444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Денис Старый » Заговор (СИ) » Текст книги (страница 4)
Заговор (СИ)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 10:00

Текст книги "Заговор (СИ)"


Автор книги: Денис Старый



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Леонтий Леонтьевич Беннигсен держался несколько в стороне. Он не суетился, не пытался первым произнести поздравления и вообще выглядел значительно спокойнее многих товарищей. Впрочем, спокойствие его объяснялось не отсутствием честолюбия. Беннигсен рассчитывал получить куда больше, чем очередной орден или несколько деревень с крепостными.

Он видел себя, ни много ни мало, во главе русской армии. Не сразу, разумеется. Сначала следовало получить соответствующий чин, укрепить положение при новом дворе, доказать свою незаменимость. Но нынешняя ночь открывала перед ним возможности, о которых ещё вчера приходилось только мечтать. Он был одним из тех, кто решился действовать, когда остальные предпочитали только разговаривать. И подобную заслугу новый государь, если только обладал хоть каплей здравого смысла, должен был оценить по достоинству.

Беннигсен внимательно посмотрел на Александра. Молодой император вызывал у него в этот день скорее раздражение, чем сочувствие. Не потому, что оплакивал отца, – подобное было вполне понятно. Но государь, неспособный овладеть собой в решительную минуту, рискует оказаться игрушкой в руках тех, кто сумеет говорить громче и действовать быстрее. Впрочем, именно это обстоятельство могло оказаться весьма полезным для человека, намеревавшегося сделать большую военную карьеру.

Александр же смотрел на коленопреклонённых офицеров и испытывал почти физическое отвращение. Однако на лице молодого человека, становящегося Императором, теперь видны были только смущение и признательность. Великий актер должен был принять Престол.

«Поднимайтесь, господа. Я всё запомню. Каждое лицо, каждое слово. Но пока вы об этом не узнаете», – подумал он.

Он заставил себя улыбнуться. Улыбка вышла слабой, печальной, но именно такой, какую и следовало ожидать от потрясённого смертью отца молодого государя.

– Встаньте, господа, – произнёс Александр, протягивая руку. – Прошу вас. Я благодарен за вашу преданность России. Но не требуйте от меня, чтобы я в одну минуту забыл о случившемся.

Офицеры начали подниматься. Некоторые уже улыбались, полагая, что дело, наконец, завершилось благополучно. Александр заметил эти улыбки и почувствовал новый приступ злости. Однако внешне остался совершенно спокоен. Он даже кивнул одному из присутствующих, а другому позволил приблизиться и почтительно поцеловать руку.

«Вот так. Именно так. Пусть думают, что я поверил. Пусть считают меня слабым. Слабого не станут убивать, пока он послушен.»

Но был ли он сильным?

– Я исполню свой долг, – произнёс Александр несколько громче, чтобы каждому из клятвопреступников было слышно. – Если Провидению угодно возложить на меня эту ношу, я не стану уклоняться.

Пален удовлетворённо кивнул.

– Вот слова государя, достойного России.

«И твоего послушного ставленника, граф?»– подумал Александр. – «Нет уж. Одного императора вы сегодня убили. Второго вам так легко не получить.»

Но вслух снова произнёс совсем другое:

– Я полагаюсь на вашу помощь, граф. На вашу опытность и преданность.

Пален едва заметно выпрямился. Эти слова были именно тем, что он хотел услышать. В его глазах мелькнуло удовлетворение, которое Александр успел заметить и правильно истолковать.

«Поверил. Уже делит власть.»

Однако радость Палена оказалась недолгой. Александр вновь побледнел, когда из коридора донёслись шум сапог и бряцание оружия. Он резко повернул голову, словно ожидал увидеть вооружённых людей, пришедших за ним. На мгновение маска спокойствия слетела с его лица, обнажив прежний ужас.

– Кто там? – спросил он, почти задыхаясь. – Кто идёт?

– Гвардия, ваше величество, – ответил Пален. – Ваши верные войска.

«Верные… Кому?»

Александр с трудом удержался от горькой усмешки.

– Я хочу видеть мать, – вдруг произнёс он. – Где государыня императрица? Она знает? Ей сообщили?

– С государыней всё будет устроено, – уклончиво ответил Пален. – Но прежде вам необходимо показаться войскам. Они есть оплот порядка и правильности случившегося.

– Она ещё ничего не знает… – Александр снова начал волноваться. – Господи, что она подумает обо мне? Что я скажу ей? Ведь она решит, что это я… Что я приказал…

Он не договорил. Лицо его исказилось, и несколько мгновений собравшимся казалось, что сейчас начнётся новая истерика. Но Александр неожиданно замолчал, опустил голову и крепко сжал кулаки. Ему стоило огромного труда заставить себя не разрыдаться снова.

«Не сейчас. Только не перед ними», – подумал Александр.

Пален приблизился почти вплотную.

– Ваше величество, опомнитесь. Люди, стоящие здесь, уже связали свои судьбы с вашей. Они не могут отступить. И вы тоже. Если сейчас откажетесь выйти к войскам, последствия могут оказаться такими, что нынешняя ночь покажется лишь началом бедствий.

Александр поднял на него глаза. В этих словах не было прямой угрозы, но смысл оказался настолько очевидным, что молодого человека будто бы прохватило холодом. Он посмотрел на Беннигсена, на остальных офицеров, на неподвижное лицо Палена и вдруг понял, что находится среди людей, которым уже нечего терять.

«Они и меня убьют» – мысль была страшной, но теперь он не позволил ей отразиться на лице.

– Хорошо, граф, – тихо произнёс Александр. – Я выйду.

– Громче, ваше величество, – потребовал Пален.

Александр на мгновение стиснул зубы. Ему указывали, словно школяру. Уже сейчас русскому самодержцу указывали и позволяли себе такие вольности, терпеть которые было бесчестием. Но он стерпел.

– Я выйду, – повторил он твёрже. – Но прошу вас помнить: я никогда не желал смерти отца.

Пален чуть склонил голову.

– Разумеется, ваше величество.

«Лжёшь. И знаешь, что я знаю».

Александр медленно сделал шаг. Ноги ещё дрожали, и ему пришлось на мгновение опереться о подлокотник кресла, чтобы не потерять равновесие. Затем он выпрямился, машинально поправил мундир и провёл ладонью по волосам. Он понимал, что сейчас должен выйти к людям не растерянным сыном убитого императора, а новым государем. Тем, кто примет корону и не позволит венцу упасть и покатиться. И потому заставил себя надеть на лицо спокойное выражение, хотя внутри всё продолжало содрогаться от ужаса.

Пален ждать не стал.

– Прошу, ваше величество, – произнёс он и, не удовлетворившись тем, что Александр сделал лишь один нерешительный шаг, с силой подтолкнул его в спину. – Вперёд! Войска ждут!

Молодой император пошатнулся, едва не споткнулся о порог и тут же оказался в коридоре. На мгновение в нём вспыхнула ярость. Ему захотелось обернуться, ударить графа, закричать, приказать немедленно арестовать этого наглеца. Но он только глубоко вдохнул и продолжил идти.

«Ничего, граф. Сейчас я стерплю и это» – подумал без пяти минут император.

Пален последовал за ним всего в полушаге, не оставляя возможности остановиться, а остальные заговорщики двинулись по его пятам. Впереди слышались голоса, бряцание оружия, топот сапог и гул множества людей, собиравшихся в ещё не достроенном тронном зале Михайловского замка.

Зал производил странное, почти жуткое впечатление. Его задумывали как одно из самых великолепных помещений новой императорской резиденции, но закончить работы так и не успели. Вдоль стен поднимались деревянные строительные леса, под ногами хрустела известковая крошка, возле колонн громоздились доски, ящики и груды строительного мусора. Роскошные ткани соседствовали с неоштукатуренными участками стен, а запах свежей краски и сырого дерева смешивался с дымом свечей и потом многих вооружённых людей.

Здесь, в тронном зале, уже собирались гвардейцы.

Одни стояли группами, переговариваясь вполголоса, другие старались разглядеть, что происходит у входа. Кто-то ещё не понимал, зачем всех подняли среди ночи, кто-то уже слышал о смерти императора, но отказывался верить.

На лицах солдат отражались тревога, недоумение и напряжённое ожидание. Офицеры пытались придать собранию подобие строя, однако в недостроенном зале, заставленном лесами и строительными материалами, сделать это оказалось нелегко.

– Снова блажь государя, – сетовали одни.

– Так и есть. Нынче в ночи и на снегу маршировать станем, – соглашались другие.

И именно в этот момент из бокового прохода выбежала императрица Мария Фёдоровна.

Она была растрёпана, заплакана, с распущенными прядями волос, выбившимися из ночной простой причёски. На плечах небрежно лежала накидка, которую женщина придерживала одной рукой. Лицо покраснело от слёз, глаза воспалились, но в них горело такое отчаянное возбуждение, что стоявшие поблизости офицеры невольно расступились.

– Nein! Nein, meine Herren! – закричала она, простирая руки к гвардейцам. – Нет, господа! Слушайте меня! Я… я ваша императрица! Ich bin eure Kaiserin! Я мать ваша!

Слова давались ей с трудом. Русская речь перемешивалась с немецкими оборотами, которые и всегда вырывались в минуты сильнейшего волнения. Она словно перестала замечать, на каком языке говорит, стремясь лишь к одному – заставить окружающих услышать её.

– Meine Kinder! Мои дети! – выкрикнула Мария Фёдоровна, обращаясь к солдатам. – Вы теперь сироты! Ваш государь… ваш отец… его больше нет! Но я здесь! Ich bin eure Mutter! Я буду вам матерью! Всем вам матерью!

Она сделала несколько шагов вперёд, едва не споткнувшись о лежавшую на полу доску. Один из гвардейцев машинально подался навстречу, намереваясь поддержать её, но императрица отстранила его руку. Слёзы продолжали течь по щекам, голос срывался, однако она всё громче обращалась к собравшимся.

– Назовите меня вашей матушкой-императрицей! – почти умоляла она, прижимая ладонь к груди. – Скажите это! Выкрикните моё имя! Я приму вас всех, всех осиротевших русских людей! Ich werde euch beschützen! Я буду заботиться о вас, как мать! Hört mich an! Слушайте меня!

Гвардейцы молчали.

Они недоумевали. Кто-то смотрел на неё с искренним состраданием. Другие переглядывались, не понимая, чего именно требует вдовствующая императрица. С ума сошла она, что ли?

А кое-кто из офицеров заметно побледнел, сообразив, что происходящее может принять совершенно неожиданный оборот. Ведь перед ними стояла женщина, которая ещё несколько часов назад была супругой царствующего государя, а теперь, охваченная горем и отчаянием, обращалась непосредственно к войскам.

Не все здесь, но многие уже знали, что произошло. И если бы император был жив, то десятками они сейчас испрашивали бы волю Павла Петровича на арест, а нет, так и на смертную казнь заговорщиков прямо здесь, в недостроенном замке.

Александр, слыша эти хриплые крики, замер у входа.

Он смотрел на мать, на её растрёпанные волосы, на слёзы, на протянутые к солдатам руки и чувствовал, как внутри всё болезненно сжимается. Ему хотелось броситься к ней, обнять, сказать, что он ничего не знал, что его обманули, что он не желал смерти отца. Но рядом стоял Пален, за спиной толпились заговорщики, а впереди – гвардейцы. Сила, что ещё не принесла никому новой присяги.

И Александр остался неподвижен. Он вдруг понял, что теперь даже собственное горе придётся скрывать. Каждое слово, каждый жест, каждую слезу будут оценивать люди, которым он не доверял. А мать, возможно, уже считала его виновником смерти отца. Единственным и главным виновником кровопролития.

Пален, стоявший за его спиной, тоже остановился. Только чувства графа были совершенно иными. Он с неприкрытым раздражением смотрел из полутьмы на Марию Фёдоровну, прекрасно понимая, какую опасность представляет её неожиданное появление. Гвардия ещё не принесла присягу новому императору, а вдова Павла уже обращалась к солдатам, требуя признания и поддержки.

И в гулком тронном зале, среди досок, щепок и лесов, мусора, среди десятков вооружённых людей, на несколько мгновений повисла тишина сродни первозданной.

Такая тишина, в которой никто не решался произнести слово.

Александр распрямил плечи и сделал шаг вперёд.

Глава 6
Дорога к трону

Люди в целом судят больше на глаз, чем на ощупь, ибо видеть дано всем, а потрогать руками – немногим.

– Никколо Макиавелли, «Государь»

Михайловский замок. Покои Анны Гагариной

12 марта 1801 года. 1 час 27 минут

Напоить Платона Зубова оказалось самой простой задачей из всех, что стояли перед нами сейчас. Даже легче, чем мне обтереть от крови лицо

Стоило только намекнуть ему, что теперь можно и выпить, как бутылка, заполненная на две трети вином, была практически осушена.

Но пил Зубов так небрежно, лихорадочно топя свои страхи в вине, что немало французского пролилось на его дорогущий тёмно-красный камзол с пуговицами, украшенными, кажется, настоящими бриллиантами. Наверняка стоимостью в половину фрегата.

Но на столиках сыскалась ещё одна бутылка, и уж должно хватить с лихвой, чтобы этого червяка напоить. С поставленной задачей Платошка справлялся просто великолепно. Пожалуй, это было единственное дело, которое он умел выполнять безукоризненно после смерти моей досточтимой матушки Екатерины. С ней-то он когда-то тоже справлялся.

Подумав о матери, я едва успел заблокировать чужую боль и нахлынувшие воспоминания.

Всё же две личности ещё не срослись окончательно, и мыслил я прежде всего как человек из будущего, а не как этот несчастный император из прошлого, которое теперь стало моим настоящим. С последним обстоятельством я почти свыкся. Да и времени на рассуждения и рефлексию совершенно не оставалось. Нужно было действовать, причём быстро, пока кто-нибудь не обнаружил в соседней комнате три мёртвых тела.

Все эти панталоны… Точнее, штаны на завязках, пуговицах спереди и ремешках по бокам. Благо Кириллов, несмотря на вполне приличный возраст, удивительно ловко справлялся со всеми элементами мундира Преображенского полка.

Не прошло и пяти минут, как я оказался полностью облачён в мундир майора. Это был самый старший по чину из троих офицеров, чьи тела мы оттащили немного в сторону и спрятали за диваном, чтобы хотя бы от входа они не бросались в глаза.

Некоторое время пришлось подождать, пока переоденутся мои слуги. Ещё неплохо было бы нормально перевязать рану на плече у Якова, но я сумел лишь поправить небрежную повязку. Ни дезинфекции, не считая вина, которое было слабым алкоголем, ни нормального перевязочного материала. Только хуже мог сделать.

Плечо его всё еще кровило, это было видно даже и на ткани, а сам он заметно побледнел. Однако жаловаться не пытался, только время от времени стискивал зубы и осторожно двигал повреждённой рукой.

Вопрос стоял не только о моей жизни, но и о судьбах этих людей. Никто ведь не простит им убийства трёх офицеров, пусть даже совершённого по приказу государя. Да и разве можно оставлять подобных свидетелей? В другой реальности их, кажется, сохранили в живых. Вроде бы, да. Но всю оставшуюся жизнь они молчали о случившемся. Здесь же обстоятельства изменились настолько, что рассчитывать на прежний исход было бы глупостью.

За пределами комнаты отчётливых звуков пока не слышалось. Но было понятно, что там кто-то есть – некто,, оставленный тремя офицерами сторожить их покой.

Где-то далеко гудели сотни, а возможно, и тысячи глоток. Наверняка происходило что-то чрезвычайно важное. Как бы мой сыночек уже не вступал на престол! Но непосредственно возле наших покоев сохранялась относительная тишина, и это обстоятельство играло нам на руку.

– Всё поняли? – спросил я Степана и Якова, внимательно посмотрев на обоих.

– Всё мы поняли, батюшка, – ответил Степан, покачав головой. – Как есть всё разумно. Сладилось бы ещё…

– Отставить сомнения! – жёстко оборвал я его, поправляя воротник мундира. – Расслабьтесь, не будьте такими зажатыми. Коли станете пристально на каждого смотреть или бояться начнёте, вмиг найдутся те, кто на вас глазеть будет. А это нам совершенно ни к чему. Только с уверенностью в своей правоте можно пройти.

Оба моих соратника перекрестились. Я тоже решил обратиться за милостью к Богу и осенил себя крестным знамением. После чего решительно открыл дверь, чуть выше натянул шарф, словно мне холодно, хотя на самом деле хотел скрыть нос и нижнюю часть лица, и первым вышел из комнаты. Следом двигались Яков и Степан, поддерживая под руки совершенно и добровольно пьяного Платона Зубова. Не скажу, чтобы последний особенно походил на офицера, но выбирать не приходилось.

– Ваше высокоблагородие! – окликнул нас один из троих офицеров младших чинов, находившихся почти у самого выхода.

Все трое немедленно поднялись. Судя по знакам различия, ни один не был старше подпоручика. Трезвые, собранные, готовые действовать. В отличие от тех трёх покойников, что остались за диваном, эти представляли настоящую опасность.

– Господа, вы кто такие? – спросил старший из них, делая шаг навстречу.

Эти, понятное дело, знали своих офицеров, именно они охраняли покои, не позволяя посторонним проникнуть туда, где их начальники решили после трудов предаться праздности. Стоило кому-нибудь потребовать объяснений подробнее, попросить снять шарф или хотя бы заглянуть в комнату, и всё могло закончиться прямо здесь.

– Мы спустились в покои государя по тайному ходу, – произнёс я, добавив голосу немного хрипотцы. – Генерал-адъютант Зубов несколько утомился. Изволил выпивать с вашими господами. Они также пожелали немного отдохнуть, а потому не советую нарушать их покой.

– Вы в мундире майора, сударь… я не знаю вас, – сказал подпоручик. – Не соблаговолите снять платок с лика вашего?

Сейчас же… И всю конспирацию тем самым разрушить. Напор, показать всем видом, что право имею. Это работало в будущем, это должно сработать и сейчас.

– Вы не узнаете генерал-адъютанта? Как вы смеете? – изображал я гнев.

– Я вас…

– А я – вас… спрашиваю! Как смеете? Али нынче не разумеете, какое время вернулось? Матушки Императрицы, царствие ей Небесного. Не сметь!

Я старался говорить резко и решительно, словно сама необходимость объясняться перед какими-то младшими офицерами была мне неприятна. Один из них внимательно посмотрел на Платошку. Тот что-то бессвязно бормотал себе под нос, повиснув на руках Степана и Якова, и, кажется, уже совершенно не понимал, где и с кем находится.

– Признал, господин майор! – поспешно произнёс офицер. – Генерал-адъютанта Зубова признал. Прошу простить меня! Надеюсь, ничем вас не обидел, равно как и господина Зубова! Но мундир… мы с вами с одного полка.

– Вы удивитесь, какие изменения уже начались, да вы и сами теперь не менее чем капитан. Чины раздают всем. Кто был майором, и генералами стали, – сказал я и видел, как заблестели глаза у подпоручика.

– Вы должны пойти. Граф Пален ждет, не будете же вы задерживать нас? Иначе вместо чина…

– Да! Да! Прошу простить. И…

– Я забуду это недоразумение, – сказал я.

– Благодарю, – искренне сказал подпоручик.

Двое других и вовсе отвернулись, стараясь сделаться незаметными. Знают, гады, что произошло! И теперь вполне обоснованно предполагают, что Зубовы вновь войдут в силу, а Платон Александрович снова может оказаться всесильным фаворитом. Зачем же ссориться с человеком, способным одним словом погубить карьеру?

Нет, это не офицеры, а какие-то кожаные мешки, наряженные в мундиры. Никакого достоинства, никакой чести, одно пресмыкательство! Да ладно бы перед настоящим полководцем или заслуженным генералом. Но ведь перед этим пьянчугой, которому единственным воинским подвигом можно записать умение опустошать бутылки!

Впрочем, сокрушаться я не стал. Лишь коротко кивнул, благодаря Бога за то, что первую опасность мы миновали. Позади послышался облегчённый вздох. Я же продолжал переть вперёд, словно таран. Даже немного наклонился, наверняка напоминая молодого бычка, который только и норовит пробить рогами брешь в людской толпе.

В коридорах начали попадаться праздно шатающиеся солдаты. Некоторые стояли возле дверей, другие заглядывали в открытые комнаты, третьи о чём-то переговаривались, приглушённо посмеиваясь. Мне показалось, что многие просто ищут, чем бы поживиться. Может, копейку или рубль, обронённые офицерами, а может, что-нибудь более существенное. Например, бутылку барского вина.

Если русская армия действительно выглядит именно так, то, по мне, Павел ещё слишком гуманно обращался со своими солдатами. Здесь батогами следовало порядок наводить! Хотя я прекрасно понимал, что в любой армии найдётся место подобным проявлениям, как всегда найдутся и люди честные, исправно служащие своему Отечеству.

Но тут, кажется, пропорции были не в пользу последних. Впрочем, это только в замке, а что там, по империи, делается?

– Расступись! Генерал-адъютанта ведём! – начал достаточно громко повторять Степан, когда людей в коридорах стало заметно больше.

Зубов же в ответ нелепо и несуразно тянул в голос что-нибудь вроде:

– Я-а-а-а… не то не я… Вина персоне! Я импера…

Яков чуть встряхнул Зубова и тот не договорил. Мало вина влили? Нет, вон, обмяк, уже как куклу несут его.

Чем ближе мы подходили к тронному залу, мимо которого не пройти наружу, тем плотнее становилась толпа. В какой-то момент приходилось буквально протискиваться между гвардейцами, офицерами и какими-то людьми в гражданской одежде, так что каждую секунду я рисковал потерять свой шарф. А нам необходимо было пройти именно туда, чтобы затем выбраться во двор.

Однако перед генерал-адъютантом человеческие стены пока ещё расступались. Некоторые узнавали Зубова по пёстро расшитому камзолу. Другие, не желая связываться с человеком, который ещё недавно пользовался огромным влиянием, поспешно уступали дорогу.

Я, вернее, сам Павел, когда-то сильно злился на Потёмкина, считая того крайне дурным человеком. Но затем узнал, что существует ещё такое чудо-юдо, как Платон Зубов. Вот ведь опять мысли Павла принимаю за свои! И самое неприятное, что уже не всегда могу понять, где заканчиваются его воспоминания и начинаются мои собственные.

А что такое воспоминания, как не мысли и чувства? Это только хочется думать, что в памяти хранится что-то вроде фотоснимков и видеозаписей, и достаточно чётких. На самом деле всё, что ни приключилось с человеком, что он ни наблюдал, плавает в таком густом рассоле сомнений, любовей и антипатий, что час за часом, год за годом и само меняет форму.

Так что теперь, морщась, я с трудом стряхивал с души груз презрения и звон колебаний. Шёл я уверенно, хотя колени немного подрагивали. Плечи держал, как настоящий царский офицер, да ещё на Степана позыркивал, чтобы он не горбился привычно.

– Звезда моя… – провыл в своём полусне почти беспамятный Зубов.

Всякое бывало в моей прежней жизни. Приходилось и в тылу противника выдавать себя за другого человека ради выполнения боевой задачи. Но вот Павлу подобное было совершенно незнакомо. И с его страхом теперь надо было сражаться, будто со своим. Его сознание, его память, его переживания постепенно становились частью моей личности.

Внезапно толпа подалась вперёд, и мы сами не заметили, как оказались её частью. Окрики Степана о том, что мы ведём генерал-адъютанта, больше не действовали – да их просто уже не слышали. Люди словно обезумели, так напирали друг на друга, прижимались плечами, толкались локтями.

Давка усилилась невообразимо, и вскоре мне стало трудно дышать. Кто-то наступил на ногу, другой больно ударил локтем под рёбра. Шарф, которым я прикрывал лицо, всё-таки съехал набок, и пришлось торопливо поправлять его, одновременно удерживая равновесие.

Справа я услышал стон – Яков н смог сдержать боль, которую, должно быть, испытывал каждое мгновение. Никто не обращал внимания на его окровавленное плечо, никому и в голову не приходило, что тут у человека после жестокого избиения могут болеть рёбра. Его сжимали со всех сторон, как и остальных. Даже Платон Зубов начал хрипеть, оказавшись в таком же положении.

– Генерала пожалейте…

Степан отчаянно пытался удержать его в подобии вертикального положения, пока толпа продолжала напирать.

Наконец, движение остановилось. Мы оказались в тронном зале, едва за порогом, почти в углу, возле стены, украшенной высокими пилястрами. Но дальше – сплошная стройка.

Над головами собравшихся висел тяжёлый воздух, пропитанный запахом пота, свечного воска, вина и мокрого сукна. От бесконечных выкриков гул поднимался к потолку, отражался от стен и возвращался многократным эхом. Эффект был невероятный.

Внизу теснилась толпа гвардейцев, жаждущих ответов. Сотни мундиров, блестящие пуговицы, обнажённые головы, поднятые руки. Кто-то кричал, кто-то спорил, а некоторые просто пытались разглядеть происходящее впереди. На возвышении, возле сооружённых лесов и верхней галереи, стояли другие люди. Их было значительно меньше, но именно там, насколько я понимал, находились теперь главные участники заговора.

– Выберите меня своей матушкой! – кричала Мария Фёдоровна.

Её голос, надрывный от отчаяния и вместе с тем жажды власти, причинял мне почти физическую боль. Внутри поднялась такая волна ярости, что я едва не закричал в ответ, обвиняя жену в предательстве. Захотелось растолкать окружающих, выйти вперёд и заставить всех этих людей посмотреть мне в глаза.

Там, наверху, шла борьба за власть. При живом, как выясняется, императоре. Но никто из собравшихся даже не подозревал, какая борьба в это же время происходила внутри меня.

Только Степан во все глаза глядел на то, как я хмурился, напрягал подбородок и даже показывал зубы. Чужое сознание пыталось вырваться наружу, а я изо всех сил удерживал его. Это напоминало японскую борьбу сумо, когда два огромных борца стараются вытолкнуть друг друга за пределы круга – только мы толкались сознаниями. Он рвался вперёд, хотел приказать своему телу пройти к помосту и оборвать эту игру «кто за кого». Я же не мог отдать ему место в этом круге.

И если должен остаться один, то это буду я. Это была моя жизнь. Теперь именно так. Напрягшись, с рыком, которого почти никто здесь не расслышал, я вытолкал Павла. Теперь надолго, а может, и навсегда.

Наконец, я мог посмотреть на происходящее, ничем не смущаясь, будто на спектакль. Вот Марию Фёдоровну несколько офицеров взяли под руки. Эта хрупкая на вид женщина отчаянно вырывалась из крепких мужских захватов, словно пойманная птица. Она пыталась ещё что-то выкрикнуть, но её голос теперь тонул в гуле толпы. Офицеры действовали решительно и в конце концов оттащили императрицу в сторону.

Мой наследник Александр, один из моих убийц, посмотрел на мать. На мгновение в его глазах мелькнуло недоумение, затем появилось нечто похожее на сострадание. Но он быстро справился с собой. Когда Марию Фёдоровну отвели, Александр выступил вперёд.

– Мой батюшка скончался апоплексическим ударом! – услышал я голос собственного сына. – Желаете ли меня императором, гвардия, сыны нашего Отечества⁈

Внутри вновь началась борьба.

Я, человек из будущего, потерявший собственного сына и знающий, что такое боль утраты родного человека, был готов простить Александру почти всё. Но даже я осознавал, что сначала должен видеть Александра в повинной позе у своих ног. А после… Пойду ли по стопам Петра Великого? Если верить, что он убил собственного сына по политическим противоречиям.

* * *

– Там! Там, в толпе, муж мой! Павел, ангел мой ситный! – неожиданно закричала Мария Фёдоровна, указывая куда-то вниз.

– Маменька, держите себя в руках, иначе там, где наш батюшка, окажемся и мы все вместе, – прошипел Александр, продолжая смотреть на начинающую ликовать толпу и даже не повернув головы к матери.

Всё. Он вошёл в роль. Теперь здесь его подмостки, и если будет играть плохо, найдут другого исполнителя главной роли. Но Александр понимал, что, если сыграет хорошо, сможет стать не только актёром, но и режиссёром происходящего.

Нацепив улыбку, которая, по его представлению, должна была озарить даже скорбящего по умершему отцу цесаревича, он посмотрел на гвардейцев. Те выкрикивали его имя, приветствовали нового государя и требовали, чтобы император произнёс своё первое слово.

Александр обернулся и оглядел всю труппу актёришек, стоявших у него за спиной. Они не стремились вперёд, не показывались толпе, словно старались спрятаться за его фигурой.

«Убийцы!»– подумал человек, ещё несколько часов назад бывший цесаревичем, а теперь, как он считал, ставший императором Российской империи.

– Вы должны что-то сказать, – произнёс граф Пален и слегка толкнул Александра в бок.

Толчок был несильным, но крайне унизительным для Александра Павловича.

– Вы уже император, – добавил граф. – Нужно что-то сказать. Они ждут.

Пален ждал. Он был уверен, что сейчас растерянный цесаревич обратится к нему, будущему серому кардиналу и кукловоду, с вопросом, какие именно слова следует произнести. Тогда граф сможет подсказать нужное, а заодно ещё крепче привязать нового государя к себе.

Но ничего из этого не произошло.

Александр повернулся к толпе, которая уже почти единодушно считала его императором, и поднял правую руку. Поднял властно, решительно, так, как, вероятно, сделала бы его бабка Екатерина и как, по мнению самого Александра, никогда не удавалось его отцу.

Набрав полную грудь воздуха, он произнёс…

* * *

– Теперь всё будет так, как при бабке моей! – услышал я крик мальчишки, едва не сорвавшийся на визг.

– А вот это ещё хрена с два! – прошипел я сквозь зубы.

Нет, это была не чёткая политическая позиция, а прежде всего эмоции. Грубые, невыверенные, ещё не обтёсанные рассуждения человека, который только что услышал, как собственный сын объявляет себя императором. Но что бы сейчас ни произнёс этот молодой человек с золотистыми кудряшками, я всё равно был бы против его слов.

Все будет, как при мне! Новом мне, НОВОМ ПАВЛЕ. И я уже знаю, что делать, чтобы так сложилось. И зерна моей победы будут посеяны прямо сейчас, здесь.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю