Текст книги "Заговор (СИ)"
Автор книги: Денис Старый
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 8
Живой император
Люди скорее забудут смерть отца, нежели потерю наследства
Никколо Макиавелли, «Государь»
Российская империя. Санкт-Петербург. Михайловский замок и городские улицы
Ночь с 11 на 12 марта 1801 года (по старому стилю). Около двух часов ночи
Погода мерзопакостная. Снег покрылся ледяной коркой, не снежинки, а льдинки били по глазам, заставляя жмуриться. Особенно тут, на открытом пространстве, у одного из мостов, который вёл к Михайловскому замку. Тот замок, который, по расчёту Павла, должен был стать его защитой, его цитаделью, становился ловушкой.
И я имел все шансы выбраться из западни. Начать свою игру. И только один офицер со знаменитой в будущем фамилией стоял на пути.
– Но, ваше величество, я… – Бенкендорф замялся, явно не находя подходящих слов. Он несколько раз посмотрел на меня, затем на солдат, стоявших поодаль, и наконец решился продолжить: – Я не вполне понимаю, чего вы от меня требуете.
– Выходит, поручик, вы заговорщик? – спокойно поинтересовался я, внимательно наблюдая за его лицом. – Пошли против присяги, данной государю, и теперь не знаете, как поступить, обнаружив, что государь всё ещё жив?
– Ваше величество, я смею вам возразить, – ответил он, прикусив нижнюю губу. – Присяги я не нарушал. Мне сообщили о смерти государя, но теперь вы стоите передо мной. Я не знаю, что происходит в замке, кто отдаёт распоряжения и кому подчиняются войска. Вы требуете от меня немедленного решения, а я даже не знаю, насколько далеко зашли события.
Вот теперь разговор становился интересным. Бенкендорф явно не собирался бросаться передо мной на колени и клясться в вечной преданности. Он думал, взвешивал последствия и, что особенно неприятно, прекрасно понимал, насколько опасно сейчас ошибиться. В моей прежней жизни я бы назвал это здравомыслием.
Но в нынешней ситуации мне требовалось нечто другое – чтобы поручик принял решение в мою пользу, желательно не слишком долго размышляя. И такое поведение в присутствии императора недопустимо.
Впрочем, будущий создатель Третьего отделения, если история ещё пойдёт прежним путём, имел полное право на осторожность. И я не собирался его за это осуждать.
Сам бы на его месте десять раз подумал, прежде чем выбирать между живым императором, которого только что пытались убить, и людьми, уже распоряжающимися от имени наследника. Особенно если учесть, что Павел Петрович успел обидеть столько народа, что некоторые, наверное, даже на том свете собирались подавать на него жалобы.
Он, я, Суворова унизил и в забвении оставил умирать. Вот этого не хочу прощать. Вопрос только кому и кого прощать. Себя? А нормально наказать самого себя? По морде с кулака? Что-то слишком мысли вскачь понесли.
Я посмотрел на солдат и убедился, что они стоят достаточно далеко, чтобы не расслышать наш разговор. Яков со Степаном тоже держались в стороне, хотя оба внимательно следили за происходящим.
– Поручик, я предлагаю вам сослужить службу Отечеству, которая будет оценена по достоинству, – продолжил я, понизив голос. – Вы должны помочь мне не допустить прихода к власти тех, кто решил воспользоваться именем моего сына. Не самого Александра, заметьте, а людей, которые уже совершили цареубийство. По крайней мере, были уверены, что совершили. И только Божьим провидением я остался жив.
– Но каким образом, ваше величество? – Бенкендорф нахмурился. – Я готов исполнить свой долг, однако не могу обещать того, чего не понимаю.
– Вы останетесь среди них, поручик. Будете моими глазами и ушами. Слушайте, наблюдайте, запоминайте. Мне необходимо знать, кто распоряжается войсками, какие приказы отдаёт и что намеревается предпринять. Если представится возможность, передадите сведения мне. А куда именно – думаю, скоро узнает весь Петербург. Если нет, я найду способ вас известить.
Он молчал довольно долго. Даже отвернулся, словно рассчитывал отыскать ответ где-нибудь среди заснеженных деревьев. Я видел, как он сжал кулаки, потом разжал их и вновь посмотрел мне в глаза. Нет, этот человек не собирался бездумно соглашаться. И в какой-то степени я даже испытывал к нему уважение.
– Ваше величество, вы предлагаете мне остаться среди людей, которых считаете преступниками, и делать вид, будто я ничего не знаю? – наконец спросил он. – А если меня потребуют к присяге новому государю? Если прикажут выступить против вас? Вы понимаете, в какое положение меня ставите?
– Прекрасно понимаю, поручик. Но и вы должны понимать, что происходит. Государь жив, а люди, покушавшиеся на него, пока распоряжаются в замке. Я не требую от вас немедленного ответа. Думайте. Только не слишком долго, поскольку события развиваются быстрее, чем нам обоим хотелось бы.
Бенкендорф коротко поклонился, но по его лицу я понял, что решение он ещё не принял. Увереннее нужно мне… Не просить, требовать. Я – повелитель! «Велик только тот, кто говорит со мной, и только пока он со мной говорит!» – вдруг возникла фраза, сказанная Павлом до того, как я с ним столь подробно познакомился, устроив рейдерский захват тела.
– Ваши солдаты отправятся со мной, поручик, – сказал я уже твёрже. – Объясните им, что они поступают в моё непосредственное распоряжение. И добавьте, что отвечают за мою жизнь собственными головами. Не исключено, что одного моего слова окажется недостаточно.
– Вашего слова недостаточно? – искренне удивился Бенкендорф.
Я промолчал. А что тут было объяснять? Может, то, что я, не дожидаясь окончательного решения поручика, подтолкнул его к правильному выбору? Теперь-то риторика такова, что он не изменил присяге.
– А меня, ваше величество? Меня вы почему забыли? – раздался за спиной обиженный пьяный голос.
Я обернулся, но Яков, несмотря на то, что был бледным, как император Павел полтора часа назад, примерно и в другом похож на меня, убитого, все равно оказался проворнее. Его шпага мгновенно оказалась направлена на Платона Зубова, который, пошатываясь, пытался приблизиться к нам.
Платошка выглядел так, словно только что пережил сражение, проиграл его, затем попытался утопить горе в вине и, не добравшись до бутылки, свалился в сугроб. Впрочем, последнее, насколько я помнил, соответствовало действительности.
– Светлейший? – удивился Бенкендорф, глядя на князя, у которого одна пола мундира была мокрой, а на другой красовалось внушительное пятно грязи.
Светлейший? Прям такой у него титул?
– Я самый! – гордо объявил Зубов, попытался выпрямиться и немедленно покачнулся. – Ваше величество, я ведь с вами! Куда же вы без меня? Я, можно сказать, первый… первый…
– Первый, кто сумел напиться на похоронах ещё живого государя? – подсказал я. – Как только еще не сплясал?
– Несправедливо, государь! Я и не мог… Ноги не слушались, – возмутился Платон, но тут же приблизился и неожиданно схватил меня за руку. Он принялся ощупывать мою ладонь, затем запястье, словно проверял, не изготовлен ли я из воска. – Я видел вас убитым! Николаша ударил, потом другие… А вы стоите! Тёплый! Живой! Вот ведь чудеса какие!
– Ваша светлость, протрезвели бы, – пробормотал Степан.
– Я не пьян! Не сметь тебе говорить со мной! – оскорбился Зубов и для убедительности сделал шаг назад, после чего едва не сел прямо в снег.
Бенкендорф смотрел на происходящее с таким выражением, будто присутствие светлейшего князя окончательно разрушило его представления о разумном устройстве мира. Я же отметил, что Зубов, несмотря на страх и пьянство, всё-таки не сбежал.
Возможно, боялся заговорщиков ещё больше, чем меня. А возможно, просто не представлял, куда идти. В любом случае бросать его здесь не следовало. Этот человек знал слишком много, а главное – мог рассказать, кто именно находился в спальне Павла.
– Уходим! – решительно приказал я, заметив движение возле замка.
Из-за угла показалась группа солдат, человек двадцать, во главе с офицером. Они двигались организованно, обходя здание по периметру, и явно не занимались обычным ночным патрулированием. Офицер несколько раз останавливался, осматривался и что-то указывал подчинённым. Мне совершенно не хотелось выяснять, кого именно они разыскивают. Особенно если учесть, что подходящих кандидатур, кроме меня, поблизости не наблюдалось.
Бенкендорф тоже заметил солдат. Он резко повернулся к своим людям и приказал:
– Государя сопровождать и охранять! При необходимости защищать ценой собственной жизни. Вы отвечаете перед Богом и Престолом, передо мной! – Он посмотрел на меня с горящими глазами.
Поручик… Всего поручик, а жаль. Был бы генералом, то двери, которые мне ещё предстояло открыть, сами бы распахнулись, даже если бы и заговорщики стояли за ними.
А так… Что с ним, что без него. И мне нужны свои «глаза» здесь. И если в этом молодом человеке уже есть тот дух главы тайной службы, коим он являлся в иной реальности, то и сейчас должен…
– Поручик, вы остаётесь здесь, – заявил я и, не дожидаясь вероятных возражений, объяснил задачу: – Сеять сомнения. Вы видели меня, вы офицер и можете слово своё дать, что не лжёте. Но говорить о встрече не ранее чем через час. Вы сможете мне передать вести, если разведаете важное.
Ни обещания, ни отказа. Осторожный молодой человек. Но солдат он мне отдал, а значит, хотя бы первый шаг сделал к прощению. Я кивнул и направился прочь, не собираясь больше испытывать судьбу. Если кто из заговорщиков всполошится, что меня нет, и додумается искать на выходе, то могут и прямо стрелять, уже не стесняясь идти ва-банк.
Мы перешли мост, оставив позади Михайловский замок. С каждым шагом становилось немного легче дышать, словно на волю из клетки вырвался, хотя опасность никуда не исчезла. За спиной оставались люди, которые ещё недавно считали меня мёртвым, а теперь наверняка лихорадочно соображали, как исправить досадное недоразумение. Хорошо бы они подольше совещались. Желательно до утра, а ещё лучше – до следующего Рождества.
Нет, столько времени я им не дам.
Солдаты шли позади, держа ружья наготове. Яков держался справа от меня, Степан слева, а Зубов плёлся между ними, то и дело поскальзываясь и хватаясь за чужие рукава. Несколько раз он пытался завести разговор, но всякий раз сбивался на жалобы о том, что его несправедливо обвиняют в каких-то ужасных намерениях. Я не отвечал. Мне было достаточно того, что князь пока не начал громко распевать песни.
Мы проходили у конюшен, что были ближе к реке Мойке. Тут было немало карет, и даже может пустыми. Но и солдат толпилось столько, что я решил стороной пройти. К Невскому проспекту, в сторону Казанского собора.
– Ваше вел… – пробовал он ко мне обратиться.
– Не сметь! – требовал я.
Шаг… Ещё… Снег хрустит под ногами, а местами и расползается. Сапоги уже мокрые. Минута…
– Ваше велич…
– Молчать! – вновь потребовал я, огляделся, собираясь уже и меры физического воздействия применить для непонятливого.
Но люди были везде. Они смотрели на нас, делали вид, что не замечали, что и вовсе часа в два ночи вышли на променад, случайно так забрели к площадке для сада у Михайловского замка.
Случайно… Ага. Каждый хочет понять, что происходит, чтобы как-то получить для себя выгоду. Вплоть до того, чтобы заявиться к какому-нибудь важному знакомому и оказаться полезным, рассказать о смерти царя. Да о себе напомнить.
Обидно было, что моя смерть скорее это не запрет, не то, что невозможно и за что необходимо покарать. Это информационный повод, событие, рядом с которым даже не токсично быть. Это не то, чтобы разговаривать о любви народа к своему помазаннику Божьему, это презрение ко мне.
Но не выйти же мне на Марсово Поле, или на тот же Невский проспект, площадь перед Зимним и не совершить акт самосожжения. Дело не только в том, что я жить хочу, и не трус я. Я хочу изменить отношение к себе.
Мы свернули на улицу, ведущую к Невскому проспекту. Петербург не спал, несмотря на то, что я же и объявлял указ, чтобы после десяти часов вечера все спали. Люди могут многое простить, но не прощают, когда к ним залазят в постель.
Сейчас в окнах некоторых домов горел свет, возле подъездов стояли экипажи, попадались кучера, закутанные в тулупы, и слуги, торопливо перебегавшие от одного дома к другому.
Слухи явно распространялись быстрее любого государственного распоряжения. Удивительно, что в городе без телефонов и радиосвязи уже столько людей знало о происходящем. Я даже заподозрил, что заговорщики заранее разослали приглашения на мою смерть, не забыв указать время и рекомендованную форму одежды.
Возле пока даже не строящегося Казанского собора, что я помнил из будущего, а у свалки строительных материалов, скопилось множество карет. Они словно были чуть спрятаны, с Михайловского замка не видны. И я подумал, что когда нас начнут искать, если нас начнут искать. Например, очнется поручик Марин, или кто из заговорщиков обнаружит мою пропажу, четверых убитых своих подельников… Наследили мы сильно.
Нужно хоть сколько заметать следы.
Здесь, у Невского, на строительной площадке, было довольно людно, хотя до самого замка любопытствующие добираться не спешили.
Господа предпочитали ожидать известий на безопасном расстоянии, обсуждая происходящее и время от времени прикладываясь к бокалам. Кто-то устроился прямо на сложенных каменных блоках, другие переговаривались через открытые дверцы экипажей. Судя по оживлению, некоторые уже успели отпраздновать кончину государя и теперь ожидали официального подтверждения.
Это мне напоминало, как ждут верующие Благодатный огонь в Иерусалиме на Воскресение Христово. В предвкушении, пока кто-то не выбежит из храма с горящими свечами. Кто же выбежит из Михайловского замка с горячими новостями?
А пока что и никто. Не кричат о моей смерти. И все ждут. Ну когда же… Вот только главная новость не распространяется, как очистительный огонь. И грязные люди, убийцы, заговорщики, очиститься не могут. В Михайловском замке перед двумя полками и другими заговорщиками – да. Но больше, перед Петербургом, пока меня не нашли и не завершили начатое – нет.
Значит, что-то да сработало. Сомнения у гвардии, которую привели в замок, ведь у них нет и быть не может тела императора. Кто же поверит? Если только зёрнышко сомнений проросло, может скоро и ствол вырасти. Такой, на который можно было бы посадить некоторые весьма хитрые зады. А что, если император живой, да ещё и полки стягивает к Петербургу? Вряд ли большинство собрались воевать.
– Нужны экипажи, – сказал я Якову. – Причём немедленно. И желательно без лишнего шума. Не смотри на людей, тогда и они не обратят на тебя своих взоров.
– Ваше величество, да тут их, экипажей, сколь угодно, – ответил он, оглядываясь. – Токмо хозяева имеются.
– Вот ту карету, – я указал рукой, выбирая добротную карету без гербов, стоявшую немного в стороне от остальных.
Ничего особенно роскошного, но крепкая, с закрытым кузовом и парой лошадей, которые выглядели достаточно бодрыми. Рядом дремал кучер, закутавшийся в тулуп. Судя по всему, он совершенно не интересовался государственными переворотами и мечтал лишь о тёплой печке.
– Я непременно еду с вами. Но мой экипаж не здесь, ваше велич…
Я пригрозил кулаком, но так и хотелось ударить. Привлекать к себе внимание не хотелось. Но Платон говорил уже как-то увереннее, голос его все меньше заплетался. Еще и протрезвеет окончательно, да думать начнет.
– Яков, займись кучером. Степан, найдите ещё два экипажа для себя, Платона и солдат. По трое-четверо в каждый, сколько поместится. Остальные пусть устраиваются на запятках и возле кучеров. Только чтобы никто не отстал. И светлейшего князя заберите с собой.
– Меня? – возмутился Зубов. – Я желаю ехать с государем!
– Платон Александрович, вы уже достаточно близко познакомились с государем нынешней ночью. Даже видели меня лежащим на полу, – ответил я. – Теперь предоставьте такую возможность другим. И постарайтесь не выпасть по дороге.
Я нагнулся к нему, взял за ворот.
– И попробуй только чего учудить. Кричать, или бежать… Я буду лично тебя пытать. Уды твои железом жечь, седалище твое… И нечего на меня так смотреть, словно бы тебе уже нравится.
Нет, он смотрел другими глазами, полными ужаса. Император не разбрасывается словами. В его понимании я не пугаю, я озвучиваю план интима Платошки и железяк, предварительно до красна подогретых.
Зубов что, и не догадывается, какая участь ждёт его? Это ведь прощение мнимое. Таскаю Платошку, как того заложника. И если бы пришлось и был бы окружён заговорщиками, то хоть эту пьяную скотину, но отправил бы на тот свет.
Пока Яков объяснял кучеру новые обстоятельства его службы, отголоски в звуках ударов чего я слышал, я подошёл к карете и решительно открыл дверцу.
Внутри сидела молодая женщина, закутанная в меховую накидку. При моём появлении она вздрогнула, а затем выпрямилась, стараясь придать лицу строгое выражение. На мгновение я даже подумал, что стоило бы поискать другой экипаж. Рыцарь, видите ли, во мне взыграл. Хотя это отношение я бы назвал «женский угодник».
Но времени на подобные церемонии и проявление благородства не оставалось.
– Сударь, как вы смеете? – произнесла она, и в голосе прозвучало больше возмущения, чем страха. – Это моя карета! Я супруга генерала Свечина! Вы врываетесь, как…
– В таком случае, сударыня, нам с вами будет о чём поговорить, – ответил я. – Позвольте воспользоваться вашим гостеприимством. Обещаю, что сильно вас не потесню.
Она уже открыла рот, намереваясь возразить, но я приспустил шарф, скрывающий большую часть моего лица. Вдруг она внимательно всмотрелась в моё лицо. Глаза её расширились, пальцы судорожно сжали край накидки.
– Ваше… императорское величество? – прошептала она. – Но ведь говорили…
– Что я умер? – подсказал я. – Да, сударыня, сегодня в Петербурге распространяют немало неточных сведений. Как видите, некоторые из них несколько преувеличены.
Эта шутка про преувеличения становится для меня основной сегодня ночью.
Глава 9
Государь жив – и власть его жива
«Государство – это я»
Людовик XIV
Санкт-Петербург. По дороге к Петропавловской крепости
12 марта 1801 года. Предрассветные часы
Я забрался в карету, не без труда задрав ногу. Только оказавшись внутри, заметил откидную ступеньку, которой почему-то не воспользовался. Великолепно. Император Российской империи, а в карету забирается, словно пьяный купец через забор. Женщина заметила мою неловкость, но благоразумно промолчала.
– Простите, ваше величество, – сказала она, немного оправившись от потрясения. – Я не ожидала… Мой супруг отправился узнать, не требуется ли вам помощь. Сегодня по городу ходят тревожные слухи, и мы очень беспокоились.
– Помощь? Мне? Или тем, кто пришёл меня убивать?
– Вам, ваше императорское величество, – буквально секунду промедлив, предоставляя мне право думать, что звучит ложь, сказала она.
Говорила достаточно уверенно, хотя пальцы по-прежнему сжимали меховую накидку. Я невольно усмехнулся. Лгала, причём довольно искусно. Наверняка знала о заговоре если не всё, то достаточно, чтобы понимать причину ночного оживления. Но теперь перед ней сидел живой император, и обстоятельства стремительно менялись.
В памяти вдруг всплыло её имя. Софья Петровна Свечина, урождённая Соймонова. Совсем молодая женщина, бывшая фрейлина императрицы Марии Фёдоровны, супруга генерала, которого Павел отправил в отставку. Оттого и знал её.
Кажется, и отец барышни пострадал от императорской немилости. Прекрасно. Получалось, что я залез в карету к человеку, у которого имелись вполне определённые причины не испытывать ко мне особенной любви.
Софья тем временем тоже размышляла. Это было заметно по её взгляду, который уже не казался испуганным. Она смотрела на меня внимательно, словно пыталась понять, насколько опасно происходящее и какую выгоду можно извлечь из неожиданной встречи. Умная девочка. Очень умная. Не исключено, что уже прикидывала, кому следует сообщить о моём появлении и как это отразится на положении её мужа.
Я приоткрыл дверцу и крикнул:
– В Петропавловскую крепость! Немедленно!
Снаружи послышались возмущённые голоса. Кто-то требовал объяснений, другой обещал пожаловаться самому государю, на что Степан довольно громко ответил, что государь как раз и распорядился. Затем раздался глухой удар, сопровождаемый коротким вскриком. Похоже, ещё один из кучеров всё-таки оказался человеком принципиальным, но принципы его не выдержали столкновения с кулаком моего сопровождающего.
Наконец карета дёрнулась, колёса провернулись на снегу, и мы тронулись. Позади застучали копыта других лошадей, послышались окрики солдат, устраивавшихся на запятках и возле кучеров. Я выглянул в окно и убедился, что за нами следуют ещё два экипажа. Один был закрытым, другой – чем-то вроде вместительной дорожной коляски. В последнюю как раз заталкивали Зубова, который отчаянно протестовал и требовал отдельную карету.
– Я светлейший князь Священной Римской империи! – донёсся его голос. – Меня нельзя возить вместе с солдатами!
Что сделали, чтобы он замолчал, я и не понял, но кричать Платошка перестал.
Я откинулся на спинку сиденья. Карета оказалась жёсткой, а дорога – далёкой от совершенства. Колёса то грохотали по брусчатке, то вязли в рыхлом снегу, отчего меня постоянно подбрасывало. Если бы не подушка, на которой я сидел, императорский зад рисковал бы получить повреждения, несовместимые с дальнейшим исполнением государственных обязанностей.
Софья сидела напротив, стараясь сохранять спокойствие. Но я заметил, как она несколько раз бросила взгляд на дверцу, словно прикидывала, не стоит ли потребовать остановить карету или выпрыгнуть на ходу. Впрочем, разум быстро одержал верх над испугом. Она поправила накидку, выпрямилась и посмотрела на меня уже совершенно осмысленно.
– Сударыня, вы ведь состояли фрейлиной при моей супруге? – спросил я, решив перейти к делу.
– Имела такую честь, ваше величество, – ответила она после короткой паузы. – Но после того, как мой супруг попал в вашу немилость, мне пришлось оставить двор.
Она произнесла это без заметной обиды, однако я уловил лёгкий упрёк. И вполне заслуженный, если разобраться. Павел Петрович умел портить отношения с людьми, причём делал это с таким размахом, словно намеревался установить государственный рекорд.
– А если я предложу вам сослужить службу империи? – поинтересовался я. – И вашему супругу тоже. Разумеется, с последующим восстановлением моего расположения к вашей семье.
Софья не ответила сразу. Она чуть наклонила голову, внимательно изучая моё лицо. Страх ещё не исчез, но теперь к нему примешивалось нечто другое – интерес.
– Осмелюсь спросить, ваше величество, в чём именно должна заключаться эта служба? – наконец произнесла она. – И почему вы решили обратиться ко мне?
А глазки-то забегали. Умная? Да, это очевидно. Но французских романов явно перечитала слишком много. Может, подумала, что мне вот прямо сейчас, здесь, когда может быть организована погоня, захотелось плотских утех?
Карета стучала, скрипела. Говорить было сложно, нужно было повышать голос. Моё убеждение, что этот экипаж был добротным, как и в вопросе смерти, было поспешным.
– Потому что вы знакомы с императрицей, а я сейчас не могу позволить себе роскошь выбирать посланников из нескольких десятков преданных придворных. Таких придворных у меня, к сожалению, пока не наблюдается. Кроме того, ваш супруг – генерал. Его опыт и связи могут оказаться весьма полезными.
– Но мой супруг уже не занимает положения, – осторожно заметила она.
– Это обстоятельство поправимо, сударыня. Гораздо труднее исправить ошибку, если человек окажется не на той стороне в столь неприятный для государства момент. Утро стрелецкой казни может быть куда как холоднее, чем нынешняя ночь, – сказал я и понял, что отсылку она поняла.
А ведь картины ещё не должно быть.
А будет ли это утро с отсечением голов? Готов ли я к таким решениям? Ох уж и тяжела ты, шапка Мономаха, тем паче, когда её нужно ещё вернуть. Или забрать вместе с головой внутри шапки? Сын… Ну куда тебя понесло, Сашка⁈
Софья слегка побледнела. Я видел, что намёк достиг цели, но вместе с тем заметил, как изменилось выражение её глаз. Софья явно не собиралась соглашаться на всё подряд. Она понимала, что перед ней человек, который только что избежал смерти и теперь отчаянно нуждается в союзниках. А значит, императорская милость могла оказаться куда щедрее обычной.
– Ваше величество, – сказала она, тщательно подбирая слова, – я готова выслушать вашу просьбу. Но должна понимать, чем это грозит мне и моему супругу. Если во дворце действительно произошло то, о чём говорят, положение может оказаться весьма сложным.
– Сложным? – Я невольно усмехнулся. – Сударыня, меня только что пытались убить в собственной спальне. Полагаю, слово «сложным» несколько недостаточно описывает происходящее.
Она опустила глаза, но я заметил, что уголки её губ едва заметно дрогнули. Хорошо. Чувство юмора у женщины имелось, а значит, разговаривать с ней будет легче.
– Вы отправитесь к моей супруге, императрице Марии Фёдоровне, – продолжил я. – Передадите ей, что я жив. Скажете, что знаю о её намерении обратиться к гвардии и рассчитываю на её поддержку. Особенно подчеркните, что я не собираюсь причинять вреда своему сыну Александру. Напротив, считаю, что он находится под влиянием людей, решившихся на убийство государя, и намерен освободить его от этого влияния. Императрица должна знать, что я призываю её к себе.
Софья слушала внимательно, не перебивая. Когда я закончил, она задумалась, затем покачала головой.
– Боюсь, меня не допустят к её величеству. После отставки супруга я не имею прежнего доступа ко двору. К тому же, если слухи верны, вокруг императрицы сейчас находятся люди, которые могут воспрепятствовать подобной встрече.
– Значит, придётся проявить настойчивость, сударыня. Вы ведь умеете добиваться своего?
Она чуть улыбнулась.
– Иногда, ваше величество. Но настойчивость женщины не всегда способна преодолеть распоряжение караула.
– Или найдите человека, которому императрица доверяет. Вы лучше меня знаете её окружение. Мне важен результат, а способ предоставляю выбрать вам.
Софья снова задумалась. Я почти физически ощущал, как она взвешивает возможные последствия. Если Павел удержится на престоле, её семья получит неожиданную возможность вернуть утраченное положение. Если победят заговорщики, близость к живому императору может стоить ей свободы, а возможно, и жизни. И всё-таки в её глазах уже появился тот самый блеск, который бывает у людей, внезапно увидевших шанс.
– А мой супруг? – спросила она. – Что будет с ним, если он решится поддержать вас?
– Если он придёт ко мне и останется верен присяге, я восстановлю его в службе. Более того, найду применение его способностям. Сейчас мне нужны люди, которые умеют действовать, а не только кланяться и произносить красивые речи.
– Вы даёте слово, ваше величество?
– Даю, сударыня. Но вы забываетесь. Не считайте, что моё нынешнее положение даёт право спрашивать с меня. И рассчитываю, что вы сдержите своё слово. Ну или в итоге вы покинете Россию не на этой карете, а пешком.
Она посмотрела на меня ещё несколько мгновений, затем медленно склонила голову.
– Я постараюсь исполнить вашу просьбу. Но прошу позволения прежде переговорить с супругом. Он должен знать, что я намерена предпринять.
– Разумеется. Только не затягивайте. Время сейчас дороже любых драгоценностей, которыми я мог бы вас наградить.
Она вновь улыбнулась, на этот раз заметно увереннее. Кажется, мы начинали понимать друг друга. Страх и надежда – два старых инструмента управления людьми. Если пользоваться ими осторожно, можно добиться куда большего, чем одними угрозами. Хотя Павел Петрович, судя по всему, предпочитал именно угрозы, а потом искренне удивлялся, почему его так не любят.
Карета тем временем выехала к Неве. Ветер здесь оказался особенно злым, он пробирался даже сквозь щели закрытого кузова.
Мне вдруг пришла в голову интересная мысль. Почти безопасная, почти не требующая никаких усилий, зато способная принести немалую пользу.
Ещё раз обдумал и дважды постучал по стенке кареты. Экипаж, скрипнув чем-то, может, рессорами, начал останавливаться. Софья Петровна вопросительно посмотрела на меня. Мы уже успели обсудить её поручение, и теперь оставалось только отправить мою неожиданную посланницу к императрице. Разумеется, если она не передумает по дороге. А такая вероятность существовала, и немалая.
– Я понимаю, что могу показаться вам человеком негалантным и неучтивым, но, милая сударыня, не пожелаете ли вы покинуть карету, чтобы приступить к исполнению поручения, полученного от своего императора? – спросил я, стараясь придать голосу как можно больше любезности.
Молодая женщина посмотрела на меня, как мне показалось, несколько осуждающе. Словно я собирался выбросить котёнка на мороз, предварительно пообещав ему тёплое молоко. Впрочем, в данном случае о сантиментах и галантности следовало думать в последнюю очередь.
Времени у меня не было, надёжных исполнителей тоже, а потому приходилось пользоваться теми возможностями, которые сама судьба подсовывала под руку. Даже если возможности эти были облачены в дорогую меховую накидку и смотрели на меня с плохо скрываемым возмущением.
– Не забудьте, сударыня, о том, что я вам сказал. Исполните мою волю, и ваш супруг вновь станет действующим генералом, а вы получите от меня столько благодеяний, сколько сумеете унести на своих прелестных и, уверен, весьма сильных руках, – сказал я и, взяв ручку Софьи Петровны, поцеловал её, пытаясь хоть немного сгладить собственную бесцеремонность.
– Простите, государь, что скажу, но у меня создаётся такое впечатление… Если нынче позволительно говорить откровенно, – начала она, уже приоткрыв дверцу, но неожиданно осеклась.
Я улыбнулся. Чего уж там, пусть говорит. Не каждый день приходится выслушивать мнение о себе от женщины, которую только что высадил посреди ночного Петербурга. Тем более что особенной любви ко мне, вернее, к прежнему владельцу моего тела, она явно не испытывала.
– Говорите, сударыня. Сегодня я расположен выслушивать даже неприятные истины, – разрешил я, хотя и не был уверен, что действительно расположен.
– Так вот, ваше величество, то, что вы потребовали от меня выйти в столь мерзкую погоду, далеко не самое обидное и сумасбродное из того, что вы сотворили, – произнесла она и пристально посмотрела мне в глаза.
Понятно было, что этим взглядом она спрашивала не столько о моих прежних поступках, сколько о нынешнем решении. Не передумал ли я? Действительно ли намерен доверить ей столь важное поручение? И, самое главное, не окажется ли исполнение моей воли причиной новых несчастий для её семьи?




























