

– Я не прошу спасти мой брак. И не прошу совета, как это сделать. Я прошу вас посмотрите эти бумаги. Достойные ли условия? Или он просто хочет отделаться от меня побыстрее и подешевле?

– Хорошо, я вас поняла.

* * *

Вечером я еду к старшему сыну.

В другой раз я бы с удовольствием смотрела, как город оживает весенним днем: как быстро тает снег, повсюду бегут ручейки, а самые смелые птички уже вовсю горланят о тепле, несмотря на еще внушительные кучи грязного снега повсюду.

Двор Петра и Оли устлан брусчаткой, уличные игрушки аккуратно сложены под навесом. Внуки играют во дворе. Но это не беззаботная возня. Они пинают мячи, бросают камешки в таз с водой, их движения вялые.

Оля выходит мне навстречу. Ее лицо усталое.

– Грустные с той субботы, – шепчет Оля, кивая в сторону детей. – Капризничают.

В ее глазах – немой вопрос и собственная боль. Ее идеальный мир тоже дал трещину.

И тут, как будто подслушав нас, старший внук, Иван, резко поднимает голову. Увидев, что я приехала одна, без деда, его личико искажается от неподдельной, детской ярости и обиды.

– Дед теперь не наш деда, чужой! – кричит он, сжимая в кулачках песок. – А я хочу, чтобы был наш! ХОЧУ! – орет Иван.

Он начинает кататься в истерике по брусчатке, заливаясь горькими, разрывающими душу слезами.

Его брат-близнец, Саша, смотрит на него секунду, его нижняя губа начинает предательски трястись, и через мгновение он присоединяется ко второму близнецу. Двое маленьких мальчиков, которых обожал их дед, теперь рыдают во дворе, не в силах понять, почему он их больше не любит.

Я замираю, сердце разрывается на части. Это самое страшное последствие его поступка.

То, как он разорвал сердца всей своей семьи.

И тут движение в окне привлекает мое внимание. Муж Оли, мой старший сын, смотрит на это мрачно из окна.

Его лицо, обычно такое спокойное и уверенное, искажено гримасой бессильной ярости.

Потом срывается. Он резко разворачивается и исчезает из поля зрения.

Через секунду он выскакивает из дома, на ходу надевая куртку.

– Петя, ты куда? Петя! – кричит ему вслед Ольга.

Глава 13

Он

Телефон вибрирует на тумбе, разрывая тишину однокомнатной квартиры.

Я едва приехал, кинул ключи на комод, даже разуться не успел.

На экране горит имя старшего сына. Петр.

Сердце на мгновение замирает, потом начинает колотиться с бешеной скоростью.

С того памятного ужина в субботу я не общался ни с кем из своих родных, и это… странно.

Это, твою мать, так странно, чувствовать пустоту там, где всегда было тепло и кипела жизнь.

Я будто вырвал с мясом огромный кусок самого себя и теперь удивляюсь, что еще могу функционировать.

Эмилия говорила, что идти в развитие сложно, а менять привычки – больно.

Неужели все мои дети, вся моя семья – лишь привычка, тягостная обязанность, груз…

Если так, то почему я с ностальгией вспоминаю хлопоты и заботы, наши разговоры…

Наверное, у Эмилии и на этот счет найдется какое-то умное объяснение, а я пока не могу найти смысл в своей новой жизни.

Она внезапно оказалась неуютной и холодной, как эта квартира – стильная и красивая на картинке.

В ней даже находиться приятно.

Правда, недолго.

Поднимаю трубку.

– Есть разговор. Выйди! – требует сын.

Ни «привет», ни «здравствуй, отец».

Просто приказ.

Голос сына больше напоминает низкий, сдавленный гул, полный такой ненависти, что по коже бегут мурашки.

Я пытаюсь взять паузу, собраться с мыслями.

– Что?

– Знаю, где ты сейчас живешь! В ЖК «Новая жизнь». Корпус Г. Третий подъезд. Видел, как ты парковался. Выйди! – он рычит в трубку.

Я разворачиваюсь.

В коридор выбегает Эмилия, в прозрачном халатике поверх черного кружевного белья.

– Любимый, ты куда? Я тебе сюрприз приготовила!

Она крутанулась вокруг своей оси, продемонстрировав подтянутую попу в стрингах.

– Я сейчас. Нужно поговорить.

– С кем?

– С сыном.

Эмилия недовольно поджимает губы.

– Что ж… Манипуляция твоей бывшей не сработала, она подключила к делу детей. Вполне в духе обиженной брошенки!

Я с удивлением смотрю на Эмилию: куда подевалась нежная девочка?

– Что с тобой?

– Ничего! – выдыхает она. – Может, тебе пора побыть жестким и отказать? Откажи ему!

– Я поговорю и вернусь, не злись.

Спускаюсь. Так и не снял костюм.

Двигаюсь на автомате.

Половина недели – как во сне.

Бесконечный, однообразный кошмар, разбавленный острыми, но пустыми всплесками.

Работа. Спорт.

Секс. Сон.

Работа… Секс. Сон.

Секс. Сон.

Эмилия советовала переключиться по максимуму, чтобы не забивать голову сожалениями о прошлом.

Со своей стороны она показывает в постели адские выкрутасы.

У меня ни одной свободной минуты.

Хочется не чувствовать, не думать.

Не сожалеть.

Но не выходит.

Открываю дверь.

Сын нервно курит на крыльце подъезда.

Высокий, широкоплечий.

Он не так похож на меня лицом, но фигурой и манерами пошел в меня.

Те же резкие жесты.

Он щелчком отбрасывает сигарету. Та падает на мокрый асфальт, не долетев до урны.

Его лицо искажено яростью, я с трудом узнаю своего спокойного, рассудительного сына.

Не успел и рта раскрыть, как Петр срывается с места.

Он летит вперед.

Хлоп!

Удар в лицо.

Сын повалил меня на землю одним ударом.

Кулак со всей силы врезается мне в челюсть. Звон в ушах. Боль, острая и унизительная.

Я падаю на асфальт, и тут же на меня обрушивается град ударов. И начинает бешено меня колотить кулаками по корпусу, по лицу – куда попадет.

– Сука! Я хотел быть похожим на тебя, а ты… Мразь! Ненавижу! – он кричит, и в его голосе слышится не только злость, но и боль предательство, крушение идеала.

Я не сопротивляюсь. Просто лежу, подняв руки, пытаясь прикрыть голову, принимая каждый удар как заслуженную кару.

Воздух свистит в легких, ребра горят огнем.

Дверь подъезда с шумом распахивается.

– Отойди, или я вызову полицию! – визжит Эмилия.

Она стоит на пороге, в коротком халатике, ее лицо перекошено от страха и злости.

Сын на секунду замирает.

Его грудь тяжело вздымается. Он смотрит на нее с таким презрением, что, кажется, сейчас ударит и ее.

Потом его взгляд медленно опускается на меня.

Лежащего и не пытающегося ответить на его удары.

Сын поднимает на меня взгляд. Полный разочарования.

Он хотел выплеснуть на меня злость, а я все-таки чувствую себя перед ними виноватым.

– Ты даже не боролся, – говорит он тихо. – За семью. За жену. За нас…

– Не боролся? Да он на вас, спиногрызов и иждивенцев, кучу лет потратил! – выскакивает вперед Эмилия, толкнув Петра в грудь ладонями. – Хватит пытаться совать отцу палки в колеса! Он достоин быть счастливым! Он имеет на это право! Имеет право брать все, что пожелает! Все, о чем мечтает.

– Это тебя, что ли? – облаял Петр. – Такую не брать… а просто подобрать – не проблема. Куда ни плюнь, попадешь в подобную соску!

– Петр, прекрати, – прошу я. – Ты злишься, и это нормально.

– Нормально?!

Петр снова смотрит на меня.

– Нормально было лицемерить?! Я теперь вспоминаю, как ты меня уговаривал сохранить семью, когда мы с Олей ругались, как собаки. Зачем тогда меня остановил от развода… Зачем? Зачем ты мне врал? Чтобы потом самому бросить семью?

Он имеет в виду тот кризис, когда у него с Олей были трудности.

– Ты тогда говорил о долге, о семье, о том, что нужно бороться. О мужской ответственности. О том, как нужно беречь женщину, которую ты выбрал. А сам? – смеется. – У самого рыльце в пушку.

Он наклоняется, сказав:

– У тебя, отец… Вся твоя жизнь… в том самом пушку. Ты, выходит, всегда маме изменял?!

– НЕТ! Не изменял. Ты не понимаешь…

– Да плевать я хотел! Плевать! Я отказываюсь понимать – ТАКОЕ! Отказываюсь от тебя, как от отца. Ты просто… биологический… материал!

– Ты… Как ты можешь?!

– А что не так? Ты сам сказал, по залету. Не хотел. Так что… Прощай! И не появляйся больше ни рядом со мной, ни рядом с братом или сестрой, ни рядом с нашими семьями, понял?!

Он стоит надо мной еще секунду, плюет сквозь зубы, разворачивается и уходит.

Я остаюсь лежать на холодном асфальте, слушая, как затихает звук его шагов. Эмилия что-то кричит, пытается поднять меня, но ее голос доносится будто издалека.

Сквозь боль в ребрах и налитую кровью щеку я чувствую только стыд. Он прав. Я даже не боролся, поддался искушению…

У всех за длительное время в браке накапливаются обиды и разочарование. И я позволил этому чувству разрастись.

Смотрю на Эмилию, внезапно поняв одно: она никогда не предлагала мне бороться за семью, за отношения. Узнав, что я женился по залету, она принялась раскачивать лодку и увещевать меня, что я должен быть честным.

– Взгляни в глаза тому парню из прошлого и спроси его, хотел бы он становиться семьянином? Отдал ли он свой долг семье? Может быть, даже отдал слишком много, отдал самого себя… – говорила она, и я кивал. – Брак ограбил тебя, высушил, испил силы до дна.

В тот период я только это и чувствовал: семья, обязанности, быт, долг, отпуск – но всегда такой, чтобы учесть пожелания и других членов семьи, подстроиться под какие-то графики, планы…

Всегда с оглядкой на других, а Эмилия предлагала мне выход: порвать и жить самостоятельно.

Жить так, как хочется…

Без оглядки.

Позволять себе быть настоящим, пробовать и ошибаться.

Убеждала, что только избавившись от навязанных уз, я смогу вдохнуть полной грудью.

Это звучало так сладко, что я начал видеть в своей семье и жене лишь обузу, сдерживающий фактор…

– Теперь ты понимаешь, что нужно порвать с ними окончательно? – спрашивает Эмилия. – Порвать и проучить!

– Помолчи, пожалуйста, – пресекаю я.

– Что?

– Помолчи, сказал! – бросаю с раздражением.

Плюю на асфальт кровью.

Быстро поднимаю взгляд и замечаю, как губы Эмилии дернулись, обнажив зубы.

Совсем не нежная девочка. Вампир, готовый вцепиться в глотку.

Потом она понимает, что я на нее смотрю, и мило улыбается.

– Прости, Любимый. У меня просто нервы сдают. Я так долго тебя ждала… – всхлипывает. – Я так тебя люблю!

Глава 14

Она

Солнце припекает спину, пахнет землей, талым снегом и прошлогодней листвой.

Мы со средним сыном разбираем старую теплицу.

Пластик трещит, железо скрипит.

Физическая работа – единственное, что немного заглушает постоянный гул в голове. Руки заняты, мысли, если очень постараться, можно отвлечь на выдергивание ржавых гвоздей.

Даниил работает молча, сосредоточенно. Он всегда был больше мастером дела, чем слов. Сильные руки, уверенные движения. Так похож на отца, до горького кома в горле.

Он выпрямляется, вытирает лоб тыльной стороной руки, смотрит на груду хлама, в которую превратилась старая теплица. Сбоку лежит материал для новой. Давно хотела поменять, а у мужа все руки не доходили. Теперь я понимаю, что у него не руки не доходили, у него просто не было желания этим заниматься.

Сын разжигает костер из старых деревяшек и бросает в огонь укрывной материал.

– Значит, развод? – спрашивает Даниил, наконец, глядя куда-то в сторону яблони, а не на меня. – Слушай, мам, а что с этой яблоней? Сколько лет растет, так ни разу и не плодоносила, кривая какая-то, больная.

– В последний год совсем захирела, – соглашаюсь я. – Давно мы ее вместе с отцом твоим посадили. Уже несколько лет прошло. Все рука не поднимется избавиться от этого дерева. А знаешь… Наверное, пора.

– Правда, что ли?

– Да сколько можно его выхаживать? – бросаю в сердцах. – Так что выкорчевать его надо.

– Ладно, посмотрю, что можно сделать. И ты насчет развода так и не ответила.

– Да. Развод. Условия хорошие, – отвечаю ровным голосом, будто рассказываю о погоде. – Адвокат действительно сказала, что Никита не стал скупиться. Дом и машина останется мне. Еще те две квартиры в городе, однушки, которые я сдаю. Деньги… Что ж… хоть в этом он меня не обманул, – усмехаюсь, и это звучит горько и невесело.

Стираю слезинки, выступившие от едкого дыма, поднимающегося от костра из старых досок.

Я не плачу, это дым кусает глаза.

Средний сын молчит, перекладывая инструменты с места на место.

– Может, там не все так просто? – осторожно предполагает он. – Может, у него был кризис? Или вы… что-то упустили?

Я останавливаюсь, сжимаю в руке перчатку.

Он ищет оправдания. Логику.

Пытается вписать этот хаос в понятные рамки.

Потому что иначе рушится его собственная картина мира.

– Ты любишь отца, и он останется тебе отцом. Несмотря ни на что, несмотря ни на какие обстоятельства, – говорю я мягко.

Но он не сдается. Его собственные обиды и вопросы прорываются наружу.

– Несмотря на то, что он этого не хотел? – восклицает он в сердцах, бросая на землю маленькую ручную пилу. – Ты его в заложниках держала, что ли?! Бред какой-то! Вынудили его жениться! Кто вынудил-то?

– Не знаю, Дань. Мне было семнадцать, когда я забеременела Петром. Свадьбу сыграли очень быстро.

– А ты у бабули не спрашивала?

– Что? Нет… Не спрашивала. Зачем? Тогда я была влюблена и мне хватило того, что он позвал меня замуж, пообещал заботиться обо мне и малыше. Это и была моя правда. Много-много лет. Я и подумать не могла, что он тяготился в этом браке. А сейчас… Я не вижу смысла спрашивать. Даже если мой отец, царство ему небесное, надавил, то что это изменит? Столько лет прошло… Ник мог бы… Не знаю… Сказать раньше и…

– И бросить всех нас?

– Дань, я не знаю, честно! Не знаю, как было бы лучше! Но я точно знаю, что я все свое сердце, все свою душу в эти отношения вложила.

Я не знаю, как было бы лучше: если бы он оставил меня с детьми?

Или остановился на одном?

Зачем это все было?

Говорил, что любит, а теперь оказывается, что ему было тесно в этом браке, что он был навязан.

Даниил пытается понять.

Я – тоже.

Каждую ночь я пытаюсь понять.

Перебираю в памяти годы, ищу трещины, знаки, которые пропустила.

Может, надо было меньше требовать?

Меньше говорить о детях?

нной, яркой, проявленной, как модно сейчас говорить?

От этих мыслей у меня голова болит.

Я знаю только одно: своими словами Никита отравил все хорошее, что было у нас в браке.

Как будто бросил на дно колодца дохлую кошку, и та сгнила, отравив всю воду.

Я пытаюсь понять его…

И кажется, это бесполезно, он и сам толком ничего не ответил, не сказал.

Может быть…

И не стоит.

Потому что ответа нет.

Потому что это его выбор.

Надо просто жить дальше.

Дышать. Готовить ужин.

Обнимать детей.

Баловать внуков.

Любить их за двоих, ведь теперь у них есть только одна я.

Любоваться небом и верить, что однажды станет немного меньше болеть.