444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Денис Старый » Заговор (СИ) » Текст книги (страница 1)
Заговор (СИ)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 10:00

Текст книги "Заговор (СИ)"


Автор книги: Денис Старый



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Император поневоле. Заговор

Глава 1
Не в себе

Государь, если хочет удержать власть, должен научиться быть недобродетельным.

Никколо Макиавелли

Наши дни

– Командир, не надо! Там же всё простреливается! – закричали за спиной, но я уже выскочил из укрытия.

Метров сорок открытого пространства. Сорок проклятых метров, которые сейчас казались бесконечными. Под ногами чавкала размокшая земля, тяжёлые берцы скользили, а над головой с сухим, злым свистом проносились пули.

Где-то впереди, возле развороченного взрывом бронетранспортёра, еще горящего, лежал боец. Братишка, один из парней моей группы. Хотя порой я смотрел на них и видел мальчишек, а по возрасту годился парням в отцы. Пацан теперь пытался ползти, подтягиваясь на локтях, но ноги тяжёлым грузом волочились за ним, оставляя на грязи тёмный кровавый след. Ещё несколько часов назад он смеялся, шутил и балагурил, прикрывая страх. Но теперь, победив самого же себя, он погибал.

«Нет, паря, тебе еще рано!» – прокричал я молча.

Внутри у меня всё горело. Не физически, это была иная боль. Мой Илюха, сын, был вот такой же. Упёртый и молодой, сильный. В груди так и жгло: я не могу не не попытаться спасти его, раз с сыном не удалось.

– Твою же… – совсем молча к нему пробраться не получилось.

Очередь прошила землю рядом, подымая фонтаны размокшей грязи. Колючая горелая глина налипала на лицо.

Сплюнув, смахнув грязь с глаз, я пригнулся и рванул к остову брони. Скользко… проехался по грязи, словно по льду, насилу удержался. Ударился о еще горячий металл.

– Руку! – потребовал я.

Но парень только смотрел на меня так, как ребенок смотрит на мать, с надеждой, что сейчас она подует, скажет, что у Максимки не болит, а у котика… Мне было жалко в таких случаях котов. Вся моя боль, кажется, вправду уходила им. А сейчас я хотел забрать боль у этого пацана, так похожего на Илюху.

Я высунул голову, оценил обстановку. Пацаны наваливали по укрепу, давая нам шанс. Идти надо сейчас, иначе…

Меня резко повело. Словно молния сильным разрядом ударила в висок. В глазах стало темно. Я покачнулся, рефлекторно облокотившись о броню, и только поэтому не упал.

«Не время для приступов! Приди в себя!»– зарычал я, приказывая сам себе.

Повторял себе: не сейчас, не в бою. Не тогда, когда на меня смотрят пацаны, которых я не могу, не имею права подвести. Это всё, болезни, – потом, на гражданке. А здесь я еще не отомстил за сына.

Вдох-выдох сквозь стиснутые зубы… успокоиться…

Придя в себя, я вываливаюсь из-за брони, хватаю парня, подтаскиваю к себе.

– Дзынь! Дзынь! – тяжело стучат пули по металлу горящего БТР, но мы уже за ним.

Эх, физики мне теперь не хватает. Годы… Еще лет десять назад и не заметил бы таких экзерсисов. Сейчас здорово запыхался.

– Живой, Бродяга! – сказал я, уже не обращая внимания на то, как пули лупят по подбитому, но еще не сожженному бэтээру. – Сейчас пацаны загрузятся… сейчас ударят…

Я не видел, но чувствовал, что бойцы моей группы ставят новые короба в пулеметы. Такое начнут… у нас будут все шансы уйти.

Взвалил парня себе на спину.

– Командир…

– Ты держись, братишка! Ты говори со мной! Как там семья? Девушка пишет? – приговаривал я, накладывая жгут выше колена парня.

– Звонил ей три дня назад…

– О как! Теперь уже и звонят девушкам. Словно за хлебом вышел. Идем… все будет хорошо, —.продолжал я говорить.

Нужно было говорить, чтобы он не отключался.

Попробовал нести, прислушался к себе. Пока мы еще за броней, есть возможность приноровиться и поудобнее обхватить бойца, взвалить на спину.

– Жить будешь, – произнёс я, стараясь говорить уверенно, хотя прекрасно понимал, насколько всё плохо. – Слышишь меня, сынок? Жить будешь. Только не вздумай отключаться, а то потом лично придушу. Я-то крепкий, силы достанет. Ну! Расскажи про свой дом. Говори!

Он не ответил, но приподнял голову. Туманный взгляд парня скользнул куда-то поверх моего плеча, и в глазах внезапно появился такой ужас, что я сразу всё понял.

Даже раньше, чем услышал знакомое, мерзкое жужжание. Небольшой ударный беспилотник вынырнул из-за пелены дыма и завис на мгновение, выбирая цель. Я успел только схватить парня за ворот бронежилета и толкнуть под днище искорёженной машины, а сам бросился сверху, закрывая его собственным телом.

Всё на рефлексах.

Взрыв ударил так, словно на спину обрушилась бетонная плита. Мир мгновенно исчез в ослепительной белизне, затем последовал чудовищный толчок, и меня отбросило в сторону.

Темнота…

* * *

Яркий свет… И ничего. Свет… и самый близкий мне человек рядом.

– Мама? – спросил я, удивляясь. – Ты что тут делаешь?

– Ты зачем ушел воевать? Ты! Внука не вернешь, а ты? У тебя жизнь, у тебя дочь, своя фирма. На тебя люди в городе рассчитывали, как на честного депутата, – отчитывала меня мать, слово в слово как тогда…

В тот самый день, когда я решил уйти, бросить и бизнес, и надежды пробиться в политику, чтобы что-то менять. Уйти, чтобы мстить за сына, который погиб на той войне. Мстил… Не находил успокоения, но продолжал.

Образ матери растворялся, жизнь мелькала, и ничего уже нельзя было разглядеть, ни за что не ухватиться. Короткие живые вспышки по доле секунды, так быстро, что я не успевал осмыслить. Понятно было только, что в последние мгновения вот так прокручивается жизнь – наоборот.

Вот я уже и молодой выпускник академии ФСБ. Светка рядом. Молодая такая… Вот армия. Кавказская война. Вот батя, радостный, держит меня на руках, когда с дядей Андреем, бывшим явно немного в подпитии, встречает маму из роддома, и она отчитывает мужа. А я чувствую запах материнского молока и совершенно спокоен.

– Да я же радовался, всех позвал, – оправдывался отец. – Сына дай подержу! Эх! Богатырь!

Вот его родной, серьёзный, смущенный голос.

А вот… НИЧТО.

* * *

Петербург, Михайловский замок

12 марта 1801 года. 0 часов 38 минут

А потом пришла БОЛЬ.

«Больно. Сука, как же больно!»– это была первая мысль.

Хотел закричать, позвать кого – но не смог. Я и двигаться не мог. Лежал скрученный, все тело словно бы иголками искололи, но это почти и не чувствовалось за большим. Болели кости, внутренние органы, горло.

Но… Я ведь жив. Пусть хоть боль, хоть муки… Да, БОЛЬ! Я – еще жив. Минута жизни стоит боли.

Ох! Или это я погорячился, не сразу ощутив все оттенки этих мучений.

Каждый вдох, пусть я пытался дышать пореже, превращался в акт изощренной пытки. Стоило только попытаться втянуть воздух, как изнутри обжигало – горло горело так, будто вместо кислорода в него влили жидкий огонь. Залили ироды в грудь бензин и подожгли.

Грудная клетка натужно трещала, я даже слышал этот треск, словно бы кости ломались. Или… становились на места.

Может ли такое быть? Или всё только кажется в мареве терзаний тела, а на деле ничего не ломается? А всё-таки менее больно от того не становилось.

Болели кости, болели внутренние органы, боль растекалась по всему телу. Даже зубы заломило. Зубы… да откуда им болеть, они же из клиники, вставленные?

А потом я вновь попробовал дышать. Не хватало воздуха, и я жадно открывал рот, стараясь «схватить» немного кислорода. Казалось, что вот-вот получится вдохнуть – и все закончится, уйдет боль. Чушь, так не бывает, но кто же запретит мне верить?

Дайте, дайте воздуха! Ну! Но он едва прорывался, сколько бы сил я ни прикладывал, словно полноводная река, втиснутая в горное узкое русло.

Ну!

Хрип, свист, я невольно чуть застонал, но сразу попробовал обуздать исходящие из меня звуки. Я не могу быть слабым. Я – мужчина! Я сына вырастил мужиком… нельзя. Пошевелил рукой…

– Господи Иисусе! Царица Небесная, – неожиданно, – я даже и вздрогнул бы, но не мог – раздался совсем рядом испуганный мужской голос. – Да он никак живой⁈

Я хотел повернуть голову… Только веки, наконец, немного разошлись, позволив увидеть расплывчатые очертания комнаты, освещённой несколькими десятков свеч. Все в тумане, как в мороке.

Но зрение понемногу прояснялось. Мундир… Что за черт! Смотритель музея в одежде века так конца восемнадцатого?

«Семеновский полк. Поручик Семеновского полка», – словно бы подсказали мне.

Но без звука, а так… да непонятно как. Просто пришло в голову и все.

Об этих странностях не хотелось думать. Некогда. Тем более что незнакомец смотрел на меня так, как может смотреть на свиной окорок мусульманин, как на мерзость и порок, толкающий совершить харам. Он боялся, но не отводил глаз. Я чувствовал это: и страх, и взгляд.

– Нет! Да не бывает так… мертвец, не быть такому! – бормотал он, отступая. – Вас же задушили, государь Павел Петрович. Вас же проверяли…

Чудны дела твои Господи. Вот только что я был на войне в двадцать первом веке… А это что… однако мне не давали помыслить.

Глаза мужика, на которого я уже смотрел не моргая, менялись. И эти метаморфозы мне очень не нравились. Как человек решается на страшный поступок – переступить через мораль.

Он перестал креститься. Его испуг никуда не исчез, но теперь к нему примешивалось нечто другое, куда более опасное. Уже иначе, не затравленным зверем, он посмотрел на дверь, словно высматривая, нет ли свидетелей. Для чего?

Я догадался, на что он решился. Павел ли я, государь ли, но меня хотят добить. Бороться! Быть самим собой, кем угодно, но жить!

Вот он прикрыл дверь, повернулся ко мне. Створка снова приоткрылась, как если бы кто-то не желал пропустить важное, стремился посмотреть, что же произойдет. Только вытянутой руки с включенным телефоном не хватает.

Незнакомец этого не заметил, он вовсе назад не смотрел. Значит, он решился.

Сука, как же больно! Но я пробовал подняться. Пока что получилось только поставить правую руку ладонью на окровавленный паркет.

– Оставили тут… сами почести и земли пошли получать к Александру. А мне что? Грех на душу брать? А и как же… – бормотал мужик, делая все более решительные шаги в мою сторону. – А как иначе?

Его страх превращался в решимость. Причём решимость человека, который уже совершил преступление и теперь готов пойти на любое другое, лишь бы скрыть первое. Это агония, когда один мерзкий поступок влечет другой. Такие люди особенно опасны именно тогда, когда понимают, что отступать им некуда.

– Простите, ваше величество, – прошептал он, приближаясь. – Не по своей воле… Ей-богу, не по своей. Но коли вы живы будете, так всем нам конец. А у меня еще долги… Мне нельзя на плаху.

Он полез за полу мундира и вытащил нож. Не парадный кортик, но тоже вполне серьёзный клинок с узким, острым лезвием, способным без особого труда пройти между рёбрами. Лезвие блеснуло в свете свечи так, что защипал глаза.

Я пока не двигался, был словно бы куклой, которую можно ворочать, глаза только не закрывал, как парализованный. Но чувствовал, что собираю силу, волю и жажду жизни в кулак. Накапливаю, как та солнечная батарея.

Он уже склонился надо мной. Схватил за локоть и стал поворачивать на спину.

– Ваше величество. Закройте очи ваши, ну не по-доброму это. И без того муками извожусь, – попросил он.

Сказочный долбогусь! Может предложит, чтобы я сам убился? Я еще шире распахнул глаза, готовясь к рывку.

– Как угодно… – сказал убийца.

И вдруг резко, отринув осторожность и сомнения, поставил острием лезвия нож к тому месту, где должно быть у меня сердце, хищно осклабился… Замахнулся другой рукой, чтобы ударить по рукояти и вогнать металл мне в грудь…

Я осознал, что следующего мгновения у меня уже не будет. Никакого чудесного спасения, никакого второго шанса. Еще взмах его руки – и все… Не стоит разбрасываться жизнями, третьей не будет. Значит, это уже вторая?

Он стоял на коленях сбоку. Его левая рука дрожала, удерживая нож, правая стала подыматься, чтобы обрушиться и вогнать лезвие.

– Ар-р! – рыча, я хватаю его ту руку, которой он держит нож, и выкручиваю ее.

Нож вываливается и падает рядом с моей головой, чуть не чиркнув по лицу. Убийца смотрит на меня уже не со страхом, а с неизбывным ужасом в глазах.

Вижу, что собирается заорать… Я с болью, перекрываемой неимоверным желанием жить, чтобы покарать, и чуждым, но весьма теперь полезным желанием мести, приподнимаюсь. Сил встать ещё нет, и я, едва подняв плечи с пола, заваливаюсь на мужика, подминая, и он падает на спину. Моя рука у него на губах. Не дам закричать.

Но сил, сколько бы ни накопил, на долгую борьбу не хватит, он приходит в себя, кусает меня за ладонь. Больно? Он так решил? Тогда тварь не знает, что такое БОЛЬ. Уж эта точно не заставит меня отвести руку.

Я и сам не замечаю, как улыбаюсь.

Он отталкивается руками и начинает приподниматься – этот трус теперь сильнее меня, едва вырвавшегося из оков смерти Чтобы бить, нужны совсем другие силы, а нож укатился прочь.

Наша борьба, как маятник, который теперь на стороне врага, предателя, цареубийцы. Он не сомневается – он, даже не убирая мою руку со своего рта, шарит руками в поисках ножа.

Нет ни сил, ни пространства для полноценного удара. Но есть у меня и вторая рука. Бить не могу? Но кое на что сил хватит.

Рука с покусанной ладонью словно бы приклеилась ко рту твари в человеческом обличье, вторая рука, насколько это возможно, быстро устремляется к голове убийцы. Пусть это не кулак, но и цель – не висок, не челюсть… Глаза гада..

Большой палец я нацеливаю ему левый глаз. Не сдерживаясь, все остатки силы вкладываю в этот единственный шанс, чтобы маятник вновь взметнулся, уже в мою пользу.

Он пробует орать, но руку с его рта я не отпускаю. Давлю, все сильнее, и вот с уголков глаза уже начинает проступать кровь.

Цареубийца дёрнулся так резко, что едва не вывернул мне руку. Из-под прижатой к его рту ладони вырвался глухой, захлёбывающийся вой, и я почувствовал, как его зубы ещё сильнее впились в мою кожу.

Но главное – он, наконец, забыл о ноже! Обе руки метнулись к моему лицу, пытаясь сделать мне больно, чтобы я оторвал пальцы от повреждённого глаза. Он бился, извивался, царапал меня, а я продолжал держаться, хотя перед глазами уже расплывались тёмные круги. Под моим пальцем глаз болезненно подался, веки судорожно сжались, по щеке противника потекли слёзы, смешиваясь с кровью.

Слезы появились и у меня. Не от жалости. Зато напряжение такое, что я чувствовал, как лопаются капилляры на лице. Но надо держаться. Тут вопрос жизни. А еще… Государство, трон! И хотя последние мысли были мне чужды, но я принял их.

Противник всё же бьет меня по руке, она соскальзывает с мокрого от крови и слез лица убийцы.

– А-арх! – успевает он не прокричать, прохрипеть.

Достаточно громко для меня, но не настолько, чтобы быть услышанным во всем замке. Черт! Почему я знаю, что нахожусь в замке? Что происходит?

Я с трудом, но приподнимаю это тело, чуть поворачиваюсь, отодвигаясь от противника. Он всё держится за глаз, а я смотрю уже только на нож. Протягиваю руку к нему. Рукоять надежно ложится в ладонь.

Небольшая пауза, необходимая мне, чтобы изловчиться и попасть ножом туда, куда нужно. Это мой единственный шанс. Впервые убийца смотрит на меня здоровым глазом не как на жертву, а как на палача. Его воля слаба, он смирился.

– А-а! – всаживаю во всех сил, что еще у меня есть нож в сердце.

Не поддается, застряло. Взгляд убийцы… затравленный, испуганный, предсмертный.

«Я-то тоже не хотел умирать!» – думаю я.

И в тот же момент бью кулаком по застрявшему ножу, вгоняя его по самую рукоять.

И оба мы обмякаем. У меня нет сил, у него нет жизни.

Чувствую, что вот-вот отключусь, и запрещаю себе. Сейчас… еще немного отлежусь и буду дальше решать, что делать.

Начинался адреналиновый откат. Вернулась БОЛЬ.

Боль… Боль от чего? Мысли мелькают – такие мысли, что хочется кричать.

Заговорщики… Государь… Убитый император… Если сложить всё это вместе, то выходит…

Я лежал в чужой комнате, в чужой одежде, а человек, которого только что задушил, называл меня государем. Странная комната, странные запахи – все, кроме опротивевшего за всё последнее время запаха крови. Руки – не мои. Тело – не мое. Я кто?

Я… Нет! Нет! Да! Я – Император Павел Петрович.

Глава 2
Ночные огни

Государь, если он хочет удержать власть, должен приобрести умение отступать от добра и пользоваться этим умением смотря по надобности.

– Никколо Макиавелли, «Государь»

Петербург, Михайловский замок

12 марта 1801 года. 0 часов 42 минуты

Я осмотрелся. Что делать? Нет, не так. Правильная постановка вопроса: как спасать себя? А еще… Органично вошла в голову мысль: как не только спастись, но и спасти государство. От кого? Ответы не всегда приходили. А чтобы рассуждать и искать сразу много выверенных и продуманных ответов, слишком мало данных.

Я чуть привстал. Боли не ушли, сердце стучало, будто барабанную дробь выбивает опытный барабанщик. Срочно убрать мёртвое тело. Нельзя оставлять следы борьбы. Только если я один, остаётся шанс притвориться убитым. Как крайняя возможность избежать настоящей смерти.

Осмотрелся… мысль, что спастись можно – убраться из этой комнаты, я смог уловить. Но как? Эта мысль была слишком быстра и не поддавалась мне.

«Встань и убери за собой труп!» – приказывал я себе, словно бы плакат в морге читал.

Встать не получилось, но я ползком, подтягивая к себе остывающий груз, медленно смещался ближе к ширме. Сколько сил и времени на это ушло… Не знаю. Я был словно в забытьи. Делал, но не понимал уже, что. Вот задача, я должен с ней закончить, а все мысли – потом. Я император? Ладно. Марс напал на Землю? Ага…

Потом я все же встал, все силы собрал, но встал! Тело убийцы теперь было за ширмой. Нож в нем. Но если я его выну, кровь пойдет. Не хуже ли это? Зальет и без того покрасневший паркет. Но оружие…

Всё-таки я снова наклонился к телу. Оставаться безоружным – перспектива еще поплоше. Потом надо будет поискать иного оружия. А пока я засунул нож за пояс сзади. Шпага… она была, но я не решался пока брать то оружие, что для меня кажется скорее обременительным.

Сперва закрою все же дверь. Засов сломан, но хоть ножку стула вставлю. Выходить – не слишком умно, я тут ничего не знаю. Обращаться к памяти Павла не хотелось. Он какой-то… очень странный с таким клубком проблем, что никакому психологу не разгрести. Разве что психиатру попробовать. А что тогда?

Шаг… еще…

В голове вновь помутнело, как это иногда со мной случалось. Странно. Вот только что это же было. Никогда ещё приступы не настигали так часто.

Все поплыло, силы, которые казалось еще теплились во мне, как и надежда на спасение, вытекли прочь… Я понимал, что падаю, но ничего уже сделать не мог. Я выжал из этого тела всё и даже больше. Хотя пока даже не знал, моё ли оно.

Удар… Голова… Боль…

* * *

Михайловский замок

11 марта 1801 года. 1 час 15 минут

– Я не хотел. Я… я говорил им, – услышал я голос.

И тут… опять картинки перед глазами. Закрытыми глазами! Боль… другого порядка. Это был не приступ, это было грубое вмешательство в мою голову. Словно бы набатом били по моим мыслям, по МОЕМУ сознанию.

«Меня все предали. ВСЕ!» – крутилось у меня в голове.

Голова – моя, но мысли… И так горько, что хочется рыдать. Никогда не кипели у меня в глазах слёзы. Не проронил я ни одной слезы даже на похоронах сына. Правда, и слова ни одного не сказал тогда. И долго потом не разговаривал, пока не принял решение всё бросить: шаги в политику, свою корпорацию. Всё оставить на дочь и уйти на войну.

– Это все Ольга. Она, курва! Я думал, что вы, ваше величество, отречетесь. Они же обещали. А я… столько зла сделал вам, но вы простили… Что же будет теперь? Мы цареубийцы! – между всхлипываниями некоего персонажа я слышал эти несвязные слова.

Имя крутилось в голове, но в тумане я не мог понять, кто это тут за меня еще думает, кого я вынужден каждую секунду вытеснять из своей головы. Я что, хоть и выжил, но сошел с ума?

Те мысли перебили мои вопросы. Я – Павел Петрович, магистр Мальтийского Ордена, ну и еще император России.

Какого, к черту, ордена? И почему это он в регалиях первее трона и России? Прошедшее в комнате, эта схватка с человеком, шпаги, свечи – как сон. Но, нет – все это явь. До безумия странная, но реальность.

– Господи… Господи милосердный… – шептал пришедший. Я не видел, но почувствовал, что малахольный при этом раскачивался из стороны в сторону. – Что же мы содеяли? Что же ныне будет?

Я попробовал пошевелиться, вдохнуть. Куда как легче, чем было, когда я впервые очнулся. И прилив сил, вроде как. Сравнительно, конечно. Но чувствовал, что встать, при особом желании, теперь могу и без той бешенной мотивации, что была до последней «отключки».

Я уже собирался встать, по крайней мере, обозначиться живым. Тот, кто стенал рядом со мной – человек слабый. А я уже готов к борьбе. И нож за поясом. Если нужно, то сражаться, если это угрожает моей жизни.

– Платон! Ты тут чего? – услышал я новый голос. – Я ищу тебя. Не нужно тут тебе находиться. Спишут же убийство на тебя тогда. Уйдем, уйдем прочь… Опасная комната.

Более уверенный, тоже знакомый, но… кто это?

Ответов не было. Да и как их найти, когда кругом хозяйничает такая БОЛЬ? Теперь не физическая, она, что удивительно, прошла, будто я шагнул из-под водопада на лёгкий летний ветер. Но душа так и рвется на части. Так, как это я дважды в своей жизни чувствовал. Когда мои конкуренты убили Светку, жену, ехавшую в моей машине. Ну и когда убили сына на войне.

Сейчас была совершенно другая, чужая боль. Жуткая досада, разочарование. Какого чёрта? У меня такой каши в голове никогда не было.

«Прочь!» – снова силясь вытеснить нечто инородное из своей головы, мысленно приказал я и пошевелился.

«Нечто» уходить не желало, рыдало, прощалось.

– Он! – не крик, а визг резанул уши. – Он шевельнулся! Он живой!

– Хлясь! – услышал я и понял, что это была пощечина.

– Платон, бесов сын, хватит жаться в угол! – резко, нервно произнес кто-то другой, – Пален уже к цесаревичу пошел. Все ушли. Там, – мужик замолчал, наверное, показывает направление. – Беннигсен уже вино пьет, другие награды от Александра подсчитывают, а ты… Слабый! Трус! Сейчас все земли получат и тысячи душ к ним. А ты рыдай. Кроме дома, что Павел подарил, ничего и нет за душой.

– Но он шевели…

– Он мертв. ПАВЛА УБИЛИ! – почти и не сбавляя тона, сказал кто-то…

«Николай Зубов. Его, твари, эта табакерка была, которой мне били в висок. А рыдает Платошка Зубов», – то сознание в моей голове, что угасало, словно бы издалека прокричало.

Два брата, значит, и оба заговорщики. Против двоих мне не совладать. И тело тут теперь не мое, не тренированное, и… Много еще чего. Пока нужно лежать, и пальцем даже не шевелить, чтобы Платошка не впал в истерику. Сейчас старший Зубов уведет среднего брата, может, где-то здесь ждёт их и младший, Валериан. Тот хоть и безногий, но военный и колебаться не станет. Они уйдут, и я встану. Там и решение придет. Да оно уже почти выработалось.

– Платон! Тьфу, позору мне мало… Ну как так? – между тем сетовал Николай Зубов. – Обмочился. От тебя смердит за версту. Поменяй панталоны, хоть, вон… Павловские надень.

Я осторожно втянул носом это непривычный воздух, густой от разных запахов. Пахло воском, перегаром и… мочой. А-а. Понимаю, от кого. Не я. Было бы неприятно. А Платоша… Так ему, скоту, и нужно. Стоило мне только шевельнуться, у него и душа в пятки.

– Пошли! Вставай, бесов сын! – сказал Николай.

Я и услышал, и почувствовал шаги. Старший Зубов приближался.

– Вот, глянь! – сказал он, показно взял мою руку и обронил ее.

Она немощной упала на пол. А ведь я уже был готов взорваться. Мысленно запрограммировал себя, чтобы извлечь нож из-за тесемки на панталонах, где он припрятан. Но пока ждем. Лучший конфликт – тот, которого не состоялось. Так думают те, кто не вытянет драку. Я пока не вытяну. Но придет время… Чую я, что еще найдется на мою голову сегодня приключений. Ни к чему сейчас же за ними бегать, как дурной кот за мухой.

– Видал, девица ты плаксивая? Не шевелится. Издох сатрап, – проговорил Зубов, и голос у него был как дёготь.

Шаги простучали мимо. Куда? Только не за ширму, не к кровати! Там же труп одного из заговорщиков, которого оставили следить за комнатой.

Вновь готовность номер раз. Я даже поудобнее подвинул руку, чтобы быстрее вооружиться. И всё равно мне понадобится пара мгновений, чтобы схватить нож, а тот ведь может… Нет, шаги направились всё же в другую сторону. Скрипнул шкаф. Николай Зубов вернулся.

– На вот панталоны, гусь ты куршивый! Смени, и пошли в общество. А то невесть чего подумают. Мы в одной упряжи нынче. Да и Александр сейчас каков, с горя или сгоряча многое дарует – и земли, и титулы. Пошли! И пить хватит. Ты, когда во хмели, дурной, – говорил старший из Зубовых, а уж потом тихо добавил: – Да и в ином положении неразумный.

– Я побуду! Я переоденусь и побуду, – почти простонал Платошка.

– Хлясь! – еще одна оплеуха прилетела не так чтобы давно бывшему всесильным южным генерал-губернатором Платону Зубову.

– Пошли, бесов сын! – Николай, по всей видимости, подхватил брата за шкирку, как шкодливого кота, и потащил прочь.

Еще немного времени, и шаги стали удаляться. Стало совсем тихо.

Я вновь приоткрыл глаз.

Надо мной возвышался потолок, украшенный лепниной. Не бетонная плита, не деревянные балки какого-нибудь блиндажа, а высокий, богато отделанный потолок с причудливым орнаментом.

Свет нескольких десятков свечей отражался в позолоте карнизов, заставляя тени медленно двигаться по стенам.

Слушая тихий треск фитилей и цепляясь взглядом за вычурный декор, я никак не мог заставить себя рационально думать. Размышлять о стратегии, когда вокруг бархат, воск, вензеля да округлые задницы херувимов… Я прекрасно помнил взрыв. Помнил смертельно раненого парня, которого пытался спасти, собственную кровь и серое небо. Там кровь… тут кровь…

А потом, когда я начал подыматься, меня вновь прибило к липкому от крови паркету. В моей голове закрутились чужие воспоминания. Ясно: если не переживу это, не прочувствую, от меня не отстанут. Словно бы ОН жаловался.

Сначала они напоминали обрывки сна. Вот высокая женщина с холодными глазами и тяжёлой причёской, украшенной драгоценностями. Огромный зал, наполненный людьми в расшитых мундирах.

Вот я – мальчик, стоящий перед ней и отчаянно пытающийся не заплакать – почти все силы уходят на это. Мне тяжело. Я не хочу. Я спать был бы рад под нянькино скрипучее пение. Где отец? Почему столь много гвардейцев?

Затем другое лицо – пожилой мужчина с усталым взглядом, протягивающий руку навстречу ребёнку. Потом внезапно возникли белые колонны, строй солдат, ружейные стволы, сверкающие под солнцем, и чей-то властный голос, отдающий команды.

Картины сменяли одна другую с невероятной скоростью. Я видел людей, которых никогда прежде не встречал, но при этом почему-то знал их имена. Слышал разговоры на французском и немецком языках, причём понятно каждое слово, хотя в прежней жизни я французским владел на уровне «комон са ва». Перед глазами мелькали письма, бумаги, военные карты, лица офицеров в париках и мундирах, придворных, женщин. И вместе с этими воспоминаниями в сознание проникало нечто куда более страшное.

Чужая боль. Я ее уже контролировал, решил не прогонять. Даже как-то прислушивался. Может, в ней ответ окончательный: кто я теперь такой?

Боль это была не физическая. Душевная, накопленная за долгие годы, густая и едкая, словно яд, которым медленно травили человека с самого детства. Она не имела ничего общего с обычной обидой или разочарованием. Куда там! Везде, везде предатели – вот от какой вороном кружащей мысли хотелось кричать, рвать на себе одежду, биться головой о стену, лишь бы хоть на мгновение избавиться от неё.

МАТЬ.

Перед внутренним взором вновь возникла женщина с холодными, властными, нелюбящими глазами. Екатерина. Императрица. Мать, которая отняла у сына всё, что могла, – любовь, доверие, право распоряжаться собственной судьбой, Империю. Она держала его, меня, вдали от власти, окружала людьми, что шпионили за каждым шагом, и даже собственного внука предпочитала видеть наследником престола – только бы не Павла. Не его. Не меня. На глазах непроизвольно выступили слёзы.

ЗА ЧТО?

Вопрос был не мой. Он принадлежал человеку, чьи воспоминания сейчас заполняли моё сознание. Маленькому мальчику, который когда-то ждал материнской ласки и не дождался. Молодому мужчине, вынужденному всю жизнь доказывать собственное право на жизнь и уважение. Императору, получившему, наконец, власть, но так и не сумевшему избавиться от страха, что её вновь отнимут – тоже вместе с жизнью.

Затем пришли другие лица. Жена, дети… Александр.

Красивый молодой человек с большими глазами и мягкими чертами лица. Любимый сын, наследник, будущий император. Тот, кому отец хотел передать державу, кого одновременно любил и подозревал, кому пытался внушить собственные представления о долге и чести.

«А он лгал! Лгал!» – рвалось наружу, я насилу удержал.

И теперь именно это лицо причиняло самую страшную боль. Не потому, что сын стоял среди убийц.

Сын… Я едва не застонал. Потому что в этот момент две боли слились в одну.

Мой сын, того меня, из будущего, лежащий в закрытом гробу. И чужой сын, меня нового, который, возможно, предал собственного отца. Два совершенно разных человека, две судьбы, разделённые столетиями, вдруг оказались связаны одной невыносимой мыслью. Я потерял сына, которого любил больше собственной жизни. А тот, чьё тело сейчас каким-то образом принадлежало мне, потерял не сына, но самоё веру в того, ради которого жил.

И если моя боль была болью окончательной утраты, то его – болью страшного предательства. На мгновение мне показалось, что сердце не выдержит.

Мерзкое, приторно сладкое лицо графа Палена, генерал-губернатора, которого я возвысил, которому я доверился и мой сын. Пален – главный заговорщик. Они словно бы смеялись. Над ним. Надо мной так посмеяться уже не получится.

За моего сына, которого уже никогда не вернуть. За чужого сына, который, возможно, сейчас готовился надеть корону, едва упавшую с отцовской головы. За детство Павла и его страхи, его одержимость и растерянность.

Всех… Всех заставлю ответить!

Мысли и вопли души, пусть и удаляющейся, все еще не позволяли мне подняться. Два сознания в одном теле сражались друг с другом. Да нет! Я мысленно усмехнулся. Сражение – это когда друг дружку бьют. А я не навязывал свои боли, не жаловался. Я выслушал, прочувствовал эту боль, испил, но теперь… Прочь!

В комнату кто-то зашёл. Не один, двое. Опять! Что ж вы парами ходите? Лосины на мужиках, парочками… Куда я попал?

Шаги были несмелыми, словно бы опасались кого-то. Меня? Мертвого?

– Лежит? Может, на кровать положить болезного… Бедный государь, – говорили рядом со мной, потом очень тихо, так что и я, бывший рядом, с трудом услышал: – Пусть в аду горят тати! Цареубийцы!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю