355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Дэвид Моррелл » Крайние меры » Текст книги (страница 24)
Крайние меры
  • Текст добавлен: 6 сентября 2016, 23:17

Текст книги "Крайние меры"


Автор книги: Дэвид Моррелл


Жанр:

   

Триллеры


сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 24 страниц)

– Итак, вы убили его, – подытожил Питтман, – и мы собрались здесь, чтобы разобраться с вашими секретами. Чего только вы не проделывали со мной, чтобы сохранить вашу тайну, скольких людей лишили жизни! Вы далеко не молоды. Здоровье никуда не годится. Вряд ли вы доживете до суда, ведь следствие займет немало времени.

Гэбл, потирая свой тощий подбородок, смотрел на Питтмана глазами, в которых, казалось, затаилась мудрость веков.

– Вы так ничего и не поняли. Несмотря на все, что вам пришлось пережить за последнее время, и нашу уже довольно продолжительную беседу. Конечно, я умру прежде, чем дело дойдет до предварительного слушания в Большом жюри. Меня не пугает наказание. Тем более, что я не совершил ничего преступного. Но меня волнует моя репутация. Всю свою жизнь я посвятил беззаветному служению любимой стране и не хочу, чтобы мое имя вываляли в грязи только за то, что я убил растлителя детей, алкоголика и к тому же коммуниста. Данкан Клайн был воплощением зла. В молодости я так не думал. Я восхищался им. Но с годами понял, насколько он отвратителен. Его смерть не явилась потерей для человечества. Моя репутация стоит сотен тысяч данканов клайнов. Сколько благих дел я совершил для этой страны! Они не исчезнут вместе со мною. И никто не вправе замарать мое имя, пусть даже я вынужден был пойти на крайние меры ради спасения карьеры.

– Вашей карьеры, – повторил Питтман.

– Именно, – ответил Гэбл. – Все остальное ничего не значило. Боюсь, я завлек вас сюда обманом. Миллион долларов, два паспорта... Сожалею, но у меня с самого начала не было намерения передавать их вам. Я хотел выяснить, что вам известно. Оказалось, достаточно много. Но доказательств у вас нет. И потому вряд ли вы представляете угрозу для моей юридической безопасности. Другое дело для моей репутации. В этом смысле и мой друг Уинстон опасен. Он не способен держать язык за зубами. По счастью, и та, и другая проблемы имеют одно решение. Мистер Уэбли, прошу вас.

– Да, сэр.

Уэбли подошел к Питтману и остановился у него за спиной. Сердце Питтмана упало, когда он услышал звук взводимого затвора кольта.

– Нет!

Ствол тяжелого пистолета неожиданно возник в поле зрения Питтмана, сбоку. Гром выстрела ударил по барабанным перепонкам. На противоположной стороне комнаты Уинстон Слоан судорожно хватал ртом воздух, тело его дернулось, из груди и спины на диван брызнула кровь. Последняя судорога, и старик осел, как карточный домик, из-под которого выдернули основу. Голова поникла, центр тяжести сместился вперед, и тело скатилось на пол. Питтман готов был поклясться, что слышал скрип цепляющихся друг за друга костей.

Питтман пребывал в шоке и вопрос «Почему?» замер у него на губах.

– Я же сказал, что надо устранить возникшие проблемы, – бросил Гэбл. – Мистер Уэбли, пожалуйста.

Мистер Уэбли, направляясь к дверям, положил кольт на стол и вынул второй пистолет.

– Полагаю, теперь вы начинаете понимать, – произнес Гэбл, обращаясь к Питтману.

Тот в ужасе хотел бежать, но Уэбли блокировал выход. Питтман знал, что стоит ему шевельнуться, и он будет убит. Единственный выход – продолжить разговор.

– Думаете, полиция решит, будто я застрелил Слоана, а ваш телохранитель – меня?

– Естественно. Ведь кольт принадлежит вам. Мистер Уэбли сотрет свои отпечатки, вложит оружие вам в руку и произведет выстрел так, чтобы на ваших пальцах остались следы пороха. Экспертиза и вещественные доказательства подтвердят наши показания.

– Схема не сработает.

– Чепуха. Мотивы убийства известны заранее.

– Я вовсе не это имел в виду. – Питтман хрипел. От страха пересохло в горле. Он не отрываясь смотрел на пистолет в руках Уэбли. – Схема не сработает, потому что разговор прослушивался и записан.

– Что!

Гэбл прищурился, и от этого вокруг глаз появились новые морщины.

– Ваши подозрения были вполне обоснованными, – выдавил из себя Питтман. – Я пришел сюда с микрофоном.

– Мистер Уэбли?

– Вы же видели, сэр, я тщательно его обыскал. У него нет микрофона. Он чист.

– В таком случае стреляйте!

– Стойте! – Колени Питтмана так дрожали, что он боялся упасть. – Послушайте! Когда вы обыскивали меня, то кое-что упустили из виду.

– Я же сказал, мистер Уэбли. Стреляйте! Уэбли колебался.

– Пистолет, – торопливо выпалил Питтман. – Мой кольт. Прежде чем прийти сюда, я навестил человека, у которого брал интервью пять лет назад. Он специалист по средствам электронной слежки, прослушивания. Эксперт не узнал меня и не стал задавать лишних вопросов, услыхав, что мне нужен миниатюрный микрофон-передатчик, который можно спрятать в рукоятке кольта сорок пятого калибра. Я знал, что прежде всего вы постараетесь отнять у меня пистолет и от радости, что это удалось, не догадаетесь об его истинном предназначении в создавшейся ситуации. Вы проверили мою авторучку, Уэбли. Но не удосужились проверить пистолет.

Уэбли схватил со стола кольт и нажал на кнопку, освобождающую обойму.

Питтман продолжал говорить. От страха его подташнивало.

– Неподалеку отсюда в машине находится мой друг. Автомобиль оборудован электронными приборами. Мой друг записал на пленку весь разговор. Больше того, его ретранслировали на полицейской частоте, заглушая все остальные разговоры полиции. Последний час полицейское управление Фэрфакса и все патрули слушали нашу с вами беседу. Только что, мистер Гэбл, вы поведали нескольким сотням полицейских о том, что прикончили Данкана Клайна, Джонатана Миллгейта, Берта Форсита и отца Дэндриджа. Будь у меня время, я вынудил бы вас признаться и в убийстве собственной жены.

– Уэбли! – В пароксизме ярости голос Гэбла прозвучал с неожиданной силой.

– Господи! Он прав. Вот микрофон. – Уэбли побледнел, показав похожий на патрон, но служащий иным целям предмет.

– Будь ты проклят! – заорал Гэбл, повернувшись к Питтману.

– Теперь, по крайней мере, мы квиты – ведь вы давно уже прокляты.

– Стреляйте же, Уэбли! – закричал Гэбл.

– Но...

– Выполняйте приказ!

– Какой смысл, мистер Гэбл?

– Какой смысл?! Никто не смеет издеваться надо мной, делать из меня посмешище! – Старик брызгал слюной. – Он запятнал мою репутацию!

От ярости лицо Гэбла приобрело цвет грязного асфальта.

Уэбли пребывал в нерешительности. Тогда Гэбл подскочил к нему, вырвал пистолет, прицелился в Питтмана...

– Нет! – закричал тот.

...и выстрелил.

Пуля ударила в грудь. Питтман ощутил огромной силы толчок и закричал от страшной боли. Ноги потеряли опору, и он рухнул на спину, ударившись головой об пол. На какое-то мгновение в глазах потемнело, перехватило дыхание.

Ловя ртом воздух, Питтман видел, как Гэбл закашлялся, покачнулся и, едва волоча ноги, двинулся к нему.

Над Питтманом нависло морщинистое лицо старика, нацелившего пистолет прямо ему в лоб.

Палец Гэбла напрягся на спусковом крючке. У парализованного ужасом Питтмана не было сил закричать.

Грохот пистолетного выстрела заставил Питтмана сжаться в комок. Но выстрел был произведен вовсе не из пистолета, зажатого в руке Гэбла, а откуда-то сзади, со стороны окна. Посыпались осколки стекла, а выстрелы продолжали грохотать. Лицо Гэбла залила кровь. На груди отвратительным цветком начало расплываться красное пятно. Пять выстрелов. Шесть. Гэбл склонился, ухватившись за кресло, выронил пистолет, последняя пуля разорвала горло, хлынула кровь, и Гэбл из напыщенного дипломата превратился в валявшуюся на полу бесформенную массу.

Сквозь пробитые выстрелами дыры в окне до Питтмана доносились торжествующие вопли Деннинга.

В большом, с неровными краями отверстии в стекле, словно в раме, появилось гротескное лицо безумца. Кожа так плотно обтягивала скулы, что казалось, это хохочущий череп смотрит в комнату пустыми глазницами.

Почувствовав какое-то движение в другом конце комнаты, Питтман, преодолевая боль, повернулся и увидел Уэбли, который, укрывшись за креслом, целился из кольта в старика за окном.

Пистолет Гэбла валялся рядом с Питтманом. Истекая кровью, с трудом сдерживая рвотные позывы, Питтман схватил оружие и несколько раз подряд выстрелил в сторону Уэбли. Он даже не целился, просто нажимал раз за разом на спусковой крючок, с трудом удерживая прыгающий в руке пистолет. Когда патроны кончились, а держать тяжелое оружие не оставалось сил, Питтман выпустил пистолет из рук, корчась от нестерпимой боли в груди.

Он ожидал ответных выстрелов Уэбли. Но их не последовало. Питтман прислушался. Тишина. Он с трудом поднялся. Рядом лежал мертвый Гэбл, но Уэбли видно не было.

«Неважно, где он, – мелькнула мысль. – Если я не убил его, мне крышка».

Питтман чуть-чуть выпрямился, ухватился за кресло и, заглянув за него, увидел Уэбли, неподвижно лежащего в луже крови.

Через мгновение со стороны окна до Питтмана донесся стон. Несмотря на боль в груди, он заставил себя обернуться. Деннинг обеими руками держался за сердце. Ухмылка на его лице превратилась в гримасу страдания. Глаза, которые секунду назад сияли восторгом победы, были полны ужаса и удивления. Деннинг выронил пистолет, упал грудью на подоконник, соскользнул с него и исчез.

Когда Питтман доплелся до окна, старик был мертв. Он лежал на цветочной клумбе с вытаращенными глазами и полуоткрытым ртом. Руки и ноги все еще дергались, затем движение прекратилось, сменившись мертвенным покоем.

Питтман покачал головой.

Где-то вдалеке послышался вой сирены. Тут же к ней присоединилась вторая. Вой становился все громче. Патрульные машины приближались на большой скорости.

Прислонившись к креслу, Питтман смотрел вниз, пытаясь расстегнуть пиджак. Пуля, ударившая его в грудь, торчала из свитера. Гэбл удивился, что Питтман так тепло одет, и тот испугался, как бы это не вызвало лишних подозрений. Ведь из-за этого свитера Питтман встречался еще с одним специалистом, которого ему в свое время приходилось интервьюировать. Иначе он просто не рискнул бы пойти на встречу с Гэблом.

Специалист этот занимался оружием и способами защиты от него, а свитер был не чем иным, как бронежилетом последней модели.

«Да, я всего лишь совокупность людей, которых мне пришлось интервьюировать», – с грустью подумал Питтман, глядя сквозь разбитое стекло на тело Деннинга.

Он отвернулся от окна, каждый вздох приносил боль. Эксперт объяснил, что бронежилет может задерживать пули и осколки, но не предохраняет от удара. В некоторых случаях не удается избежать ушибов и даже переломов ребер.

«Экспертам всегда надо верить, – подумал Питтман. – Такое чувство, что меня лягнула лошадь».

Сирены – теперь их было множество – раздавались уже совсем рядом.

Питтман проковылял через гостиную, миновав трупы Гэбла, Слоана и Уэбли. В помещении витал отвратительный дух смерти и пахло пороховой гарью.

«Надо выйти наружу. Глотнуть свежего воздуха».

Он прошаркал в вестибюль, ноги едва держали его после пережитого страха. Подходя к двери, Питтман услыхал визг шин на мощеной подъездной аллее. Он открыл дверь и, шатаясь, шагнул на террасу, вдыхая живительный прохладный воздух. Полицейские выскакивали из патрульных машин, на ходу вытаскивая оружие. Служители закона не захлопывали дверцы своих автомобилей. Им было некогда, они бежали прямо на Питтмана. Тот поднял руки, демонстрируя, что не представляет собой угрозы. Но тут среди полицейских он заметил Джилл. Она мчалась едва ли не быстрее всех и звала его. Питтман понял, что, по крайней мере, сейчас ему нечего бояться. Он обнял ее и привлек к себе, забыв о боли в груди. Джилл рыдала. Он прижал ее крепче, словно желая удержать навсегда.

– Любовь моя! Я так боялась тебя потерять, – сквозь слезы говорила она.

– Не сегодня. – Питтман поцеловал ее. – Слава Богу, не сегодня.

Эпилог

«В основе любви лежит вера, – думал Питтман. – Люди постоянно болеют и умирают, гибнут в автомобильных катастрофах, заражаются сальмонеллой и в результате уходят из жизни, падают с лестниц, ломают себе шеи. Но случается так, что с тобой больше не желают встречаться, перестают отвечать на телефонные звонки или же подают на развод. У любви есть тысячи способов приносить мучения. Конечно, всякая любовь, даже самая верная и горячая, может обречь на страдания в случае невосполнимой потери – смерти любимого. Любовь требует огромного оптимизма и бесконечной веры в будущее. Человек с сильно развитой практической жилкой может сказать, что сиюминутные радости не компенсируют возможные страдания в будущем. Он способен подавить свои чувства, отказаться от искушения полюбить и таким образом прожить жизнь в тихом, лишенном эмоций вакууме. Но это не для меня, – думал Питтман. – Если любовь требует веры, значит, я – глубоко верующий».

Он размышлял об этом, держа Джилл за руку и шагая между рядами надгробий к могиле любимого сына. Был четверг. Прошла неделя после событий в поместье Юстаса Гэбла и две недели после попытки Питтмана спасти жизнь Джонатана Миллгейта в Скарсдейле. Полиция, обнаружив трупы в залитой кровью гостиной Гэбла, задержала Питтмана и Джилл. Но, как он и надеялся, его спасла ретрансляция разговора на полицейской волне. Их долго допрашивали. Миссис Пейдж рассказала о своей роли в разыгравшейся драме, а полиция Бостона и Нью-Йорка (с помощью коллег штата Вермонт, проверивших события в Академии Гроллье) установила все остальные детали. После этого их наконец отпустили.

И вот они стоят у могилы Джереми в этот светлый, озаренный ярким солнцем, весенний день. И от этого света и солнца сердце Питтмана ноет еще сильнее. Как ужасно, что сын никогда не испытает счастья общения с природой.

Словно ища поддержки, Питтман обнял Джилл за плечи. И вдруг заметил, что зелень травы на могиле Джереми особенно яркая. Слезы выступили у него на глазах, он вспомнил слова Уолта Уитмена о том, что трава на могилах – это волосы умерших. Волосы Джереми. Но это неправда, думал Питтман. Слова поэта были справедливы, может быть, лет сто тому назад, когда гробы изготовлялись из дерева и их не погружали в бетонную яму и не накрывали бетонной плитой. В те времена тело и гроб распадались, возвращались в землю прахом и порождали новую жизнь. Теперь же, когда тела запечатываются по всем правилам гигиены, смерть является абсолютным концом жизни. Если бы бывшая жена согласилась, тело мальчика кремировали бы, а прах любовно рассеяли по лугу, и теперь Джереми дал бы жизнь ярким цветам. Но жена стояла на своем, а убитый горем Питтман ничего не мог сделать. И, глядя на безликую могилу сына, готов был рыдать.

Проблемы жизни и смерти, занимавшие его весь год, теперь приобрели иной смысл. С момента бегства из поместья в Скарсдейле Питтман стал свидетелем гибели своего друга и отца Дэндриджа, не считая еще нескольких человек, убитых им самим и расстрелянных во время бойни в доме Гэбла. Чем больше Питтман размышлял о насильственной смерти, тем больше склонялся к мысли о том, что к ней следует отнести инсульт Энтони Ллойда и самоубийство Виктора Стэндиша. И, уж бесспорно, гибель Джонатана Миллгейта.

«Я начал готовить некролог на человека, который еще не умер, – думал Питтман. – И в процессе его подготовки оказался замешан в его смерти и стал причиной гибели всех его коллег».

«Большие советники» были носителями зла, в этом Питтман не сомневался. Впрочем, говорил себе Питтман, им и так недолго оставалось жить. Может быть, и не стоило пытаться раскрыть их отвратительные тайны ценою стольких жизней? Интересно, произошли бы все эти события, не будь он искренне убежден в праве общества знать правду о злоупотреблении властью? Но он был уверен в своей правоте, иначе не стал бы семь лет назад преследовать Джонатана Миллгейта, а Берт две недели назад не поручил бы ему подготовить некролог знаменитого старика. «Несу ли я ответственность за случившееся?»

Питтман в это не верил. «Нет, я был прав, начав их преследовать, – мысленно говорил он себе. – Эти выродки полагали, что стоят надо всеми. Ради своей карьеры они готовы были причинить людям невыносимые страдания, даже лишить их жизни. Они заслужили возмездие. Нет, не смерть. Это для них слишком легкий исход. Их необходимо было разоблачить, осудить, высмеять наконец. В старые времена таких монстров выставили бы в клетке на городской площади, чтобы каждый мог плюнуть им в лицо. Может быть, другие дипломаты теперь остерегутся использовать власть во зло».

Размышления, суть которых сводилась к словам «что, если» или «если бы», были весьма типичны для состояния ума Питтмана после смерти Джереми. Он непрерывно придумывал альтернативные реальности (если бы произошло то-то и то-то, события пошли бы иным, более благоприятным путем). Но это «если бы» не происходило. «Что, если» не имело значения. Значение имела одна-единственная реальность. И эта реальность несла с собой боль.

В результате Питтман не был готов к той любви, которую нашел в Джилл. Он привлек девушку к себе. Он обожал ее. «Да, в конечном итоге любовь призвана положить конец невыносимому страданию, – думал он, – но сейчас она была лишь анальгетиком, приглушающим боль, вызванную несовершенством жизни». Он все еще не мог представить себе, насколько был близок к самоуничтожению всего две недели назад. Тогда он пребывал во мраке отчаяния. Боль потери казалась непереносимой. Горе и сейчас не оставляло его. Слезы, бегущие по щекам, не смягчали боль. Только застилали глаза, мешая смотреть на залитую солнцем могилу Джереми. Но ужасное прошлое куда хуже тяжелого настоящего. Джилл, стоявшая рядом, часть его горя приняла на себя. Он знал, что теперь сможет выстоять и когда-нибудь, если возникнет необходимость, разделить с ней ее боль.

Произошло и несколько приятных событий. На следующий день после драмы в доме Гэбла «Кроникл» должна была прекратить свое существование. Однако, как бывает лишь в сказках, в последний момент появился рыцарь на белом коне, в сверкающих доспехах и выкупил умирающее издание. Газета получила новую жизнь, а известность, приобретенная Питтманом в результате сенсационной истории, заставила нового владельца принять его в штат в качестве ведущего репортера в обмен на серию эксклюзивных статей о его приключениях и о деятельности «Больших советников». Питтман обрадовался не столько престижной должности, сколько возможности по-прежнему разоблачать тех, кто злоупотребляет властью.

«Если бы Джереми мог порадоваться этому вместе со мной», – думал Питтман.

Если бы.

Но он не вправе думать только о прошлом. У него есть обязательства как перед собой, так и перед любимой. Он должен смотреть в будущее.

Обо всем этом думал Питтман, стоя у могилы Джереми, крепко обнимая Джилл. «Кто любит – тот верит».

Он повернулся к девушке. Она смахнула слезы с его лица.

– Мне тяжело видеть, как ты страдаешь. – Она поцеловала его.

– Послушай, я ведь живой. И ты – рядом. – Голос его дрогнул. – А слезы не всегда означают печаль.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю