Текст книги "Майя. Загадки великой цивилизации "
Автор книги: Дэвид Дрю
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)
Они провели в Ушмале целых шесть недель, и впервые в чисто научных целях там была применена дагерротипия, то есть не просто прообраз современных фотоаппаратов, но, по сути, полноценная фотокамера, позволявшая запечатлевать после долгой выдержки абсолютно точное изображение окружающего мира. Казервуд научился управлять дагерротипом, предварительно натренировавшись в Мадриде, где он охотно фотографировал местных дам. К сожалению, многие его фотопластинки исчезли во время грандиозного нью-йоркского пожара 1842 года, который уничтожил аттракцион-панораму Казервуда вместе со многими рисунками и другими материалами, привезенными из экспедиций.
Ушмаль:
а) Центральная дверь в Доме правителя, декорированная традиционной каменной мозаикой. Над дверным проемом изображен сидящий на троне повелитель Чак в украшенном перьями головном уборе
б) Вид на Женский монастырь – наиболее красивый комплекс зданий, построенный в эпоху правления царя Чака в начале X века
В окрестностях Ушмаля на обширном, но невысоком плато Пуук, исследователи посетили дюжину других примечательных мест, таких как города Сайиль, Лабна с его удивительными городскими воротами и Кабах, где Стефенс обнаружил сохранившиеся деревянные оконные и дверные перемычки, исписанные иероглифами, а также отрезок сакбе (что означает «белый путь») – древней дороги майя, мощенной известняковыми плитами. Дорога соединяла этот город с Ушмалем. Характерный архитектурный стиль с обилием настенной мозаики; чудовища в масках, изображенные на фасадах зданий, а также «портреты» вездесущего длинноносого бога дождя Чака – все эти элементы встречаются во всех описанных городах, что говорит о теснейших связях между ними и об общем их культурном развитии.
Храм в Лабне
От плато Пуук исследователи направились на северо-восток, к городу Чичен-Ица. По пути они познакомились с местным ученым-краеведом Хуаном Пио Пересом, который многие годы занимался изучением истории и культуры майя. Он упорно копался в местных архивах в поисках древних манускриптов и не стеснялся расспрашивать местных старожилов. Энтузиаст оказал путешественникам неоценимую услугу, передав им копии любопытнейших артефактов, таких, как «Словарь юкатекского майяского языка», содержавший около 4000 слов, и «Древняя хронология Юкатана», объясняющая суть календаря майя и включающая названия дней и месяцев. Стефенс не скрывал своего восхищения:
Я установил один интересный факт, что, оказывается, календарь Юкатана, за исключением некоторых частностей, существенным образом походит на мексиканский. Сравнение календарей ясно дает понять, что при их составлении использовался один и тот же набор знаний и представлений об окружающем мире. Составители обращались практически к одним и тем же божествам, что еще больше укрепляет меня во мнении об общем происхождении коренных обитателей Юкатана и Мексики.
Стефенс склонялся к мысли, что кроме культурного единства всех майя, расселившихся на обширной территории, есть еще общие элементы в культуре всех народов, населяющих Месоамарику.
Предупредительный Пио Перес, между тем, продолжал снабжать гостей посылками из прошлого: на этот раз он передал Стефенсу копию манускрипта из города Мани. Это была одна из хроник майя – так называемые книги «Чилам Балам», написанные в XVI в. на языке майя, но буквами латинского алфавита. В течение столетий после конкисты книги продолжали постоянно дополняться. В них содержались мифы, мистические прорицания, астрологические экскурсы, «исторические» факты, охватывающие каждый катун, или двадцатилетие. В эпоху Стефенса и Казервуда соотношение катунов с нашим летосчислением не представлялось возможным, поскольку не были еще определены точные даты конкретных, описанных в хрониках событий. Не обладая такими «временными маяками», нельзя определить ни одной точной даты, даже если событие добротно описано на испанском языке. В манускрипте из Мани, например, содержалось упоминание об основании города Чичен-Ица и других городов, а также о войнах между ними, происходивших до испанского завоевания. Эти записи, конечно же, потенциально представляли колоссальную ценность для науки, несмотря на то, что описанные события пока невозможно было датировать. Пио Перес, кстати, сегодня признан основоположником мексиканской документалистики вообще и первым мексиканцем, серьезно взявшимся за изучение документов майя, в частности. Он разыскал множество архивных документов, книг и манускриптов, причем некоторые из них не были опубликованы вплоть до 1949 года!
Хронику из Мани вместе со статьей о хронологии майя Стефенс прикрепил к своему отчету, причем опубликовал ее под именем Пио Переса, тем самым обеспечив ему научное и читательское признание современников и не только.
Самый знаменитый и наиболее посещаемый сегодня туристами город майя Чичен-Ица был хорошо известен и в эпоху Стефенса и Казервуда. Потрясающая пирамида Кукулькана, вознесшаяся на высоту более 30 метров, вполне сопоставима с современным двенадцатиэтажным домом. По мнению Стефенса, город таких размеров и с такой масштабной архитектурой явно доминировал политически и экономически на всем севере Юкатана до прихода сюда испанцев. Знаменитый путешественник также предположил, что грубый, мрачноватый архитектурный стиль, в котором выстроено пространство вокруг пирамиды Кукулькана, по-видимому, указывает на то, что ядро города гораздо старше окрестных секторов, особенно прилегающих к зданиям Женского монастыря, где царствует более изысканный, утонченный архитектурный стиль. Разница во внешнем виде построек, а также большая разница во времени их возведения – головная боль даже для современных ученых.
А теперь вернемся к открытиям наших героев, сделанным в Ушмале. Там Стефенс и Казервуд обнаружили странное место – поле, на котором возвышались две параллельные стены, удаленные друг от друга на расстояние в 20 метров. К каждой стене на некотором удалении от земли было прикреплено каменное кольцо, напоминающее, как бы сейчас сказали, баскетбольное. Путешественники справедливо предположили, что данное поле со странными стенами и кольцами на них служило «площадкой для какой-то массовой игры». Такая же площадка, только более внушительных размеров, имелась и в Чичен-Ице. Стефенс назвал этот комплекс «Гимназиум». В записях испанского хроникера Эрреры исследователи нашли описание игры в мяч – тлачтли, – которую практиковали ацтеки во времена испанской конкисты:
Мяч этот сделан из резины, которую дает одно дерево, растущее в жарких странах. Они ударяли по нему любой частью тела… иногда били по нему бедрами, что считалось высшей степенью проворства и ловкости. Место, где проходила игра, представляло собой длинное узкое поле, всегда оштукатуренное и ровное. На боковых стенах они прикрепляли плоские камни, похожие на мельничные жернова. В центре каждого камня зияло отверстие такого же размера, как и мяч, и тот, кто попадал мячом в это отверстие, выигрывал игру.
Таким образом, предположения Стефенса подтвердились.
Игрок в мяч
Вот научный подход к исследуемой теме, комбинация внимательного наблюдения и работы с документированными источниками – именно так работают современные археологи. Ученый логически пришел к выводу о «родстве народа, построившего великие архитектурные комплексы на Юкатане, и тех, кто населял Мексику на момент испанского завоевания». Без сомнения, вернувшись теперь в полуразрушенные и поросшие лесом Копан или Паленке, вооруженный новыми знаниями Стефенс и там бы обнаружил подобные спортивные площадки.
В Чичен-Ице исследователи провели три недели и, собрав огромное количество научного материала, взяли курс на Тулум – портовое селение на северо-восточном побережье Юкатана. Там путешественники оказались среди тех же хижин и зданий, которые впервые предстали перед глазами конкистадоров в далеком 1518 году во время экспедиции Грихальвы.
В Тулуме компаньоны приняли решение побыть на Юкатане еще какое-то время. Отдохнув и пополнив съестные припасы, они вновь отправились в дорогу. На этот раз экспедиция отправилась на запад, в Мериду, через Исамаль и Аке. В Исамале путешественники восхитились огромными пирамидами, возвышавшимися над сонным захолустным городком, населенным преимущественно плантаторами и батраками. На подворье одного из плантаторов исследователи обнаружили полуразрушенную плиту с барельефом бога солнца. Затем они осмотрели монастырь, основанный Диего де Ланда, и ознакомились с его деяниями.
В мае 1842 года Стефенс и Казервуд попрощались с Юкатаном и взяли курс на родину, где уже следующей весной вышел в свет их фундаментальный труд «Случаи из путешествий на Юкатан» («Incidents of Travel in Yucatan»), вызвавший большой интерес у читающей публики. Этот многотомник быстро разошелся как в Европе, так и в США. Прекрасный текст Стефенса, лишенный всякой характерной для тех лет помпезности, а также исключительно точные иллюстрации Казервуда сделали труд настоящей энциклопедией.
Через весь итоговый отчет исследователей красной нитью проходят две темы: образцы архитектуры и иероглифическая письменность майя. Что касается первого, то Стефенс и Казервуд задаются вопросами о возрасте зданий, об их строителях и, собственно, о предназначении этих архитектурных шедевров. В ходе экспедиции ученые пришли к выводу, что все сооружения не такие уж и древние, как считалось ранее. Тот факт, что все они присыпаны толщей пыли и земли, обросли деревьями, травой и кустарником, совершенно не указывает на их древнее происхождение. В условиях теплого и влажного тропического климата джунгли способны за короткое время поглотить любое заброшенное здание. «Если постройкам действительно несколько тысяч лет, то как могли сохраниться такие города, как Паленке и Ушмаль, в таком прекрасном состоянии? Невозможно даже представить, что по прошествии двух или трех тысяч лет, учитывая воздействие землетрясений, оползней и агрессивных тропических джунглей, могло уцелеть хотя бы одно-единственное здание». Иное дело, если города или даже разные части одного и того же города были построены в разное время. Обратившись к трудам и отчетам более ранних исследователей, которые своими глазами видели еще «живые» индейские селения, ученые приходят к выводу, что жизнь в этих краях угасала постепенно, деградируя в течение столетий. В чем же причина этой деградации? Вот один из главных вопросов для будущих поколений историков и археологов.
Знаменитый путешественник и его компаньон подняли еще один важный вопрос: сами ли майя построили свои города? И вообще, есть ли что-то общее между архитектурой майя и архитектурой заокеанских народов? Сравнения и параллели в работе исследователей проводились постоянно. Величественные строения Древней Греции, Древнего Рима и Древнего Востока, скульптурные и архитектурные шедевры Древней Индии и Древнего Китая – все подвергалось сравнительному анализу, и ничто не напоминало архитектуру городов, найденных в джунглях Юкатана и Гватемалы, даже отдаленно. А как насчет Древнего Египта? Некоторые исследователи до сих пор находят сравнение двух культур вполне уместным:
Главным камнем преткновения для наших споров являются пирамиды. Пирамидальная форма – одна из тех, что человеческий разум во все времена и у всех народов считал наиболее простым способом строительства высокого здания на прочном основании. Таким образом, подобный способ строительства у разных народов не может указывать на их родство, а тем более на потенциальные связи, если только такие пирамиды не несут в себе какие-то совершенно особенные, но похожие черты.
Стефенс вполне аргументировано доказал нам, что пирамиды Древнего Египта и пирамиды майя имеют существенные различия. У пирамид майя – как правило усеченных и геометрически не совсем правильных – ребра при продолжении не сходятся в одной точке, что коренным образом отличает их от древнеегипетских собратьев. Но самым кричащим различием авторы считают непохожесть архитектурных концепций, положенных в основу строительства пирамид. У майя все они имеют платформы, на которых покоятся какие-то дополнительные самоценные структуры: башенки, иногда многоэтажные, домики, перегородки и так далее. Древнеегипетские же пирамиды – архитектурные монументы сами по себе, они не имеют никаких дополнительных надстроек и украшательств и служат огромными склепами для усопших фараонов. В эпоху Стефенса ни в пирамидах, ни под пирамидами майя не было найдено ни одной погребальной камеры, и сам он считал, что «видимо, их даже не существует». Великий Стефенс ошибался, остальные исследователи также заблуждались на этот счет вплоть до 1950-х годов, когда в результате впечатляющих открытий было доказано, что пирамиды майя на самом деле несли погребальную функцию.
Помимо пирамид Стефенс и Казервуд сравнили и остальные элементы обеих культур и пришли к выводу, что, за исключением создания барельефов, культуры древних египтян и майя не имеют между собой ничего общего. Исследователи пришли к выводу, что майя уникальны и, скорее всего, развивались изолированно в течение всей своей истории:
…Их артефакты совершенно отличаются от архитектурных и художественных творений других известных народов, они полностью и абсолютно самобытны… Наши выводы куда интереснее, чем мнение о предполагаемых контактах строителей майя со своими древнеегипетскими коллегами. Наши выводы заключаются в том, что народ, столь искусный в архитектуре, скульптуре и рисовании, не пришел из Старого Света, а появился и вырос здесь, не имея ни хозяев, ни образцов для подражания, ведя совершенно независимое существование, словно растения, растущие только на этой почве.
И все-таки главной темой «Записок», вокруг которой так или иначе крутятся все рассуждения, предположения и выводы, является иероглифическая письменность майя. Те самые таинственные знаки, с помощью которых «когда-нибудь будет проведена конференция с исчезнувшей расой». Очевидно, что письменный язык майя был достаточно богат и разнообразен. Не зная значения ни одного иероглифа, Стефенс с полным на то основанием предположил, что благодаря их многообразию и многочисленности майя были в состоянии выразить любую мысль и описать любое событие. Богатство лексикона предполагает и богатство смыслового выражения. Для пущей наглядности Стефенс скопировал иллюстрацию из «Дрезденского кодекса», опубликованного Гумбольдтом и лордом Кингсборо, и поместил ее рядом с письменами, срисованными Казервудом с верхней грани «Алтаря Q» из Копана. И хотя в первом случае надпись была нарисована на странице книги, выполненной из коры дерева, а в другом – вырезана на каменном монолите, сходство их поразительно. В обоих случаях все иероглифы оказались как бы сгруппированы в блоках, имели одни и те же вспомогательные элементы – вертикальные черточки и точки, и в обоих образцах четко просматривались головы и руки. Без сомнения, обе надписи являлись образцами одной и той же письменной системы. И, как предположил Стефенс, дальнейшие исследования требовали рутинного изучения в тиши кабинетов – собственно, того, чем уже начал заниматься мексиканский энтузиаст Пио Перес. По этому поводу Стефенс писал, что за столетие в монастырских библиотеках скопилось множество манускриптов и документов, написанных святыми отцами, касиками и индейцами, которые быстро выучились испанскому языку и овладели грамотой. Знаменитый путешественник верил, что письмена будут рано или поздно прочитаны, и его не покидало чувство, что ключ к дешифровке «будет найден даже быстрее, чем в истории с Розеттским камнем». Ключ, отомкнувший двери к разгадке таинственных иероглифов майя, действительно был найден. Через сто с небольшим лет.
Почему Стефенс и Казервуд не предприняли новых экспедиций на землю майя, мы не знаем.
Письмена с «Алтаря Q» (вверху) в сравнении с письменами из «Дрезденского кодекса» (внизу)
Скорее всего, у исследователей возникли проблемы со здоровьем. Они планировали издать еще одну книгу, более дорогую, гораздо лучше иллюстрированную, чем две первых, и даже придумали название – «Американские древности», – намереваясь включить туда материалы исследования Гумбольдта и великого историка Уильяма Прескотта, книга которого «Завоевание Мексики» вышла в свет в 1843 году. Однако при предполагаемой немалой цене будущей книги в 100 долларов Стефенс для финансирования проекта не смог найти девятисот подписчиков. Тем не менее в 1844 году в Лондоне Казервуду удалось издать свою собственную, хорошо иллюстрированную 25 литографиями книгу «Виды древних памятников Центральной Америки, Чьяпаса и Юкатана» («Views of Ancient Monuments in Central America, Chiapas and Yucatan»). Книга получилась весьма необычной: кроме ранее издававшихся гравюр Казервуд поместил множество рисунков, проливавших свет на первозданную природу Месоамерики и обычаи ее коренных жителей.
В последующие годы Казервуд вернулся к занятиям архитектурой, а затем, обнаружив в себе дар инженера-путейца, вернулся в Латинскую Америку, где с энтузиазмом участвовал в строительстве железной дороги в Панаме. А что же его компаньон? Стефенс некоторое время подвизался на ниве политики, временами участвовал в прибыльных экономических проектах, включая инвестирования в горнорудное дело и финансирование пароходной компании. И все-таки не вылеченная до конца малярия подточила и без того неидеальное здоровье великого путешественника. Говорят, что его обнаружили лежащим без сознания под раскидистым панамским деревом и в тот же день отправили в Нью-Йорк, где он через несколько суток скончался. Стефенсу было всего 47 лет. Его друг и компаньон Казервуд погиб спустя два года, когда пароход «Арктик», на котором он совершат поездку из Англии в США, в густом тумане у берегов Ньюфаундленда столкнулся с другим судном. Казервуд оказался в числе трехсот утонувших пассажиров.
Сегодня археологи всех стран с уважением и некоторой завистью оглядываются на своих великих предшественников. И вправду, есть чему завидовать: Стефенс и Казервуд окунулись в джунгли и в мистерию майя в ту самую эпоху, когда все замечательные открытия ждали своего часа и своего первооткрывателя. Быть первопроходцем – трудное, опасное дело, однако невероятно интересное и благодарное.
Ученые и исследователи
Во второй половине XIX века под влиянием книг Стефенса и Казервуда интерес к истории народов Нового Света вообще и майя в частности вырос необычайно. На волне этого интереса появилось множество новых исследователей. Одни, как и предсказывал Стефенс, вели свою научную работу в тиши библиотек и кабинетов, а другие пошли по стопам смелых путешественников, чтобы добывать научный материал «вживую». Такое раздвоение интеллектуальных усилий продолжается по сей день. Прежде чем заглянуть в библиотеки и кабинеты ученых, необходимо упомянуть о Джордже Стюарте и Майкле Коу, которые вытащили из научного небытия основоположника дешифровки майяской письменности Константэна Самюэля Рафинеска-Шмальца. Этот человек родился в 1783 году в немецко-французской семье, и ему исполнилось всего лишь три года, когда Антонио дель Рио вел свои исследования в Паленке. Рафинеск стал прекрасным ботаником и зоологом, но свое признание видел в мире точных чисел. Через десять лет интенсивной учебы, скитаний и приключений он в 1820 году перебрался в США, где посвятил себя изучению древних письменных систем. Истинный любитель популярной научной литературы, выписывавший множество научных журналов, Рафинеск в середине 1820-х годов познакомился с иллюстрациями иероглифов Паленке, выполненными Вальдеком для довольно неточного и небрежного отчета дель Рио. Также он обратил внимание на копии страниц «Дрезденского кодекса», опубликованные в гумбольдтовском труде «Виды на Кордильеры».
В ту эпоху два вышеупомянутых труда между собой никак не связывали. Кодекс вообще каталогизировали в Дрездене как «разукрашенный мексиканский манускрипт» и считали принадлежащим цивилизации ацтеков. В сотрудничестве с американским историком Джеймсом Маккалохом Рафинеск выяснил, что иероглифы из «Кодекса» и письмена Паленке принадлежат одному и тому же языку. Он определил иероглифы, которыми майя обозначали вполне конкретные числа, и установил связь между иероглифическим письмом майя и поздним, «усовершенствованным» письмом ацтеков, а также между письменной системой древних майя и их современными диалектами цельталь и чонталь.
Интересно, что Рафинеск создал свой собственный журнал – «Атлантический журнал для любителей знаний», куда львиную долю научных статей писал сам. В 1832 году на страницах собственного периодического издания он опубликовал статью под заголовком «Второе письмо мистеру Шампольону, касающееся американской графической системы и иероглифов Отолума и Паленке в Центральной Америке». В общем-то публикация представляла собой развернутое резюме всех его достижений, открытий и догадок:
Кроме монументальной письменности у того же народа, который построил Отолум, существовал и демотический алфавит, обнаруженный в Гватемале и на Юкатане. Образцы этого письма, представленные Гумбольдтом, находятся в Дрезденской библиотеке. Эти образцы признаны элементами гватемальской культуры, но никак не мексиканской. На одной их страниц «Дрезденского кодекса» изображены буквы и цифры. Цифры представлены линиями, обозначающими «5», и точками, обозначающими единицы. Это видно из того, что точек никогда не бывает более четырех. Цифры из кодекса довольно похожи на цифры, срисованные со стел и монументов. Слова же из кодекса не так красивы, как высеченные на монументах, и между ними имеются небольшие различия, прежде всего, художественные. Я не вижу препятствий для расшифровки древних текстов, тем более что манускрипты составлены на все еще живом языке, и смысл записанного был понятен в Центральной Америке по крайней мере 200 лет назад.
Стюарт, Коу и целая армия исследователей майя горячо приветствовали появление новой научной величины, нового энтузиаста, который за несколько лет до путешествий Стефенса и Казервуда, используя скудный научный материал, предпринял первые практические шаги на пути к дешифровке письмен майя. Нам неизвестно, встречались ли Рафинеск и Стефенс лично, но перед тем как Рафинеск умер в 1840 году в полной нищете, Стефенс в одном из своих трудов уже назвал его «первопроходцем в своем деле». Оба ученых считали, что наступит тот день, когда письменных источников накопится так много, что уже не составит никакого труда расшифровать все древние записи.
Величайшим охотником за документальными материалами и одним из главных популяризаторов майяологии, или майяистики, в XIX веке считается француз Шарль-Этьен Брассёр де Бурбур. В 1854 году Брассёр совершил свою третью и самую успешную поездку в Центральную Америку. Он находился там почти три года, причем целый год даже служил приходским священником в маленьком городке Рабиналь в высокогорье Гватемалы. Бывший журналист и писатель, он в возрасте 31 года облачился в рясу священнослужителя, для того чтобы, по его словам, под такой серьезной, удобной и уважаемой личиной предаться серьезной исследовательской работе.
В качестве генерального викария Брассёра отправили в Бостон, где он прочитал «Завоевание Мексики» знаменитого бостонца Уильяма Прескотта и «заразился» историей майя и историей народов Месоамерики вообще. Брассёр познакомился с большинством манускриптов и других письменных источников, хранящихся по обе стороны Атлантики, но его целью стал поиск все новых и новых документов. Кстати, священник-исследователь обладал выдающейся способностью: он с легкостью брался за изучение иностранных языков и с такой же легкостью ими овладевал. Брассёр быстро выучил ацтекский язык науатль, а также два языка майя – киче и какчикель, что позволяло ему молниеносно просматривать манускрипты, идентифицировать и переводить.
В Рабинале Брассёр услышал единственную сохранившуюся с доиспанских времен «устную эпическую драму», известную ныне как «Рабиналь-ачи» («Воин из Рабиналя»). Это фольклорное произведение ученый записал и опубликовал вместе с грамматикой языка киче. В Гватемале ему удалось разыскать «Анналы какчикелей», или «Летопись какчикелей» – записанную историю покорения испанцами высокогорья Гватемалы. И там же, в библиотеке местного университета он ознакомился с единственной копией манускрипта «Пополь-Вух».
«Пополь-Вух» (Книга Совета, а в более широком смысле – Книга Народа) написана членами правящей династии киче на своем языке-диалекте, правда, на основе испанского алфавита. Она создавалась, очевидно, сразу после испанского нашествия и повествует о доиспанской истории этой части народа майя, однако более ранние главы книги посвящены генезису майя вообще. Оригинал книги ныне считается утраченным, однако на рубеже XVIII века священник-доминиканец Франсиско Хименес, обнаружив книгу в Чичика-стенанго, сделал ее копию и перевел на испанский язык. Именно копию Хименеса увидел Брассёр в Гватемале. Если быть совсем точным, первым испанский перевод Хименеса обнаружил и опубликовал его для широкой публики в 1857 году другой исследователь, австриец Карл Шёрцер; однако именно Брассёр в 1861 году впервые опубликовал оригинал книги, снабдив его французским переводом. Настойчивый и хитрый француз «одолжил» манускрипт для перевода, а затем попросту переправил его во Францию, откуда в 1911 году он попал в чикагскую библиотеку «Ньюберри».
Брассёр вернулся в Европу в 1857 году, прихватив с собой целый ворох документов, многие из которых вовсе не относились к майя. Однако среди майяского материала находился и 1200-страничный манускрипт, который француз приобрел в книжной лавке Мехико за смехотворную сумму – четыре песо. Это так называемый «Словарь Мотуль», манускрипт XVI века, в котором отражена лексика юкатекского варианта языка майя. Этот раритет – бесценный подарок для языковедов и дешифраторов всех поколений, ибо многие слова XVI века и их значения до сих пор используются для интерпретации майяских текстов классического периода. Вывезенные материалы послужили основой для создания четырехтомного труда «История цивилизованных наций Мексики и Центральной Америки».
В Европе, а точнее, в европейских архивах Брассёр продолжил свою исследовательскую и по исковую работу, и величайшее открытие не заставило себя долго ждать. В 1863 году в библиотеке Мадридской академии истории он наткнулся на старый рукописный фолиант, пылившийся на полке и абсолютно никем не замечаемый. Это была копия отчета испанца Диего де Ланда «Сообщение о делах в Юкатане». После этого во всей истории майяологии настал действительно переломный момент.
Алфавит языка майя. Страница из отчета Диего де Ланда «Сообщение о делах в Юкатане»
Большая часть отчета была опубликована уже в следующем году, и эта публикация, без преувеличения, произвела среди исследователей майя настоящий фурор. Чем же была вызвана такая реакция? Отметим два важных момента. Во-первых, Брассёр обнаружил письменные знаки-иероглифы, обозначавшие дни 260-дневного календаря «цолькин», или священного календаря, а также названия месяцев 365-дневного солнечного календаря. Сами названия дней и месяцев были известны давно, еще с тех пор, как мексиканский краевед Пио Перес поведал о них Стефенсу. Но теперь широкой публике стали известны еще и иероглифы, обозначавшие эти названия. Во-вторых, в своем отчете де Ланда недвусмысленно пояснил, что он демонстрирует читателю майяский алфавит. Вы также имеете возможность увидеть его.
Каждой латинской букве от А до Z соответствует какой-либо майяский знак-иероглиф, начертание и значение которого де Ланда узнал от своего информатора Гаспара Антонио Чи. Несколько букв отсутствуют, и Ланда объяснил это тем, что в языке майя попросту нет некоторых привычных нам звуков. Кстати, любопытно, что иной раз одной и той же испанской букве соответствует сразу несколько иероглифов. Более того, некоторые иероглифы читаются как сочетание согласного и гласного звука и являются по сути слогами. Увидев этот подарок судьбы, Брассёр понял, что великая иероглифическая мистерия близится к своему разрешению, и «Розеттский камень», о котором так грезил Стефенс, уже находится перед его глазами.
Перед тем как уделить внимание попыткам Брассёра расшифровать некоторые письмена, затронем вкратце тему так называемых кодексов майя. К сожалению, лишь три из них пережили испанскую конкисту, костры де Ланда и бессмысленное пренебрежение со стороны заокеанских пришельцев. Там не менее эти уцелевшие манускрипты оказались в Европе и носят названия тех городов, где они до сих пор хранятся. Первый из них – «Дрезденский кодекс» – скорее всего, отправил из Мексики сам Кортес в 1519 году. Далее документ теряется из виду до тех пор, пока его в 1739 году не приобрел за бесценок у частного лица директор Саксонской Королевской библиотеки в Дрездене. В следующем году манускрипт каталогизировали как «бесценную мексиканскую книгу с иероглифическими фигурами». «Бесценная книга» так и провалялась бы в запасниках библиотеки неизвестно сколько времени, если бы о ней не услышал Александр фон Гумбольдт, работавший в то время над книгой «Виды на Кордильеры». Все 74 страницы кодекса скопировал для Гумбольдта итальянский художник Агостино Алью.
«Дрезденский кодекс» – наиболее информативная из всех дошедших до нас майяских книг. Основная часть кодекса посвящена ритуалам, которые надлежит исполнять в рамках 260-дневного священного календаря. Другая часть книги состоит из таблиц-эфемерид движения Венеры по небосводу, а также таблицы с датами ожидаемых солнечных и лунных затмений. Пространные тексты написаны черной и красной краской на красном, желтом и голубом фоне. Книга иллюстрирована изображениями богов, каждый из которых соответствует определенному дню календаря.
В 1859 году в Париже неожиданно «всплыл» еще один кодекс. Его обнаружил молодой исследователь древних рукописей Леон де Росни. Говорят, он обнаружил раритет в пыльной корзине, задвинутой в самый угол в одном из подвальных помещений Имперской библиотеки.
«Парижский кодекс» представляет собой 22 страничный фрагмент майяской книги, по содержанию и значению не уступающий своему дрезденскому собрату. В нем также содержатся инструкции по отправлению религиозных ритуалов, но на этот раз связанных с катунами – двадцатилетиями. Современные ученые находят в «Парижском кодексе» элементы своеобразного «зодиака» майя, то есть собрания тех созвездий, через которые проходят планеты, луна и солнце. На сегодняшний момент известно, что кодекс побывал в руках не одного исследователя еще до Росни, но как он попал в Париж, до сих пор остается загадкой.
