444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Денис Старый » Заговор (СИ) » Текст книги (страница 3)
Заговор (СИ)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 10:00

Текст книги "Заговор (СИ)"


Автор книги: Денис Старый



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 4
А ля гер

Войны нельзя избежать, её можно лишь отсрочить – к выгоде противника.

– Никколо Макиавелли, «Государь»

Михайловский замок, Санкт-Петербург

Ночь с 11 на 12 марта 1801 года

Кириллов тут же ухватился за край, помогая отвести тяжёлую створку. За ней обнаружился узкий, совершенно тёмный проход. Оттуда пахнуло холодом, пылью. А снизу даже тянуло сыростью. Вообще в замке всё было какое-то стылое, словно бы на отоплении экономили. Даже в моей, царской, комнате, было ну никак не тепло, скорее, прохладно.

– Свечу! – потребовал я.

Старик метнулся к столику, схватил один из подсвечников. Яков первым заглянул в проход, держа шпагу перед собой. Затем осторожно ступил внутрь.

– Лестница, государь. Вниз идёт. Узкая, – сказал он.

Он, что ли, ни разу не ходил тут? Хотя конечно, это же любовная лестница. Еще не хватало, чтобы какой-то телохранитель шастал к моей любовнице.

– Иди первым. Кириллов – за мной. А этого…

Я повернулся к Зубову, который всё это время сидел на полу, боясь даже пошевелиться. Платошка мгновенно оживился.

– Я с вами, государь! Я верный! Я всё сделаю! Только не оставляйте меня здесь! Грех то мой, я…

Я посмотрел на него с отвращением.

Оставить? А что ж. Пусть бы его нашли здесь собственные товарищи – одного, пусть объяснял им, куда подевался убитый император. Или убить? И эта мысль тоже не вызывала у меня отвращения. Но и просто так, уже униженного, убивать? К этому я не был готов. Судить и казнить? Да. Но не так.

А еще… Мысль пришла в голову и сразу показалась мне логичной. Мне ведь нельзя показывать свое лицо. Найти платок какой да завязать, только глаза оставить, как у техасских бандитов. Вот только нужен «ключ». Та морда, которую узнают многие, и чтобы побаивались или хоть опасались. И это он – Платошка. Правда, вот таким, протрезвевшим, он мне опасен.

Тут, в комнате, вина не было. Скорее всего, если и было, то заговорщики забрали. А вот у Анны, той самой птички, должно быть. Ну не могла же она, ожидая визита, быть без «анестезии». Ну а не выйдет, так уж лучше связать Платона там, в комнате. Тут быстрее найдут – и он, конечно, все расскажет.

– Пойдёшь с нами, – распорядился я. – И если попробуешь закричать или сбежать, Яков тебя как есть зарубит. В две половины. Понял ли?

– Понял, батюшка! Всё понял! – закивал Зубов.

– Тьфу, погань. Не называй меня батюшкой!

Мы начали спускаться. Коридор и вправду был узким, лестница крутой. В темноте Степану приходилось постоянно подталкивать вперёд Платона. Свеча, которую он прихватил с собой, от этого погасла почти сразу, когда мы только начали спускаться.

Впрочем, куда идти, было понятно и без света. Других путей попросту не имелось, так что на первый этаж мы крались, придерживаясь пальцами за стену, словно от каждого шага зависела наша жизнь. Собственно, так оно и было.

В авангарде нашего превеликого воинства шёл Яков. Я видел уже, что рубаха у него на плече вся пропитана кровью, и прекрасно понимал, что мужику требуется как минимум хорошая перевязка взамен того невнятного узла, что сейчас прикрывал рану. Но куда уж! Мне бы и самому сейчас хоть таблетку ибупрофена, но о том только мечтать.

То ли от боли, то ли от страха за свою жизнь, а может, и отголосками личности настоящего Павла, но у меня совсем не было сил думать ни о ком из этих троих.

Выбраться. Если идти за этим человеком с окровавленным плечом, можно выбраться. А он будет шагать, у него есть на то силы, пока за ним – его император…

А вот Платошка двигался с такой осторожностью, словно каждая ступенька представляла собой смертельную ловушку – и потому, как ни хотел, не мог я оставить его последним. Пустил его и Степана, что то и дело подпихивал пленника, вперёд себя. Зубов хватался пятерней за стены, шмыгал носом и непрерывно бормотал что-то себе под нос. Замыкал наше шествие я, стараясь не думать о том, что произойдёт, если кто-нибудь появится позади.

– Ой! Ай! – внезапно взвизгнул Зубов.

Это пьяное, плаксивое создание всё-таки споткнулось и скатилось на несколько ступенек вниз. Степан попытался его удержать, но едва не полетел следом. Раздался глухой стук, потом жалобное оханье, и я с трудом удержался от желания пнуть нашего «замечательного» генерал-адъютанта Зубова ещё разок. Исключительно для придания ему необходимого ускорения.

– Простите, господин Зубов… – растерянно произнёс Степан Кириллов, помогая тому подняться.

– Степан! Не сметь перед этой мразью оправдываться! – прошипел я, стараясь не повышать голоса.

А сам тем временем проверил, насколько свободно извлекается из ножен шпага. Были и нож – с ним как-то привычнее. А тут вон какая штука, ещё и размахнуться нужно суметь. И желательно не отрубить при этом голову собственному телохранителю. Хотя, уверен, немного тренировок – и я мог бы по мышечной памяти «вспомнить» все эти плие, примы и секунды. Во! А теория проявляется.

– Стоим! – шёпотом, но настолько убедительно, что все немедленно замерли, приказал Яков.

Впрочем, я уже и сам услышал голоса, доносившиеся из комнаты, к которой мы приближались. Стало чуть светлее. Значит, дверь была открыта, а внутри горели свечи. И, судя по громкости разговоров, собравшиеся там господа совершенно не опасались, что кто-нибудь их подслушает.

– Господин Нос! Эй, там слышно? Ваше поганое величество? Я иду за вами! Снимайте свои портки, буду вам… – донёсся со стороны комнаты пьяный вопль, завершившийся громким хохотом.

Мы застыли. идти было некуда. Возвращаться означало добровольно забраться в ловушку, а впереди они – я почти не сомневался, что рано или поздно кто-нибудь из этих ухарей непременно сунется на лестницу. В таком случае спасти нас могло только движение. Причём решительное, без колебаний и попыток выяснить, кто перед нами.

Мы стояли молча. В темноте я почти не различал лиц своих спутников и, признаться, всё ещё сомневался, насколько они действительно мои. Пока не выдали – уже хорошо. А дальше? Яков мог погибнуть, Степан – испугаться, а Зубов… Этот, пожалуй, продаст меня за любое обещание оставить ему жизнь. Нужно было принимать решение, пока его не приняли за нас.

– Выходим! – решительно приказал я.

Обошёл Степана Кириллова и сидевшего на ступеньках Зубова, который всё ещё потирал ушибленную ногу. Однако первым в дверном проёме оказался Яков. Он коротко оглянулся на меня, словно проверяя, действительно ли государь намерен идти дальше, затем выпрямился и шагнул в освещённую комнату.

– Да хватит вам кричать на эту лестницу! Ещё мертвеца пригоните! Не приведи Господь, Павлуша встанет и мертвым придет к нам, – недовольно произнёс один из пьяных голосов.

– Господа, начудили мы нынче… – протянул другой. – Там вино ещё осталось? Был он мерзким, да только кровь императорская. Это же скандаль, господа.

– А вам что с того? – я услышал усмешку. – Мы тут, господа, как и не участвовали ни в чем. Начнут делить награды, подойдем. А пока можем выпить вина.

И тут к ним вышел я.

Если появления Якова никто толком не заметил, поскольку господа возлежали на диванчике и в креслах, больше интересуясь бутылками с вином, то моё появление произвело совершенно иной эффект.

Три пары глаз одновременно уставились на меня. Я остановился посреди комнаты, вдруг отчётливо поняв, что именно здесь совсем недавно была и женщина, которую любил Павел. Именно он, не я.

Только что. Запах её духов, густой и явственный, почему-то вызвал во мне неприятное, почти болезненное чувство. Самой Анны тут не было. Сбежала, наверняка. Значит, знала о том, что должно случиться.

Впрочем, не драться же ей было. А всё-таки мерзко…

Глаза у мужиков в мундирах выпучились настолько, что я всерьёз приготовился наблюдать одновременный апоплексический удар у всех троих. Кажется, именно так здесь называли то, что в моём времени именовалось инсультом.

Это определили и как причину смерти самого Павла, породив грустную шутку, ходившую и спустя два с половиной века: «Император скончался апоплексическим ударом в висок».

– Свят! – сказал один из заговорщиков.

Другой открыл было рот, но всё ни слова не мог произнести. Третий медленно поставил бутылку на стол и вцепился в подлокотники кресла, словно надеялся, что так защитится от неожиданно воскресшего государя.

– Господа, вы что, тоже его видите? – наконец, выдавил один из них, едва выговорив это «его» и переводя испуганный взгляд на товарищей. – Говорил же, что мертвяк придет, не след орать.

Напряжение последнего часа не позволяло ни на мгновение расслабиться. Даже в бою, пожалуй, бывает легче: там нет таких долгих пауз, когда приходится стоять и ожидать, кто первым решится на неотвратимое.

Там нужно двигаться, думать о том, близко ли противник, действовать. А здесь мы просто смотрели друг на друга, и каждая секунда тянулась мучительно долго, а каждый удар сердца болезненно отзывался в шее и голове.

Но я, как это часто бывало, попытался прикрыть страх юмором.

– Это кто там кричал, чтобы я портки снимал? Кто предлагал себя на роль мадемуазель Лопухиной? – осведомился я, стараясь придать голосу побольше издевательской весёлости. – Сымай штаны!

При этом сам уже начал извлекать шпагу из ножен. Троица тоже постепенно приходила в себя, осознавая, что перед ними не призрак и не плод пьяного воображения. А может, они и с призраком были готовы сражаться – по меньшей мере один из заговорщиков внезапно рванулся к шпаге, лежавшей в стороне.

Яков ринулся к нему, лишь на мгновение замявшись. Он посмотрел на меня, и я успел заметить в его глазах вопрос: можно ли этих господ убивать. Сомнения в бою – путь к поражению.

– Коли его насмерть! – приказал я.

Промедление едва не стоило моему телохранителю жизни. Но онемевший, перепуганный, пьяный преображенец запутался в собственных ногах и повалился на другого заговорщика, тоже начавшего подниматься. И ведь он успел бы схватить шпагу, только чувство вины и хмельное вино сыграли против него.

Яков ударил теперь без колебаний. Клинок вошёл заговорщику в спину, пока он барахтался в кресле, упав на сотоварища. Тот дёрнулся, издал короткий, удивлённый вскрик и попытался обернуться, но Яков уже освободил шпагу и нанёс следующий удар. Потом ещё один. В движениях телохранителя появилось почти отчаянное остервенение. Казалось, он хотел проткнуть офицера насквозь, чтобы лезвие заодно достало и второго.

Однако сидящий в кресле офицер не хотел быть проткнутым, как и его товарищ, уже испускавший дух на коленях друга. Он успел оттолкнуть умирающего офицера. Вместе с креслом после завалился набок, отчаянно пытаясь выползти из-под изогнутой спинки. На лице его было написано такое изумление, словно он никак не мог поверить, что государев телохранитель осмелился пустить в ход против дворян своё мерзкое оружие.

Ещё один заговорщик, сидевший на диване, протрезвел, казалось, мгновенно. Он не стал искать шпагу, а схватил со стола нож для мяса и вполне бодро бросился ко мне. Может, и всё это время он только притворялся пьяным, а на самом деле почти не пил. Движения уверенные, да и в глазах уже нет прежнего изумления.

Только страх и отчаянная решимость убить меня – раньше, чем я убью его. Я не успел даже подумать о каком-либо фехтовальном приёме. Наотмашь, без малейшего намёка на технику, обрушил сверху свою шпагу, словно рубил полено. Удар пришёлся точно по голове. Я вложил в него столько силы, что, наверное, настоящее полено раскололось бы надвое. Но человеческая голова оказалась устроена иначе. Клинок проломил череп, однако рассечь его полностью не сумел.

Заговорщик рухнул. Я остался стоять с оружием в руке, ошеломлённый тем, что только что сделал. Перед глазами всё ещё было его лицо, мгновенно изменившееся после удара. Ещё секунду назад человек собирался меня убить, а теперь лежал у моих ног. И от этого почему-то становилось не легче, а только страшнее.

Убивать на войне – норма. Вне войны – преступление. А как сейчас? Да ведь они сами объявили мне войну! И эта последняя мысль словно бы переключила режим моего восприятия. Никакого сожаления, только расчет и… Я для верности еще и проколол лежащему офицеру грудь в районе сердца.

– Дзынь!

Звон разбившейся посуды заставил меня вздрогнуть и резко повернуть голову.

Там, где сражался Яков, последний заговорщик уже заваливался набок, а возле него стоял Степан Кириллов. В руках камердинера оставалось нечто, ещё недавно бывшее дорогой фарфоровой вазой. Судя по всему, старик незаметно подобрался к противнику сзади и обрушил на его голову произведение искусства, за которое какой-нибудь коллекционер наверняка отдал бы целое состояние и ещё несколько деревень.

– Добрая ваза была, – сокрушённо произнёс Степан Кириллов, разглядывая обломок в руке. – Барыня уж на что любила эту вазу…

Он говорил с таким неподдельным сожалением, что я даже растерялся. Человека, значит, только что огрел, возможно, убил, а переживал из-за фарфора! Впрочем, заговорщик ещё подавал признаки жизни. И потому Яков приблизился к нему и нанёс несколько ударов шпагой в грудь. Клинок с трудом проходил между рёбрами, изгибался, но телохранитель продолжал, пока противник окончательно не затих.

Затем Яков выпрямился и посмотрел на меня. В его взгляде вновь появился тот же вопрос, что я заметил перед началом схватки. Только теперь к нему явно примешивалось другое чувство. Он словно спрашивал: всё ли я сделал правильно? Не подвёл ли государя? И когда я коротко кивнул, на его измученном лице вдруг появилась улыбка. Совсем небольшая, едва заметная, но удивительно счастливая. Человек с простреленным плечом, весь в крови, улыбался потому, что сумел исполнить свою службу и защитить императора.

– Молодец, братишка, – негромко сказал я, чувствуя, как неожиданно перехватило горло. – Не подвёл. И ты, брат.

Яков замер. Улыбка исчезла, уступив место совершенному изумлению. Никогда государь не звал никого из таких, как он, братом. Потом его губы дрогнули, он попытался вытянуться, несмотря на раненое плечо, и только сильная боль заставила отказаться от этой затеи.

– Рад стараться, ваше императорское величество, – хрипло ответил он.

Множество свечей, что эти негодяи сюда натащили для своей попойки, позволяло мне видеть их лица. Степан всё сокрушался об уничтоженной вазе, хотя, судя по тому, как дрожали его пальцы, пережитое не прошло бесследно. Он смотрел то на осколки, то на мёртвого заговорщика и, кажется, только теперь начинал осознавать, что собственноручно ударил важного человека прямо по голове. Однако стоило ему заметить мой взгляд, как он поспешно выпрямился, стараясь выглядеть совершенно невозмутимым. Мол, так я что, я ничего. Так, рядом постоял, поработал на силу тяжести.

Степан мог не чувствовать за собой ответственности, как и привык, я вот я её ощущаю. Я не в своем мире. Я убиваю, я уже меняю историю. Вот что жгло меня огнём, вот на что нужен ответ теперь же. А имею ли я право на всё это? Вот так врываться в ход истории, менять её, убивать людей, которые без моего появления, возможно, остались бы живы? Ведь я спасал собственную шкуру, прекрасно понимая, что, если получится, история изменится. И не просто изменится – вся она пойдёт совершенно иным путём.

А что я сам? А готов ли я к этому?

Мне страшно захотелось присесть. Желательно где-нибудь подальше от трёх покойников, что сейчас лежали посреди комнаты. Я смотрел на собственную шпагу, на тёмные пятна на клинке и с удивлением замечал, что рука начинает дрожать.

Выход адреналина. А ведь нам еще вырваться. Ловушка, клетка, которой была моя комната, теперь расширилась до размеров части замка. Но от этого ловушкой пока что не перестала быть.

– Господа! Все ли хорошо? – голос за дверьми заставил Якова и Степана вздрогнуть.

Да и я не остался равнодушным.

– Merci. Tout va bien, – на французском языке, неожиданно для себя, я ответил, что у нас все в порядке.

Но и я, и Яков были готовы, что фразы этой не хватит, что двери откроются и в трехкомнатные апартаменты войдут люди. Вот тогда была бы схватка не чета нынешней. Голос спрашивающего был уверенным и трезвым.

– Je vous prie de m’excuser pour le dérangement, messieurs [Прошу простить за беспокойство, господа], – был ответ.

Мой вздох облегчения правильно поняли и Яков со Степаном. Улыбнулись.

Вдруг я вспомнил о Платоне. Резко закрутил головой, разыскивая Зубова, и даже почувствовал, как внутри похолодело. Неужели эта тварь успела улизнуть наверх? Ведь если так, то очень скоро сюда может ворваться не пара вопрошающих, а целая толпа заговорщиков – и уж те не егозить будут, а устроят на меня настоящую загонную охоту. Зубов продаст меня, точно продаст, особенно если речь пойдёт о спасении собственной драгоценной персоны.

Я снова оглянулся и чуть не засмеялся. А-а! Вон ты где, ужик!

Платон Александрович, генерал-адъютант Зубов, забился в угол за мягкой кушеткой. Сидел там, обхватив голову руками, и тихонько поскуливал. Ну чисто собака, оставленная хозяином на морозе! Даже звуки получались удивительно похожими. Жаль, поводка не имелось. Можно было бы привязать к ножке стола, чтобы не потерялся.

– Ну что, братушки, делать будем? – спросил я, обращаясь к своим товарищам.

Вот только товарищи даже не подозревали, что император станет спрашивать совета. Яков снова удивлённо посмотрел на меня, а Степан Кириллов так и застыл с обломком вазы в руках. Оба выглядели настолько ошеломлёнными, что мне показалось: ещё немного – и их глазные яблоки выскочат из орбит, словно резиновые шарики. А я буду бегать по комнате, ловить их и пытаться вставить обратно собственным… холопам.

– Так, у вашего императора голова болит, – поспешил объяснить я, заметив произведённое впечатление. – Поэтому на некоторые чудачества внимания не обращаем.

Как будто когда у Павла голова не болела, этих самых чудачеств было мало.

– Облачаемся в эти мундиры! – сказал я. – Платошку вином этим напоите…

– Чегой? – не выдержав, переспросил Степан, привыкший молчать да кивать.

Наверное, подумал, что я сейчас прикажу и куропаток мне подавать, и икру заморскую.

– Да-да! – прикрикнул я. – И до беспамятства, чтобы лыка не вязал. Ну же!

План уже сформирован. Осталось за малым… выбраться из ловушки, которой стал Михайловский замок. Легко сказать, легко подумать. А сделать? Но ведь у нас имеет «ключ».

Глава 5
Вопросы крови

Можно улыбаться, улыбаться и быть злодеем.

– Уильям Шекспир, «Гамлет»

Михайловский замок. Покои наследника Александра Павловича

12 марта 1801 года. 1 час. 15 минут

– Идите царствовать! – почти кричал граф Пален, уже не пытаясь скрывать раздражения. – Идите! Или Империя ввергнется в ад. Потом будет уж не собрать ее.

Светлокудрый молодой человек, ещё совсем недавно бывший наследником престола Российской империи, а теперь долженствовавший стать царём, словно малое дитя, отчаянно мотал головой. Словно бы хотел таким образом расплескать по сторонам слезы, что текли из его глаз, как полноводная река.

Он сидел в кресле с шёлковой полосатой чёрно-белой обивкой, вцепившись в подлокотники так крепко, как человек, карабкающийся над пропастью, хватается за последний уцелевший канат.

Лицо Александра побелело, губы дрожали, а глаза беспокойно бегали с одного заговорщика на другого. Их было много, они все, кроме графа Палена, генерал-губернатора Петербурга и генерала Беннигсена, стояли на коленях, глядя с надеждой на наследника и призывая его стать Императором.

Казалось, Александр готов был согласиться на что угодно, лишь бы от него, наконец, перестали требовать невозможного, оставаться тут и принимать смерть отца не как убийство. Он хотел возразить пришедшей к нему толпе, но искажённый душевной мукой рот не произносил звуков, кроме только всхлипываний и стонов.

Глаза наследника, его выразительные голубые глаза, казалось, не могли больше моргать, а только краснели и исторгали потоки слёз. Его пальцы побелели, впиваясь в подлокотник. Его ноги поджаты под кресло, чтобы никто не схватил их и не дернул, опрокидывая наследника на гладко натертый паркет, сейчас становящийся все более скользким от слез Александра.

Граф Пален смотрел на него с нарастающим нетерпением, ощущая, как к щекам приливает от гнева жар. Всё было подготовлено, решения приняты, пути к отступлению практически отрезаны. Оставалось лишь заставить молодого человека принять власть, ради которой столько людей поставили на карту собственные жизни и судьбы. Но тот упорно отказывался, словно престол представлял собой не величайшую награду, а раскалённое железо, к которому его пытались заставить прикоснуться голыми руками.

– Идите царствовать! – кричал граф Пален. – Немедленно!

Светлокудрый молодой человек продолжал отчаянно мотать головой.

– Нет! Нет, я не могу! – Александр Павлович с такой силой замотал головой, что светлые волосы упали ему на лоб. – Вы обещали! Вы все мне обещали, что крови не будет! Что батюшку только заставят отречься, что его увезут, что он останется жив! Я ведь спрашивал вас, граф! Спрашивал не единожды!

Он вскочил, но ноги неожиданно подкосились, и молодой человек вновь опустился в кресло. Его трясло. Не той мелкой дрожью, какую можно скрыть усилием воли, а крупной, унизительной, заставлявшей стучать зубы.

– Я не давал дозволения вам… – прорывались слова через истерику Александра.

– Вы не остановили нас. Да и согласие на действия активные было от вас. Не лукавьте, Ваше Императорское Величество, – жестко сказал Пален.

Он впервые подумал, что поставил не на ту лошадь. Активные действия… Вот если бы он, Петр фон дер Пален, «раскрыл» заговор, одним из организаторов которого и был, то Павел осыпал бы в благодарность и золотом, и почестями, и должностями – канцлером назначил бы. Но тогда свой долг перед Уитфортом, английским послом, Пален не выполнил. Впрочем, его-то граф не боялся.

Эх, знать бы наперёд…

Тем временем Александр всё же пытался справиться с собой – прижимал ладони к коленям, силясь остановить дрожь, но пальцы не слушались. Насилу он оторвал руки от подлокотника, но сжать ладони никак не получалось. Пальцы будто закостенели. Перед глазами всё время возникало лицо отца, и от одной мысли, что больше никогда не услышит его голоса, Александру хотелось закричать.

– Вы говорили, что всё обойдётся без… убийства! – почти взвизгнул он, обращаясь к Палену.

– Вы повторяетесь, Ваше величество, – холодно произнёс главный заговорщик. – Обстоятельства сложились иначе.

Пален, понимая, что на него сейчас смотрит не только этот мальчишка, но и другие заговорщики, а уж те видят в графе своего несомненного лидера, не мог дать слабину. Да и мысль о том, что пусть правитель слаб, но зато таким слабым правителем удобно управлять, начинала согревать Палена. А там… там и парламент по типу английского, и он – премьер-министр.

Ничего, и эта лошадка вывезет.

– Обстоятельства⁈ – Александр вскочил во второй раз и теперь уже устоял на ногах. – Вы называете убийство моего отца обстоятельствами⁈ Да как вы смеете! Как смеете стоять передо мной и говорить подобное⁈

На ватных ногах он шагнул к графу, но тот даже не отступил. И это спокойствие вдруг подействовало на Александра сильнее любых угроз. Пален смотрел на него без страха, почти с досадой, словно перед ним кричал только лишь раскапризничавшийся ребёнок, которому давно пора прекратить истерику и заняться буквами да строками. Молодой человек остановился, судорожно втянул воздух и отступил к креслу.

Ему стало страшно. Не стыло и мерзко, а по-настоящему страшно. Ведь эти люди только что убили императора. Не какого-нибудь случайного офицера, не солдата, не человека, чья смерть затерялась бы среди множества других потерь. Они убили помазанника Божьего, которому приносили присягу, перед которым склоняли головы, от которого получали чины, ордена и имения. И теперь стояли перед его сыном, громогласно требуя, чтобы тот немедленно принял престол.

А что помешает им убить второго императора? Эта мысль возникла внезапно, словно кто-то шепнул её прямо в ухо. Александр посмотрел на Палена, затем на Беннигсена, на остальных офицеров и гражданских чинов. В каждом из них ему теперь чудился демон и убийца. Человек, однажды переступивший через присягу и кровь государя, вполне способен сделать это снова. Особенно если новый император окажется недостаточно сговорчив.

Он почувствовал, как похолодели пальцы.

– Где мой отец? – неожиданно тихо спросил Александр. – Я хочу его видеть. Как вы его убили?

Пален нахмурился.

– Ваше величество, сейчас не время.

– Я хочу видеть батюшку! – закричал Александр, и голос его сорвался. – Немедленно! Вы слышите⁈ Я хочу знать, что вы с ним сделали!

Он рванул к двери, но один из офицеров невольно шагнул навстречу. Совершенно машинально, возможно, даже не собираясь преграждать дорогу. Однако Александр остановился так резко, словно перед ним обнажили шпагу. Он посмотрел на офицера, на его руки, на оружие у пояса и медленно отступил.

Именно в этот момент он окончательно понял, что находится в плену.

Пленником его делали не запертые двери и не приставленные часовые. Пленником его сделал страх перед людьми, которые уже доказали, что способны на всё. Сейчас они называли его государем, но достаточно одного неосторожного слова, одного приказа арестовать виновных – и кто знает, не обнаружат ли завтра утром ещё одного императора, внезапно скончавшегося от апоплексического удара. Что и сказать, наследственность. Вопросы крови.

– Вы обещали… – повторил Александр, уже почти шёпотом. – Господи, ведь вы обещали… Меня же будут знать, как сына-убийцу.

Казалось, что только общественное мнение и то, каким он будет казаться, но не быть, волновало теперь Александра Павловича. Может, так и было. Сам цесаревич, становящийся императором, не мог пока что разобраться в бушующих своих чувствах.

– Ваше величество, – произнёс Беннигсен, до сих пор сохранявший молчание, – произошло несчастье, которого никто не желал. Но исправить случившееся невозможно. Армии необходим государь, а России – спокойствие.

Александр поднялглаза.

Беннигсен стоял перед ним уверенно, с той холодной собранностью, которая отличает людей, привыкших распоряжаться чужими жизнями. На его лице не было заметно ни раскаяния, ни даже особенного волнения. Он говорил о смерти Павла Петровича так, словно докладывал о неудачно завершившемся манёвре. И Александр вдруг подумал, что именно такие люди страшнее всего. Они способны совершить чудовищное дело, а затем спокойно обсуждать, какие распоряжения следует отдать на следующее утро.

– Несчастье? – переспросил он. – Вы называете это несчастьем?

Беннигсен промолчал.

Александр хотел продолжить, но вдруг заставил себя остановиться. Он видел, как изменилось выражение лица Палена, как переглянулись двое офицеров у двери. Эти люди начинали терять терпение. И если он продолжит обвинять их, требовать объяснений и угрожать наказанием, то может не дожить даже до рассвета.

Нет, так нельзя – ему срочно необходимо была иная роль, иная маска. Сейчас он достанет её из рукава, будто марионеточник – куклу… Внук Великой бабушки, Екатерины, он всегда умел почувствовать, как можно угодить ей и не быть при том врагом отцу. Только кукла на нитках – он же сам.

Александр Павлович обладал качеством, которое придворные нередко принимали за мягкость характера. Он умел скрывать собственные мысли, угадывать желания собеседника и говорить именно то, что от него ожидали услышать. Жизнь между Екатериной и Павлом, двумя совершенно разными дворами, давно научила его этому искусству. Он привык улыбаться, когда хотелось кричать, соглашаться, когда внутренне возмущался, и сохранять почтительность перед людьми, которых боялся или ненавидел.

Он опустил голову, прикрыл лицо ладонью и позволил себе несколько глубоких, прерывистых вдохов. Со стороны всё выглядело так, словно молодой человек, наконец, берёт себя в руки, справляясь с потрясением. На самом деле Александр лихорадочно соображал, как убедить заговорщиков в своей покорности, не связывая при этом себя ещё такими обещаниями, о которых впоследствии придётся пожалеть.

Нужно было дать им то, чего они хотели. Пока… Дать самого себя.

– Простите меня, господа, – произнёс он, наконец, медленно поднимая голову. – Я… я не владею собой. Слишком страшное известие. Вы должны понять меня. Ведь речь идёт о моём отце.

Пален внимательно посмотрел на него. В голосе Александра появились новые нотки, и граф, несомненно, заметил перемену. Однако объяснил её вполне естественным образом: молодой человек после всех уговоров понял необходимость принять власть.

– Разумеется, ваше величество, – ответил граф несколько мягче. – Мы все глубоко скорбим о случившемся.

«Лжёшь, мерзавец», – подумал Александр, но заставил себя благодарно кивнуть.

– Я понимаю, граф. Понимаю, что вы действовали ради государства, – произнёс он, с трудом выговаривая каждое слово. – Но мне нужно хотя бы несколько минут, чтобы собраться с мыслями. Еще немного.

– Минут у нас нет, ваше величество, – возразил Пален. – Войска ждут.

Несколько офицеров вновь опустились на колени. Первый сделал это с такой поспешностью, что едва не зацепил шпорой соседа. Второй последовал его примеру, третий замешкался, но, заметив выражение лица Палена, тоже поспешил склониться. Вскоре почти все присутствующие стояли перед Александром Павловичем на коленях, опустив головы и ожидая, когда он, наконец, примет власть.

Впрочем, смирение это было весьма обманчивым.

Один из полковников уже мысленно примерял генеральские эполеты. Он считал, что нынешняя ночь непременно должна принести ему повышение, а вместе с ним и хорошее имение с несколькими сотнями… Да чего тут мелочиться – тысячами душ.

Другой офицер, прежде не раз обойдённый наградами, рассчитывал получить место при дворе, желательно такое, где не требовалось ежедневно рисковать собственной шкурой. Третий думал о денежных долгах, которые новый государь, несомненно, должен был помочь погасить людям, столь самоотверженно содействовавшим его восшествию на престол.

Он тут не по идеологическим причинам, и даже не потому, что убитый император требовал службы, но карал за воровство. Карточный стол привёл его сюда, долги чести, что нельзя не покрыть, хотя бы и ценою чьей-то жизни. И частью он это уже сделал. Некоторые, кому он проигрался, списали долг за то, что офицер примет участие в заговоре. Были и деньги, крохи из которых достались многим участникам заговора. Но и этого было мало.

Стоит погнуть спину, если потом жизнь наладится.

И вот эти-то люди, такие разные, стояли теперь на коленях перед перепуганным молодым человеком и в умах своих делили будущие милости. Чины, ордена, поместья, должности, придворные звания – всё представлялось почти осязаемым. Некоторые даже успели прикинуть, кого из нынешних сановников следует немедленно отправить в отставку, чтобы освободить наиболее привлекательные места. И только изредка чей-нибудь взгляд невольно обращался к двери, за которой ожидал в молчании мрачный замок, ещё недавно принадлежавший совершенно другому государю.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю