Текст книги "Мы в разводе. Не возвращайся (СИ)"

Автор книги: Диана Ярина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Глава 6

Она

– У тебя засос, – сухо констатирую я.

– Что?

Я смотрю не на мужа, а будто сквозь него, глядя на ту самую точку на его шее.

– Вот здесь – коротким, отрывистым движением я показываю на своей шее.

До него даже дотрагиваться не хочу!

Противно.

Брезгливость подкатывает к горлу комом.

Я резко вешаю пальто на вешалку, пока муж разглядывает себя в зеркале, и тут до меня доносится запах.

Он исходит от его пальто и пиджака.

Это женские духи.

Слабый, но отчетливый, цветочно-мускусный, дорогой и абсолютно чужой.

Он принес этот запах в наш дом. Внес, как заразу.

Прямиком от нее, что ли?!

Подлец… Без всякого стыда, без тени сомнения.

Никита поправляет воротник рубашки, натянув его повыше.

Потом он проходит за стол, к семье, к детям, с этой меткой предательства на шее.

Внуки рады деду, срываются со своих мест.

Никита обнимает их, подбрасывает вверх: мускулы поигрывают под идеальным кроем пиджака.

Я злюсь: к чему этот фарс?

Никита приветствует невесток, обнимает сыновей, похлопав их по плечам, целует дочь в обе щеки.

– Какая ты у меня красавица!

Меня чуть не перекосило от этого лицемерия!

– Деда, ты будешь кушать? Рулет мама готовила! – сдает меня Иван. – Не баба!

Никита бросает на меня быстрый и невероятно острый взгляд. Я переключаюсь на раскладывание салата по тарелкам, намеренно пропустив одну – его тарелку.

– Родители, вы поссорились, что ли? – интересуется Даниил.

Я нервничаю. Не могу усидеть на месте. Поправляю салфетки, переставляю тарелки, мои руки дрожат.

Все чувствуют какое-то напряжение. Веселье дается неестественно, через силу.

Шутки сыновей кажутся плоскими, смех – фальшивым. Внуки капризничают больше обыкновенного, чувствуя тревогу взрослых.

Разговоры больше не теплые, а какие-то пустые и настороженные. Наше общение с Никитой сведено к минимуму. Мы похожи на актеров, выучивших свои роли, но забывших смысл пьесы.

И вдруг – звонок в дверь.

В субботу вечером к нам никто не приходит без предупреждения.

– Еще кого-то ждешь, мам? – интересуется старший сын.

Кто-то из внуков предположил:

– Может быть, бабуля приехала?

Они имеют в виду мою мать, свою прабабушку. Но она совсем больна, прикована к постели.

Это не она.

– Пойду, открою.

Я уже покинула столовую, и одновременно с этим у мужа ожил телефон.

Краем глаза вижу, как он застывает, читая какое-то сообщение. Лицо мрачнеет.

– Стой, я сам открою, – доносится мне вдогонку.

Но поздно.

Я открыла.

И я сразу поняла, что это она.

Та, ради которой муж бросил меня и детей, внуков.

Та, бессовестная и наглая дрянь, которая залезла в трусы к женатому мужчине, главе семьи.

И я просто в шоке от того, кем она оказалась…

Глава 7

Она

– Любимый, ты забыл у меня свой бумажник! – воркует она.

Я сначала не могу поднять взгляд выше ее шеи, со следами царапин – у Никиты колкая щетина.

Нежная, длинная шея, на которой в несколько рядов лежит жемчужное ожерелье. Говорят, жемчуг носят дамы в возрасте, но ей он к лицу.

Выше тонкой шеи – узкое личико, пышные, почти развратные губы, с влажным розовым блеском.

Она протягивает бумажник моего мужа – тот, который дарила ему я.

– Ой, простите, – делает вид, что стушевалась, отступив назад.

Ее глаза направлены мне в лицо.

Она кротко улыбается, продолжая ломать комедию.

– Передадите Нику?

Ее рука с зажатым в ней бумажником продолжает висеть в воздухе. Я не могу заставить себя пошевелиться.

– Это ты… – хриплю я, схватившись за косяк, чтобы не рухнуть.

В горле пересохло, сердце колотится где-то в висках.

– Сука.

Передо мной застыла не случайная женщина с улицы, нет.

Это психолог.

Школьный психолог Марьи!

Розанова Эмилия Александровна.

В памяти всплывают кадры, как черно-белое кино: Марья в слезах, ее лицо с синяками и ссадинами… Крики, слезы и отчаяние.

В выпускном классе у Марьи был роман с одноклассником.

Другая девочка, более популярная, разозлилась, что красавчик предпочел другую девушку и начала буллить мою дочь.

Не в одиночку.

Стаей таких же мелочных, злобных пираний.

Мразючки, которым требовался ремень в больших количествах!

Кошмар, который длился месяцами.

Были драк и синяки. Были волосы, безжалостно искромсанные ножницами.

Были жвачки в волосах и даже какашки в рюкзак.

Я до сих пор помню этот непростой период боли и унижения для Марьи.

Жестокие детки…

И она, эта… Эмилия была школьным психологом, к которому вынудили ходить участниц конфликта.

Марья ходила к психологу.

Но беседы не ограничивались только встречами с дочерью.

Мы… все ходили.

Я, муж и дочь.

Семейные сеансы.

Сеансы поодиночке.

Эта гадина выслушивала, утешала и поддерживала.

Давила на больное, била прицельно и даже в простом разговоре задевала до глубины души.

Я плакала в ее кабинете, Никита молчал, сжав кулаки, Марья рыдала.

Мы были уязвимы, раздавлены.

А она поддерживала, обнимала и вытирала слезы, с улыбкой подавала бумажные платки, обещала, что однажды все изменится.

Неужели… Они все это время крутили шашни прямо у нас под носом?

Вот тварина! Это даже не просто измена. Это плевок в душу.

Это использование нашего горя, нашей боли как прикрытия для своего романа.

На плечо ложится ладонь мужа. Тяжелая, горячая.

– Эмилия, спасибо, но… ты зря так озадачилась тем, что приехала. Я мог бы забрать на… приеме… – он пытается сделать вид, что это просто деловой визит, что она что-то перепутала.

Но меня не обмануть!

Муж чувствует мое напряжение и сжимает плечо сильнее.

Я резко выворачиваюсь от его прикосновения, будто от удара током.

Голос мой звенит от ярости и презрения.

– Почему же зря? – кидаю я ему в лицо. – Зови к столу свою шалаву! Пусть все посмотрят. Пусть все узнают, на кого ты нас променял!

– Арина…

В его низком голосе завибрировало предупреждение.

Мол, не стоит начинать скандал.

– Что? Стыдно? – не унимаюсь я.

Слезы подступают, но я глотаю их.

– Или надеялся, что я буду об этом молчать? Не хочешь признаться детям?

В этот момент в прихожей, привлеченные громкими голосами, в дверях появляются сыновья. Петр и Даниил.

Их лица озадачены, насторожены.

Они смотрят на незнакомую женщину в дверях, на меня, бледную и трясущуюся, на отца, который помрачнел еще больше, став похожим на грозовую тучу…

– Признаться в чем? – раздается голос Петра. – О чем вы здесь секретничаете?

Глава 8

Она

Я не помню, как оказалась обратно в столовой. Ноги несли сами, спасая от того кошмара в прихожей.

Я пронеслась обратно, за стол, нервно подлила себе минералки. Рука дрожала так, что бутылка звенела о край стакана.

Ледяная вода обожгла горло, но не смогла потушить пожар внутри.

– Мама, на вас лица нет. Вы будто привидение увидели! Что происходит? – тихо, испуганно спросила Лена, жена Даниила.

Ее глаза были полны тревоги.

Я не смогла сдержаться. Горькие, предательские слова вырвались наружу вместе со слезами, которые я больше не в силах была сдерживать.

– Происходит то, что мужчинам верить нельзя, – шепчу я, со слезами комкая салфетку в мокрый, бесформенный комок.

Я чувствую себя не лучше, чем эта скомканная бумажка.

– Что? – не поняла Лена, но ее взгляд стал еще более испуганным.

В этот момент входят они.

Все трое мужчин.

Мой муж – бледный, с каменным лицом. Затем – мои сыновья.

За ними вышагивает эта… Эмилия, с наглой, вызывающей улыбкой.

Никита, не глядя ни на кого, двигает для нее стул. Этот простой, галантный жест, который я видела тысячи раз, по отношению к ней выглядит как страшное оскорбление.

За столом воцаряется мертвая тишина. Даже внуки притихли, чувствуя неладное.

И тут мой старший внук, Ваня, тычет в нее пальцем. Его детская непосредственность разрушает ледяную паузу.

– А ты кто? – спрашивает внук.

Его брат-близнец, Саша, поддерживает, оценивающе глядя на ее декольте:

– У тебя платье, как у бабы! – и добавляет. – Только тити больше!

Хихикает.

На секунду в комнате повисает ошеломленная тишина, а потом кто-то из взрослых нервно сглатывает.

И тут до меня доходит.

До этого момента я и внимания не обратила, а сейчас…

Я смотрю на ее платье.

Оно же точь-в-точь, как у меня.

Она еще и платье один в один надела, тварь! Тот же фасон, тот же изумрудный шелк.

Только на ней оно сидит вызывающе, подчеркивая каждый изгиб.

Грудь – большая, налитая, еще высокая, не испорченная тремя вскармливаниями…

Это не совпадение. Это послание и плевок в мою сторону.

Или это – подарок моего мужа? – проносится в голове ледяная, унизительная догадка.

Он нам одинаковые платья дарит?

ЗАЧЕМ?!

Чтобы сравнить молодую и старую?

Чтобы не заморачиваться?!

Я поднимаю на него взгляд. В нем читается недоумение, потом появляется искра недовольства.

Он и не заметил.

Для него мы уже давно просто два разных человека.

Одна – прошлое. Другая – будущее.

Или просто смотрел лишь на нее, а на меня и внимания не обратил.

Боже, зачем я только старалась выглядеть на все сто процентов?!

Ему же плевать, хоть в платье я или в мешке из-под картошки!

Ему ПЛЕ-ВАТЬ на меня, она – его отрада…

И в этот момент мне становится так больно, так мучительно больно, что я ничего, кроме этой боли, больше не чувствую.

Она меня ослепляет. Она меня будоражит.

Она поднимает в ответ во мне что-то такое темное, глубинное.

То, что заставляет меня отбросить вилку, она со звоном падает на тарелку.

– У вашего отца есть одно объявление, – смотрю на него. – Вперед.

– Баба не в настроении, – задумчиво произносит Саша. – У нее эти… как его… ПСМ! – выкрикивает.

– ПМС? – подает голос Эмилия.

Негромко, но голос у нее хорошо поставлен.

Она сразу привлекает внимание к себе, к своей персоне.

– Не думаю, что у вашей бабушки, – подчеркивает мой статус. – ПМС.

Будто я – не жена, но только бабушка.

– В таком возрасте они и прекращаются, – позволяет она легкий смешок.

Ее слова – удар ниже пояса. Публичное напоминание о моих годах, о том, что я уже «не в том возрасте». Я вижу, как мои невестки замирают, а сыновья хмурятся. Даже они поражены ее наглостью.

Взгляд Оли заостряется.

– А вы, простите, кто? – интересуется она. – Не расслышала. Кроме того, что вы явно подражаете нашей маме. У вас и платье, и прическа, какую она носила раньше.

– Никита, ты не хочешь ничего рассказать детям?! – произношу я.

У него такой взгляд, будто он не хочет, но его вынудили.

Ах, страдалец…

– Прошу тишины, – откашливается муж.

Все внимание – на него.

– Мы с вашей мамой разводимся, – произносит он голосом, которым объявляют приговор.

Сразу же поднимается гвалт голосов.

– Что?

– Почему?

– Баба, что такое развод?!

Только дочь молчит, пьет сок.

Взгляд – в тарелку.

Я разрываю салфетку на две части и встаю, опираясь на спинку стула.

Пусть я возвышаюсь над ними, над этими предателями – мужем и его шалавой – хотя бы так!

– Нет, Никита. Не так! Скажи правду. Такой, какая она есть! Это ТЫ, ТЫ со мной разводишься! – вырывается. – Это ты захотел уйти.

Лицо искажает судорога. Больше нет сил держать улыбку.

Смотрю на старшего.

– Ваш папа недавно сказал, что только по залету на мне женился. Что устал притворяться. Что всего этого… он не хотел… – обвожу стол рукой.

Последние слова повисают в мертвой тишине. Никто не дышит.

На лицах детей – шок, боль и полное опустошение.

Их мир, их уверенность и вера в нашу семью, только что рухнула у них на глазах.

Глава 9

Она

– Арина. Ты это зря, – с трудом выдавливает муж, его лицо искажено гримасой, в которой смешались стыд и злость.

Он пытается сохранить остатки контроля, крепко сжимает столовые приборы.

Мельком оглядывает детей, никто из них не смотрит ему в глаза.

Все застыли в шоке.

Муж смотрит на меня.

С яростью.

Он в бешенстве, что я взяла и вывалила это на всеобщее обозрение.

При сыновьях.

При их женах.

При внуках!

Я выпрямляюсь еще сильнее.

Несмотря на желание свернуться эмбрионом и спрятаться где-то в углу, далеко-далеко отсюда, я держусь.

Спина натянута струной.

– Пошел. Вон!

Говорю я четко и холодно.

Так, что мой голос слышит каждый замерший за столом.

Мой палец указывает на дверь.

– Ты сказал, что устал притворяться. И я освобождаю тебя от необходимости притворяться, от необходимости играть роль радушного отца, свекра и деда. Мы – больше не часть твоей семьи. Теперь ты – сам по себе! Тебе больше нет места на семейных ужинах! Убирайся и прибери за собой… грязь, – говорю я, посмотрев на шлюху, которую он осмелился завести в дом и усадить за стол.

Его лицо белеет. Он не ожидал такого. Ожидал слез, истерики, мольб – но не холодного, бесповоротного изгнания.

И тут начинается хаос.

Внуки начинают реветь. Чуткие детские сердца первыми считывают катастрофы.

Саша, который младше всего на пару минут, бьется в истерике:

– Деда нас не любит! Плохой дед!

Иван, немного подождав, тоже заводит рев.

Причем, в несколько раз громче Ваньки.

Он вскакивает и, покраснев, орет:

– Тогда мы тебя тоже не любим! Тогда уходи. УХОДИ! УХОДИ!

– Ты совсем охренел, ты… – сипит Петр, сжав кулаки.

Оля пытается ему что-то сказать, но он не слушает.

– Еще и притащил…

– Милый, тише.

Средний сын хмыкает:

– А чего так скромно, пап? Всего-то троих детей настрогал…

Поднимается гвалт.

Каждый норовит что-то сказать Никите, поверженному с пьедестала «идеальный муж, отец и дед».

Вдруг я замечаю торжествующий взгляд Эмилии: этого она и добивалась.

Она даже не пытается его скрыть. В уголках ее губ играет едва заметная улыбка победительницы.

Глаза сверкают.

Она уж прищуривается от удовольствия, как большая рыжая кошка.

Ее план сработал идеально.

Она пришла специально.

Надела такое же платье, чтобы показать, какая она сочная и фигуристая, что даже внуки это отметили.

Нарочно вывела меня из себя!

Ее план был в том, чтобы через громкий скандал отрезать Никиту от семьи.

Никита пытается что-то сказать.

Петр подскакивает.

– Ты мать не слышал, что ли? На хрен свали отсюда! СОТРИСЬ! – требует он. – Или я тебя сейчас в порошок сотру.

– А я подам веник и совок, чтобы вымести этот мусор, – спокойно добавляет Даниил, отправляя в рот куски мясного рулета.

Как будто ничего не произошло.

Никите ничего не остается, кроме как встать и уйти.

С опущенными плечами, мрачным.

Оплеванным общим негодованием.

Эмилия победоносно скользит за ним следом.

Они уходят, но в воздухе еще остается сладковатый душок ее духов, и вечер безнадежно испорчен.

* * *

Ужин проходит в тягостном молчании.

Еда стоит в горле комом.

Никто не просит добавки, ковыряются в своих тарелках.

Сначала – бурные возмущения и кипение, непонимание, а сейчас… картина опустошения.

Старший задумчиво обнял жену, ища в ней опору, его лицо серьезно, он смотрит куда-то вдаль. Средний сын молча жует, уставившись в одну точку, его взгляд пуст и полон невысказанной обиды. Внуки уснули, наревевшись, на руках у родителей. Мы отнесли их в спальню, их заплаканные мордашки заставляют сердце сжаться от боли.

Я не могу даже шевельнуться.

Общество гостей, даже несмотря на то, что это мои любимые дети, тяготит.

Хочется стянуть платье, распустить прическу, умыться и лечь.

Прямо здесь.

Только дочь суетится.

Она вскакивает, переставляет тарелки, ее движения резкие, нервные.

– Подлить сока? Или салат подложить? – ее голос звучит фальшиво-бодро, пытаясь заполнить зияющую пустоту.

– Никто не хочет есть, Марья! Успокойся…

– Может быть, чай поставить? Чай попьем, с тортиком…

Наконец, она не выдерживает и сбегает на кухню.

Я даю ей несколько секунд, а потом иду за ней.

Застаю ее у раковины. Она просто стоит, уставившись в стену, и трясущимися руками пытается налить воду в стакан.

Ловлю ее за локоть. Дочь вздрагивает.

– Ты знала? – спрашиваю я прямо, без предисловий.

Марья оборачивается, глаза широко раскрыты, испуганы.

– Что? Не понимаю! – пытается отгородиться наигранным непониманием.

Но я вижу. Вижу ту самую боль и смятение, которые заметила за столом.

– Ты можешь обмануть кого угодно, братьев, в том числе. Но только не меня. Говори, Марья. Прошу тебя, скажи, как есть.

Я смотрю на нее, не скрывая своей боли.

– Ты как будто сразу все поняла, едва увидев меня.

– Я хотела бы ошибиться, мам, – безжизненным голосом произносит она.

– Пожалуйста, я хочу знать правду. С меня достаточно лжи.

Тогда она поднимает на меня взгляд, блестящий от слез.

– Я видела их. На этой неделе! У меня была встреча с клиентом в кафе, и я видела… его с ней. Как пару… Тогда я поняла, что случилось то, чего я всегда боялась…

Она замолкает, а потом продолжает говорить.

– Однажды я их застукала, – выдыхает она, и слова вырываются с трудом, будто рвут ее изнутри.

– Когда?

– Тогда. Еще в школе, – признается. – Когда мы ходили к ней на беседы! – выплевывает. – Когда вы начали ходить. По отдельности, как предписано. Я застукала их! Отец говорил, что не хотел жениться так рано! Говорил, что не планировал ничего серьезного, просто развлечься, но его обязали, вынудили жениться. Говорил о планах и мечтах, которые теперь не осуществятся никогда, потому что он должен был нести ответственность за раннюю беременность! Он говорил, а ее рука…

Марья замирает, сглатывая ком в горле. Когда она снова начинает говорить, я чувствую всю ее боль и шок.

Все ее чувства из прошлого.

– …лежала на его бедре. И кажется… кажется, его ширинка была расстегнута! – выплевывает она с отвращением и ужасом. – Поэтому я не хотела ходить к ней! Поэтому возненавидела эту школу еще больше. Мне было страшно…

Марья падает в мои объятья, я стискиваю ее изо всех сил.

– Так страшно, что и семьи не станет, поэтому я ничего не сказала тебе! А потом… Я больше их не видела. И решила, что это было один раз… Или что мне все это показалось, да! – говорит со слезами. – Было так просто в это поверить… Но когда я увидела их вместе на этой неделе, то поняла, что в прошлом я видела то, что видела. Видела их близость!

Глава 10

Он

Дверь дома, в котором я жил так много лет, захлопнулась за нами с глухим, окончательным стуком.

Потом шаги до калитки и громкий металлический лязг.

Звук, который, кажется, навсегда отрезал меня от всего, что было дорого.

От запаха домашней еды, от смеха внуков, от улыбок сыновей.

От… Арины.

Ее последние слова горят во мне раскаленным железом: «Пошел вон. Тебе больше нет места…»

– Любимый, давай я поведу. Ты в таком состоянии… Сочувствую. Боже, у тебя совсем ледяные пальцы. Садись, я включу обогрев.

Эмилия за рулем.

Я закрываю глаза, желая оказаться где-то далеко отсюда.

Где-то, не знаю, где.

Но не здесь.

Не в этой машине.

Хочется не видеть ничего, а под глазами на сетчатке выжжены лица сыновей – как будто я у них на глазах убил и расчленил кого-то. Зареванные лица внуков. Осуждение и страх на лицах невесток: они сразу подумали о том, а что, если и их мужья, мои сыновья, однажды придут и скажут: все было обманом, все было… не так.

Как противно. Как больно.

Что со мной?

Я так этого хотел…

Мечтал порвать узы брака.

В последнее время стало совсем невыносимо жить, осознавая, что от того яркого, молодого мужчины, которым я был когда-то, ничего не осталось.

Ни-че-го!

Все его мечты… Все стало пылью.

Все покрылось под руинами быта и реальности…

Под семейными обязанностями и заботой о престарелых родителях, детях…

Когда появились внуки, стало совсем невыносимо смотреть в зеркало: я уже седой, совсем седой.

Вся жизнь прожита, а жил ли я так, как хотел?

– Останови машину.

Я вываливаюсь из теплого салона.

Коленями в застывшую грязь.

На дворе март: в воздухе большого города пахне не весной, а бензином, грязным снегом и прошлогодней подгнившей листвой, которую не успели убрать…

Весна… Черт…

Новое начало, а я… будто умираю.

Выворачиваю себя наизнанку в рвотных, желчных спазмах.

Таких сильных, что испачкал весь костюм, брюки.

Бросает в жар, трясет.

Эмилия рядом.

– Боже, любимый, как тебе плохо! У тебя мощный стресс. Тебе срочно нужно отлежаться и проговорить это все. Давай, поехали. Тебе нужно выплеснуть это, не держи в себе. Хочешь, кричи. Да, новый виток роста не дается без боли. Ты столько лет жил в стесненных условиях! Ты был загнан, ты не мог дышать полными легкими, а сейчас… Да, может быть больно. Потому что привычки – это якоря, это гири… Наши привычки – это как мешок с камнями на груди утопленника. Рви, избавляйся! Дыши… Вот так… Еще дыши… Оставляй! Оставляй это позади. Это не твое, это навязанное…

* * *

До квартиры, которую я снял недавно с дальнейшим выкупом, остается совсем недолго. Но этот остаток пути я преодолеваю на заднем сиденье.

Я выбирал эту квартиру, чтобы потом быть ближе…

К ним.

Ко всем ним: к внукам, к детям, которые любят собираться в нашем доме.

А теперь меня выгнали, как прокаженного.

Нет, хуже, как убийцу, как мерзкого человечишку!

– Я думал, все будет иначе…

Едва шепчу, но Эмилия слышит.

– Ты был слишком хорошего мнения о них, – вздыхает она. – Не все готовы принять факт, что любовь – это не константа. Любовь приходит и уходит, а там, где ее не было изначально, там, где все строилось лишь на долге и обязательствах, основы вообще нет никакой. Но они слишком привыкли к тебе. Они считали тебя своей собственностью. Но ты не собственность. Ты живой, чувствующий. У тебя есть право выбирать. И нельзя, слышишь меня, нельзя судить за нелюбовь и желание быть самим собой…

Я прислонился лбом к холодной стенке в прихожей, пытаясь отдышаться. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. Вид детских заплаканных лиц, шок и боль в глазах сыновей…

– Я чувствую себя палачом.

Бреду.

Прямиком в обуви через весь коридор.

– Они постарались навязать тебе этот образ. Арина разыграла все как по нотам: заранее настроила против тебя детей и внуков. Едва я переступила порог, как сразу же ощутила враждебную атмосферу… Твоя жена подготовила почву, Ник. Там, где ты просил ее о честно разговоре, она применила манипуляции. Там, где ты просил ее просто дать тебе возможность быть счастливым, она решила навязать тебе чувство вины.

Я молчу, говорит лишь она.

– Не переживай, любимый. Это пройдет. Все пройдет, – ее голос, сладкий и настойчивый, проникает в сознание, как сироп. – Сейчас я тебе расскажу, как это бывает. И покажу…