Текст книги "Заговор (СИ)"
Автор книги: Денис Старый
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 11
Жребий брошен
«Жребий брошен»
Г ай Юлий Цезарь (традиционно приписываемые ему слова при переходе Рубикона).
Петербург. Петропавловская крепость
12 марта 1801 года. 3 часа 40 минут
Удивление? Разочарование? Страх? Всё это было в реакциях поручика. Я – не его кумир, очевидно. Догадывался, что для большинства тоже не образец благодетельного правителя.
Но тут… Я, со мной мало, но солдаты. Нет высокопоставленных заговорщиков, которые могли бы дать хоть какие-то гарантии поручику, если он меня не пустит или даже попытается убить. Нет толпы, которая напрочь лишает человека разума и притупляет инстинкт самосохранения.
Он один. И даже пусть ненавидит меня. Он не посмеет встать на моём пути.
– Здоровье моё, поручик, весьма радует, – произнёс я. – Как можете заметить, я живой. И, несмотря на старания некоторых господ, умирать пока не собираюсь. Вы не собираетесь меня лишать жизни? Участвуете ли в заговоре подлецов?
Поручик отшатнулся. Он сделал два шага назад и едва не упёрся спиной в створку ворот. Один из солдат вытянулся, другой растерянно посмотрел на офицера. Видимо, появление живого императора оказалось последним, чего они ожидали этой ночью.
Я прекрасно понимал их удивление. На моём лице ещё оставались следы запёкшейся крови, которые не удалось полностью смыть, когда я переодевался в майорский мундир. Голова побаливала, а при резком движении возникало неприятное головокружение. Вообще-то после всего пережитого я должен был лежать в постели под наблюдением врачей, а не разгуливать по Петербургу и требовать открыть крепостные ворота. Но судьба распорядилась иначе.
– Ваше… ваше императорское величество? – наконец выговорил поручик.
– Именно, поручик. И советую вам не тратить время на удивление, – ответил я. – Немедленно пропустить меня внутрь. Поднять гарнизон по тревоге, усилить караулы, никого не впускать и не выпускать без моего личного приказания. Подъёмный мост поднять, ворота запереть. Коменданта ко мне!
Приказы посыпались один за другим. Я намеренно говорил быстро, чётко и достаточно громко, чтобы слышали солдаты. По прежней армейской службе прекрасно знал, что уверенный голос командира способен заставить подчинённых действовать раньше, чем они успеют разобраться в происходящем. Особенно если приказы понятны, а человек, их отдающий, не допускает сомнений в собственном праве распоряжаться.
Поручик уже сделал несколько шагов внутрь, однако неожиданно остановился. Он посмотрел на меня, затем на Зубова и вновь на солдат. Было видно, как в его голове борются привычка повиноваться государю и страх нарушить распоряжения начальства.
Вот этого я и опасался.
– Ваше величество, – произнёс он, – мне надлежит прежде доложить коменданту. Его нет. Но в крепости есть генерал Ланденер. Без его разрешения я не вправе…
– Дай-ка, братец, – перебил я, обращаясь к унтер-офицеру, стоявшему рядом.
Тот растерялся, и я без особенного труда взял у него ружьё.
– Заряжено?
– Никак нет, ваше величество, – ответил унтер-офицер, ещё больше вытянувшись.
Прекрасно. Караул у ворот крепости, в которой, возможно, уже готовятся к государственному перевороту, а ружьё у часового незаряженное. Хотя, если разобраться, в обычное время это могло соответствовать порядку несения службы. Но нынешняя ночь обычной не была.
Я вернул ружьё солдату.
– Поручик, вы меня хорошо слышите? – спросил я, стараясь говорить спокойно. – Государь стоит перед вами живой. Люди, покушавшиеся на мою жизнь, находятся в Михайловском замке. Если вы сейчас откажетесь исполнить мой приказ, я буду вынужден считать вас их сообщником. А за государственную измену полагается вовсе не выговор по службе.
За моей спиной послышался негромкий стук прикладов. Солдаты Бенкендорфа подошли ближе и заняли места по обе стороны от меня. Они не направляли ружья непосредственно на поручика, но их присутствие было достаточно красноречивым. Яков положил ладонь на эфес шпаги, а Степан остановился возле Зубова, словно опасался, что светлейший князь вдруг передумает и бросится бежать.
– Ваше величество, я не смею сомневаться… – начал поручик.
– Тогда и не сомневайтесь! – резко оборвал я. – Я не требую от вас ничего противозаконного. Вы обязаны повиноваться своему государю, а не неизвестно кому, приславшему ночью какие-то распоряжения. Если комендант желает убедиться, что перед ним действительно Павел Петрович, пусть явится и убедится. Но ворота вы откроете сейчас.
Я сделал шаг вперёд. Поручик невольно отступил, и в этот момент я понял, что он уже почти готов подчиниться. Ему оставалось лишь предоставить возможность сохранить лицо и не выглядеть человеком, который бездумно нарушил караульный устав.
– Впрочем, поручик, – продолжил я уже несколько мягче, – ваше желание доложить коменданту похвально. Именно так и следует поступать исправному офицеру. Поэтому вы лично проводите меня к нему, а старшему караула прикажете немедленно усилить охрану ворот. Исполняйте.
– Слушаюсь, ваше императорское величество! – наконец ответил поручик.
Он повернулся к солдатам и отдал несколько коротких приказаний. Те поспешили внутрь. Я же почувствовал, как постепенно отпускает напряжение, сковывавшее плечи. Первая преграда была преодолена, но радоваться пока рано. За воротами находилась целая крепость, и её комендант вполне мог оказаться человеком, уже сделавшим свой выбор.
Я посмотрел на Платона Зубова. Светлейший князь стоял с таким выражением, словно только что пережил ещё одно покушение на собственную жизнь. Впрочем, возможно, так оно и было. Он прекрасно понимал, что, окажись крепостной караул на стороне заговорщиков, именно ему пришлось бы первым отвечать за появление живого Павла.
А ведь я рассчитывал, что светлейший князь станет куда более действенной отмычкой ко всем дверям. По всей видимости, годы, прошедшие после смерти Екатерины Алексеевны, изрядно уменьшили значение Платона Александровича. Титул остался, генеральский чин тоже, но прежнего влияния уже не было. Теперь его узнавали, ему кланялись, однако исполнять приказания безоговорочно никто особенно не спешил.
Что ж, придётся обходиться собственным именем.
Я шагнул за крепостные ворота и огляделся. В темноте виднелись стены, караульные помещения, дальше угадывались очертания построек. Откуда-то донёсся окрик часового, затем застучали сапоги по камню. Крепость постепенно просыпалась, ещё не понимая, что именно происходит.
И вот здесь я впервые за эту ночь почувствовал нечто похожее на надежду. Но ещё было чувство мести. Всем. И этому поручику, который сомневался, тоже. Я вынужден подстраиваться под обстоятельства. И это вроде как и правильно. Но если кто сомневается, узнавая своего государя, – это уже изменник. Ему только не хватает храбрости признать себя нарушившим присягу.
Если удастся подчинить гарнизон, получить доступ к крепостным орудиям, запасам пороха и надёжной связи с городом, то моё положение изменится самым решительным образом. Из беглеца, которого можно поймать на улице, я превращусь в государя, располагающего укреплённой резиденцией и вооружёнными людьми. А главное, смогу отправлять собственные приказы в полки и учреждения столицы.
Правда, прежде следовало выяснить, сколько солдат находится в крепости, кому они подчиняются и можно ли доверять коменданту.
Я ускорил шаг, стараясь не показывать, насколько болит голова.
Впереди меня ждал человек, от решения которого, возможно, зависело всё дальнейшее.
Я никак не мог объяснить себе, почему меня так неудержимо тянуло именно в Петропавловскую крепость. Конечно, разум подсказывал вполне очевидные причины. Но всё же… Не рассматривал даже других вариантов, которые были вполне логичными.
Укрыться где-нибудь, в тишине переждать. Может, отправиться в армейский полк какой. Или уехать в Москву, словно бы ничего и не случилось. Пока я живой и не отрёкся – чего делать не собирался, – заговорщики в крайне неприятной ситуации. Это же не Хрущёва «отменить». Помазанник Божий – это фундамент русского самодержавия и менталитета.
Но крепость есть крепость, с высокими стенами, бастионами, артиллерией и гарнизоном. Если закрыть ворота, выставить караулы и добиться безусловного подчинения солдат, то получишь в своё распоряжение немалую силу. Даже если заговорщикам удастся подчинить себе часть столичных полков, выкурить отсюда законного императора будет непросто. А главное, появится время, чтобы разобраться, кто остался верен присяге, а кто уже переметнулся к новому государю.
И ведь всё неоднозначно, как было бы при моей смерти.
Но сейчас, когда я оказался внутри крепости и шагал по знакомой булыжной мостовой, испытывал совершенно иные чувства. Вот здесь, насколько помнил из будущего, торговали жареной корюшкой, запах которой разносился едва ли не до самых ворот. И стоила она в будущем, словно бы фаршированная золотом.
Чуть левее располагались фигурки зайцев, возле которых любили фотографироваться туристы, а впереди, напротив кладбища за собором, стояла та самая несуразная скульптура Петра Первого. Непропорциональная, с маленькой головой и огромным телом, она всегда вызывала у меня недоумение.
Искусством это творение называли, а я, человек простой, видел в ней откровенное уродство. Теперь ничего подобного здесь не было. Только суровые стены, сырые камни, солдаты с ружьями и холодный ветер, тянувший с Невы.
Я направлялся к Петропавловскому собору, золотой шпиль которого поднимался над крепостью, словно огромная игла, устремлённая в низкое петербургское небо. По сторонам высились массивные стены бастионов, сложенные из кирпича и облицованные камнем, а возле казематов виднелись аккуратно сложенные ядра.
На площадках стояли пушки, обращённые жерлами к реке и городским подступам. Часовые у ворот вытягивались при моём приближении, а патрули по десять-пятнадцать солдат с офицером во главе продолжали обходить внутренний периметр крепости. Одни двигались по часовой стрелке, другие навстречу им, и по этой размеренности было видно, что гарнизон приучен к порядку.
Особого напряжения я не замечал. Ни беготни, ни суеты, ни тревожных команд. Казалось, люди совершенно не подозревали, что всего в нескольких верстах отсюда, в Михайловском замке, только что произошло событие, способное перевернуть всю Российскую империю. Или подозревали, но предпочитали делать вид, что ничего не случилось. В армии подобное встречается нередко. Пока не поступил приказ, лучше исполнять прежний, особенно если новый может оказаться последним в твоей жизни.
И только когда я увидел спешившего навстречу человека, всё неожиданно встало на свои места. Не мой разум подсказал ответ, а память реципиента, которая до сих пор словно обиженно забилась в угол и не желала делиться очевидными сведениями. Она лишь изредка вмешивалась в мои решения непонятными ощущениями, тревогой или внезапной симпатией к людям, которых я прежде никогда не встречал. Сейчас же меня будто ударили по лбу.
Фёдор Иванович Линденер! Генерал от инфантерии, старый служака немецкого происхождения, человек павловской военной школы, до крайности приверженный прусским порядкам.
Именно с ним прежний Павел связывал многие преобразования армии, особенно те, что касались строевой подготовки, дисциплины и обмундирования. Впрочем, сторонники Суворова поминали Линденера совсем другими словами, считая его едва ли не главным виновником отмены удобной потёмкинской формы. Да и во всех грехах он был обвинён. Ему без меня – отставка в лучшем случае.
Вот к кому, оказывается, стремилась душа Павла Петровича! К человеку, которого он считал едва ли не единственным, кто никогда не способен его предать. Аракчеев ещё. Но на него Павел был обижен. Что-то тот сделал не так.
Хотя я, своим уже разумом, был уверен, что это происки заговорщиков. Убрать Алексея Андреевича Аракчеева от меня – это лишить меня деятельного генерала, который мог бы хвосты накрутить пьяному мятежному быдлу.
Что же до Линденера, то ради него государь даже шёл на неприятные столкновения с военной оппозицией, защищая генерала от многочисленных недоброжелателей. И теперь память прежнего хозяина тела словно требовала немедленно обратиться к старому соратнику за помощью.
«Раньше нельзя было подсказать?» – мысленно обратился я к Павлу Петровичу, но в ответ ощутил лишь какой-то неприятный холодок.
Если бы я позволил себе всерьёз размышлять обо всём происходящем, то, пожалуй, действительно мог бы сойти с ума. Чего только стоит предположение, будто внутри моей головы продолжает существовать сознание другого человека, способного обижаться, понимать мои мысли и даже выражать недовольство! Причём недовольство вполне обоснованное, поскольку далеко не все поступки прежнего императора вызывали у меня одобрение. Но сейчас было совершенно не до подобных философских упражнений.
Меня удивляло другое. Человек, который должен быть безусловно предан государю, не спешил навстречу с распростёртыми объятиями. Линденер остановился, прищурился и словно ожидал, когда я сам подойду к нему.
Вот ведь сука! А ведь невольно закрадывалась мысль, что он мог участвовать в заговоре. Нет. Его туда попросту не приняли бы. Слишком уж одиозной фигурой был генерал для противников Павла. Но знать о готовящемся перевороте вполне мог. И что тогда? Почему не поднял гарнизон? Почему не вывел солдат к Михайловскому замку? Почему не приказал зарядить орудия и не дал понять заговорщикам, что император располагает верными войсками?
Он укрылся в крепости. А тут имелась артиллерия, и её оборонительное значение никто не отменял. Со Швецией отношения окончательно не урегулированы, а шведы при случае вполне способны привести флот к русской столице. Значит, крепость должна находиться в готовности, гарнизон – исполнять приказы, а командиры – помнить, кому приносили присягу. Но здесь царило такое спокойствие, словно в Петербурге ничего существенного не происходило.
Линденер продолжал всматриваться в моё лицо, щуря усталые глаза. Ах да! Очки! Ведь Павел запрещал офицерам их носить, считая подобное недопустимым для военного человека. И один из главных проводников этих замечательных идей теперь вынужден был разглядывать собственного императора почти на ощупь.
Тот самый человек, которому русская армия, разумеется, исключительно с благодарностью, обязана буклями, косичками и мундирами, выкроенными по прусскому образцу. Меня же эти косички уже раздражали. Нелепость какая.
Наконец генерал узнал меня и ускорил шаг.
– Ваше императорское величество! Неужели глаза мои не обманывают меня? – воскликнул он по-немецки, остановившись в нескольких шагах и низко поклонившись.
– Вам бы другие глаза, тогда и увидели бы чуть дальше собственного носа, – сказал я.
Русским Линденер тоже владел, хотя родным для него оставался немецкий. Поговаривали даже, будто он состоит в дальнем родстве с прусскими Гогенцоллернами. Не исключаю, что слухи эти распространял сам генерал, стремясь хоть немного обезопасить себя от недоброжелателей. Всё же родство с правящей династией Бранденбургского дома – это серьёзно.
– Нет, Фёдор Иванович, глаза вас не обманывают, – ответил я. – Перед вами действительно ваш государь. Живой, как видите, хотя кое-кому очень хотелось бы обратного.
Генерал перевёл взгляд на Платона Зубова и заметно побледнел. Похоже, теперь до него окончательно дошло, что произошло нечто чрезвычайное. Зубов уже почти протрезвел и выглядел далеко не лучшим образом. Он то и дело поглядывал на Линденера, на солдат, превратившихся в его конвой, и на направленные в его сторону штыки. Было заметно, что князь готов воспользоваться любой возможностью для бегства, только вот решимости не хватало.
Надо будет снова его напоить. Пьяным и глупым он мне нравился значительно больше.
– Почему гарнизон Петропавловской крепости не приведён в боевую готовность? – спросил я, шагнув к генералу. – Почему вы не вывели войска к Михайловскому замку? Вы ведь знали, Фёдор Иванович?
Последнее слово произнёс с особенным нажимом, не отрывая взгляда от его лица. Большие, усталые глаза, которые я недавно с таким неудовольствием рассматривал в зеркале, сейчас, должно быть, производили совершенно иное впечатление.
– Ваше императорское величество… – начал Линденер и осёкся, явно подбирая слова. – Я не имел достоверных сведений о происходящем. Были слухи, но…
– И ты, Брут? – тихо произнёс я, не позволив ему закончить.
Генерал растерянно моргнул. Не знаю, насколько хорошо он помнил историю Юлия Цезаря, но смысл моих слов, кажется, понял. А я невольно подумал, что на роль Брута в нынешнем заговоре претендует сразу несколько человек. И один из них – мой собственный сын. Для меня, человека, всю прежнюю жизнь считавшего семейные узы едва ли не самым главным, это было особенно тяжело. Теперь Александр был моим сыном, поскольку Павел умер, а я продолжал жить в его теле.
– Трубите построение! – резко приказал я, отгоняя неприятные мысли. – Перед Петропавловским собором желаю видеть всех солдат гарнизона. Всех, кто готов оставаться верным своему государю! Немедля. Если не начнёте действовать, то и ваша голова окажется лишённой тела.
– Моя? – растерялся старый служака, по всей видимости, в большей степени теоретик войны, чем генерал с характером.
– Да! И не начнёте действовать, я и сам не побрезгую. Как прадед мой лично рубил головы стрельцам.
– Сделаю! Всё сделаю! – сказал он.
Я в этом не был уверен. Всё же этот деятель не тот, кто мог быть соратником, бросающим вызов всему плохому за всё хорошее, за меня. Но на что-то да сгодится.
Что ж… Нужно захватить внимание солдат гарнизона крепости. И начать реализовывать выстроившийся в голове антикризисный план.
Глава 12
Царь перед строем
«Моральная сила относится к физической как три к одному»
Наполеон Бонапарт
Петербург. Петропавловская крепость
12 марта 1801 года. 3 часа 50 минут
Генерал стоял рядом со мной и хлопал глазами. Растерялся, бедолага. Как на таких можно было опираться? Потому опоры и рухнули, что они были глиняными, тогда как держать вынуждены были огромного колосса.
– Это будет затруднительно, ваше величество, – осторожно возразил Линденер. – Часть офицеров покинула крепость, некоторые подразделения находятся на караулах, а без соответствующих распоряжений…
И почему нельзя его по матушке послать? Этикет-с. Государь так себя не ведёт. А я и без того буду делать то – когда верну себе власть, конечно, – что для многих покажется подозрительным. Впрочем, такого волюнтариста, как Павел, годами терпели. Потерпят и чуть более адекватного человека.
Я тяжело вздохнул, выдерживая паузу, чтобы не вспылить и не начать бить генерала, вдалбливая кулаками ему понимание обстановки.
– Я не с офицерами разговаривать собираюсь, а с солдатами! – прорычал я, едва удержавшись от желания схватить генерала за воротник. – Неужели и здесь мне придётся спрашивать разрешения, чтобы обратиться к собственному войску?
Он вытянулся, однако в глазах по-прежнему читалась растерянность. И я вдруг понял, что передо мной вовсе не тот железный служака, каким его представлял прежний Павел. Хороший исполнитель, сторонник строжайшей дисциплины, человек, способный часами заниматься строевой подготовкой, но совершенно не готовый самостоятельно действовать в условиях государственного переворота.
Впрочем, не следовало забывать и полезного, что было сделано при прежнем государе. Те же шинели, тулупы для караульных, валенки, улучшение снабжения и освобождение отслуживших двадцать пять лет солдат – всё это заслуживало одобрения. Но рядом существовало столько нелепостей и перегибов, что я всё чаще склонялся к оценкам Суворова. Однако сейчас было рано заниматься исправлением военных реформ. Для начала следовало удержать государство, а уже потом разбираться, какие преобразования сохранить, а какие отправить к чёртовой матери.
– Ваше величество, позвольте объяснить! – неожиданно заговорил Линденер, заметно осмелев. – Меня отстранили от дел, но едва я получил ваше письмо, немедленно направился в Петербург. Граф Пален пытался воспрепятствовать моему приезду, однако я сумел вырваться. Мне было достоверно известно, что князь Долгоруков не участвует в заговоре, а среди офицеров крепости остаются люди, которых я сам назначал сюда, когда предполагалось моё вступление в должность коменданта. Потому и поспешил именно сюда. Другого надёжного места, кроме крепости и Гатчины, я для вас не видел.
– А где нынешний комендант? – спросил я, оглядываясь. – Почему князь не встречает своего государя? И почему распоряжаться здесь собираетесь вы, если должность ещё не занимаете?
Вразумительного ответа не последовало. Генерал лишь беспомощно развёл руками, и я понял, что дальнейшие расспросы сейчас совершенно бесполезны. Между тем по крепости уже разносились команды. Забили барабаны, послышался топот сапог, из казарм начали выходить солдаты, на ходу поправляя ремни и застёгивая мундиры. Офицеров оказалось немного, но и те, кто остался, явно не собирались препятствовать моим распоряжениям.
– Назначаю вас комендантом Петропавловской крепости, генерал Линденер, – объявил я достаточно громко, чтобы слышали стоявшие поблизости солдаты. – Принимайте командование. И постарайтесь не распугать последних верных офицеров. Переступите через собственную гордость, Фёдор Иванович. Будьте для них не надзирателем, а отцом. И чтобы в грядущем ни слова про Пруссию и мундиры Фридриха Великого. Всё… У России особенная стать.
– Как угодно вашему величеству.
Генерал поклонился, а я поймал себя на мысли, что с удовольствием приказал бы его арестовать. Но пока опереться было практически не на кого, и приходилось руководствоваться не тем, к чему лежала душа, а тем, что подсказывал разум.
Площадь перед Петропавловским собором постепенно заполнялась людьми. Из казарм выходили роты, выстраивались шеренгами, равнялись по флангам, а унтер-офицеры негромко, но весьма выразительно напоминали солдатам о необходимости соблюдать порядок.
Приклады ударяли о булыжники, звякали штыки, слышались команды и торопливые шаги опаздывающих. Над головами возвышался собор со своим золочёным шпилем, а по сторонам площадь обступали крепостные здания, казармы и массивные стены, за которыми шумела Нева.
Между тем чувствовалось, что воздух, заражённый вседозволенностью и преступлением, ещё и наполненный амбре от пьяных глоток, донёсся по Мойке в Неву и до крепости. Солдаты казались неорганизованными, ждущими новостей, а не готовыми принимать приказы.
Они словно бы становились субъектами политики, готовыми даже принимать решения. Опасно. Это очень опасно. И речь не только обо мне, ведь я, как и каждое живое существо, хочу жить. В опасности и Россия. Кто его знает, как пойдёт история сейчас, когда не случилось быстрого, обескураживающего и разоружающего убийства императора.
Я стоял возле собора, на крыльце, и внимательно наблюдал за происходящим. Солдат собралось немало, хотя до полного состава гарнизона было далеко. Часть людей оставалась на стенах и у ворот, остальные занимали места перед храмом.
Многие смотрели на меня с откровенным удивлением, словно не верили собственным глазам. Другие перешёптывались, поглядывая на моё лицо, шею и повреждённый мундир. По рядам уже поползли слухи, причём, судя по отдельным обрывкам разговоров, весьма далёкие от действительности.
Ничего, сейчас мы эти слухи направим в нужную сторону. Так… в прошлой жизни я говорить на публику умел. Ещё и понимал принципы, как настроить толпу. Всё же в политике пробовал себя.
Я велел вынести небольшой помост, но, когда его поставили, неожиданно для окружающих отказался подниматься. Вместо этого прошёл непосредственно к первой шеренге, остановился перед солдатами и некоторое время молча смотрел им в лица.
Делать то, чего не ожидают! Шокировать. Стать почти своим.
Молодые, пожилые, с усами и без, кто-то совсем недавно поступил на службу, а кто-то уже успел повоевать. На всех неудобные мундиры, тесные воротники, напудренные волосы и косички. Богатыри русские, которых заставили выглядеть так, словно они собирались не воевать, а выступать в придворном балете.
– Братцы! – громко произнёс я, стараясь, чтобы голос разнёсся над всей площадью. – Солдаты мои! Дети мои!
По строю прокатилось движение. Кто-то вытянулся ещё сильнее, кто-то недоумённо посмотрел на соседа. Не привыкли они, чтобы государь обращался к ним подобным образом. Да и прежний Павел, чего греха таить, больше любил требовать, нежели просить.
– Посмотрите на меня, православные! – продолжил я, расстёгивая воротник и поворачивая голову, чтобы стоявшие ближе могли увидеть следы на шее. – Видите? Это не неприятельские сабли оставили на мне раны. Не турки, не шведы и не французы! Это свои, русские люди, которым я доверял, которых возвышал, награждал и приближал к престолу!
Я сделал паузу, позволяя солдатам рассмотреть кровоподтёки. Затем медленно провёл пальцами по шее и поморщился. Боль была вполне настоящей, и изображать страдания почти не приходилось.
– Пален, Беннигсен, Николай Зубов, Яшвиль и другие изменники, подстрекаемые английским золотом, решили убить своего государя! – выкрикнул я, чувствуя, как голос начинает срываться от напряжения. – Они били меня, душили, пытались лишить жизни в собственном дворце! Но Господь не допустил злодеяния. Помазанника Божьего не так легко уничтожить, коли не настал его час. И вот я стою перед вами! Живой! Ваш государь!
По площади прокатился глухой ропот. Солдаты переглядывались, некоторые осеняли себя крестным знамением. Я видел, как меняются их лица, как удивление уступает место возмущению. Теперь следовало дать этому возмущению определённое направление.
– А знаете ли вы, братцы, что изменники силой удерживают моего сына Александра? Всю фамилию царственную изничтожить решили? Сего не знаю, – продолжил я. – Они прикрываются его именем, будто он согласился принять власть, добытую отцеубийством! Не верю я этому! Не бывать тому, чтобы сын православного государя добровольно поднял руку на собственного отца! Не так я его воспитывал, не тому учил! И потому говорю вам: наследника моего надобно освободить от злодеев, а изменников привести на суд!
Это было, пожалуй, самым важным. Я прекрасно понимал, что Александр мог знать о заговоре куда больше, чем мне хотелось бы. Но сейчас объявлять собственного сына врагом означало добровольно расколоть армию. Нет уж, пусть пока остаётся несчастным наследником, которого коварные заговорщики удерживают силой. А дальше посмотрим.
Нельзя допускать ещё одного центра власти. Условно легитимного. Ведь и без того ходили слухи, что мать моя, Екатерина, собиралась поставить на престол Александра. Словно бы я узурпатор. Так что Сашка – жертва, а не игрок. Иначе сложнее.
– Ваше величество! – выкрикнул кто-то из первых рядов. – Не дадим в обиду!
– Не дадим! – подхватили несколько голосов.
Я поднял руку, требуя тишины.
– Знаю я, братцы, что нелегко вам служится. Знаю, сколько трудов и лишений выпадает на долю русского солдата. И виноват перед вами, что не всё замечал, не обо всём ведал. Не всё же мне говорят. А посмотрите, кто нынче в заговоре! Они и шептали мне, что всё по-доброму. Но нынче обещаю исправить несправедливости! Каждый, кто останется верен мне в этот тяжёлый час, получит награду. Нижние чины будут повышены, отличившиеся унтер-офицеры получат возможность стать офицерами, а каждому верному солдату будет выдано денежное пожалование! Годовое.
Теперь строй зашевелился уже совершенно откровенно. Деньги и чины действовали на людей куда убедительнее отвлечённых рассуждений о государственном долге. Особенно когда обещал их сам император, стоявший перед ними с побоями на лице.
– Не стану обещать вам золотых гор, – добавил я, хотя именно этим сейчас и занимался. – Но обещаю, что ни один верный солдат не останется забытым. Любите ли вы меня?
Вот он, момент истины. И тут, как и должна была сработать толпа, так и случилось. И даже тот поручик, который явно симпатизировал заговорщикам уже истово орёт:
– Да, батюшка наш!
Толпа… страшная сила. Кто умеет ею повелевать, тот способен сметать напрочь целые государства. Мне же, напротив, нужно державу свою сохранить.
Нужны ещё сильные эффекты. Что сильнее молитвы? Господи, прости мя грешного!
Я неожиданно для всех резко опустился на колени прямо на холодные камни площади. Повреждённое тело немедленно отозвалось такой болью, что едва не выругался вслух. Особенно неприятно заныло в боку, а перед глазами на мгновение потемнело. Но я заставил себя выпрямиться, снял головной убор и поднял лицо к собору.
Господи, до чего же эффектно получается! И ведь совершенно не нужно никакого театрального образования. Достаточно понимать, что перед тобой люди, воспитанные в вере, для которых государь остаётся помазанником Божьим.
– Господи Всемилостивый! – громко произнёс я. – Не за себя прошу, но за Россию, за народ мой и за воинство православное! Не допусти братоубийства, не дай изменникам погубить Отечество! Укрепи сердца верных сынов России и вразуми заблудших! А коли должен я пострадать за народ свой, то да будет воля Твоя! Нужно мне главу свою положить, но дабы жили были и справедливость была, то смиренно приму долю свою.
Первым опустился на колени стоявший неподалёку старый унтер-офицер. За ним последовали ещё несколько солдат, затем целая шеренга. Через несколько мгновений по площади прокатился тяжёлый грохот, когда сотни людей одновременно преклонили колени. Солдаты и офицеры стали падать на колени. Чтобы только коленные чашечки не повредили массово. А то что это за воинство, которое и шага сделать не сможет?
Кто-то крестился, кто-то шептал молитву, а один пожилой солдат и вовсе заплакал, не стесняясь товарищей. Да и я стал проникаться моментом. А как им? Ведь я рядом – царь. Для нынешнего мировосприятия очень сильно, до слёз, до фанатичного иступления.
Я поднялся с трудом, стараясь не показывать, насколько сильно болит тело. Подошёл к тому самому унтер-офицеру, который первым последовал моему примеру, и положил руку ему на плечо.
– Как зовут тебя, служивый? – спросил я.
– Унтер-офицер Иван Семёнов, ваше императорское величество! – вытянувшись, ответил тот.
– Скажи мне, Иван Семёнов, готов ли ты умереть за меня, своего государя?
– Готов, ваше величество! – выкрикнул он, побагровев от волнения. – Жизнь положу, а изменников к вам не допущу!
– А я вот не желаю твоей смерти, Иван, – ответил я, и голос мой неожиданно дрогнул уже без всякого притворства. – Мне нужны живые солдаты. Живые богатыри, которые будут растить детей, пахать землю и защищать Россию. Умирать легко, когда выхода нет. А ты постарайся выжить и победить. Вот чего я от тебя требую!




























