Текст книги "Заговор (СИ)"
Автор книги: Денис Старый
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 7
Знакомые лица
На свете есть только две могущественные силы: сабля и дух. В конечном счёте дух всегда побеждает саблю.
Наполеон Бонапарт
Михайловский замок
12 марта 1801 года, 1 час 46 минут
Меня не слишком волновало то, что сейчас говорил мой сын. Ещё меньше занимало, в какой степени я вообще могу считать его своим сыном. Да и знал я, что он скажет. Историю учил, было дело.
Громче говорит не тот, кто кричит, а кто говорит последним, нависая над поверженными крикунами. Я своё слово еще не сказал, но сделаю это.
Теперь же куда интереснее было прислушиваться к разговорам вокруг. Компания, собравшаяся здесь, молчать явно не собиралась, особенно гвардейцы, которые, наконец, дорвались до вольницы и теперь могли говорить о том, что давно наболело, но о чём прежде не решились бы и заикнуться в присутствии императора.
Вот ведь как получается: я-то, в принципе, рядом, можно, как в том фильме раскрыть свою сущность и все тут же переиграть. Но у меня даже мысли не возникло раскрывать свою сущность и прямо сейчас начинать кричать, что государь жив и стоит среди солдат и офицеров, собранных тут. А выкрики Марии никто всерьёз не принял.
Многие в толпе уже были воодушевлены происходящим. То тут, то там раздавались здравицы новому императору, причём некоторые выкрикивали их с таким усердием, словно именно от громкости зависело будущее повышение в чине. Вооруженные люди наслаждались вольницей, чувством собственной значимости. Их слушали, перед ними отчитывались. Это пьянит, это создает впечатление силы.
– По делам и награда! Нет сатрапа! – громче остальных кричал какой-то человек, то и дело ударяя соседа по плечу, чтобы тот непременно повторял за ним.
И что это он так старается? И направо, и налево глядит, всех вовлечь хочет! Только ли для себя? Или… неужели здесь используются технологии, которые в моём будущем известны печально и широко? Когда в толпе находятся провокаторы с выученными фразами, задающие нужную повестку, а дальше уже срабатывают зеркальные нейроны и вирусность самой идеи.
И вот вполне обычные люди, возможно, даже верные престолу и Отечеству, начинают превращаться в сущих зверей, совершенно не понимая, что творят. Ещё и гвардейцев, судя по всему, основательно подпоили, потому что устойчивое амбре ощущалось даже там, где я стоял. Вся эта ситуация напоминала пьяный кошмар, в котором каждый следующий участник старается перекричать предыдущего.
– Господа, так что же всё-таки произошло? – услышал я слева недоумённый вопрос одного из офицеров.
Голову поворачивать не стал, однако прислушался. Голос принадлежал человеку, который, похоже, только что протиснулся в зал и ещё не успел разобраться в происходящем.
– Сударь, говорят, император преставился от апоплексического удара, – ответил ему сосед, понизив голос. – Хотя иные утверждают, будто его убили.
– Как так – убили? Господа, что же такое происходит? Разве можно царя убить? – возмутился ещё один офицер, стоявший неподалёку. – А присяга
Дальше, возле деревянных лесов, которые сейчас использовались словно театральная сцена, уже ликовала толпа. Там выступали главные актёры этого сумасшедшего спектакля, и собравшиеся услышали из первых уст, что произошло.
Многие вспомнили матушку Екатерину, память о которой ещё не поблекла в гвардейской среде, и теперь ожидали возвращения прежней вольницы. А вопросы задавали главным образом те, кто только протискивался вперёд и ещё не успел заразиться общим ликованием. Значит, некоторые лазейки у меня всё-таки имелись. Авантюрные, но имелись.
Естественно, всю гвардию никто заранее не оповещал о готовящемся перевороте. Это было бы величайшей глупостью со стороны заговорщиков. Хотя заговор, по сути, уже раскрыли, а Павел поверил Палену, будто в самый последний момент всех его участников схватят и начнётся разбирательство, посвящать рядовых гвардейцев и даже большинство офицеров во все тонкости задуманного было бы серьёзной ошибкой. Один растрезвонит второму, второй третьем – не удержишь.
Вроде бы, не дураками придумано, но не всё шло гладко. Иначе зачем столько криков, зачем эти настойчивые уверения, что прежнего императора больше нет?
– Господа, а я вот не верю, что Павел умер! – достаточно громко произнёс я, стараясь, впрочем, не слишком выделяться среди окружающих.
– И правильно! – неожиданно поддержал меня офицер, стоявший за спиной. – Я его вчера видел. Здоров был государь, никаких хворей за ним не замечалось! А убить? Так сие бесчестие. Кто бы на такое пошел бы?
Я наклонился к Степану, убедился, что никто на нас не смотрит, и произнёс ему прямо на ухо:
– Иди-ка по толпе и рассказывай, что Павел жив, что видел его… меня. Пусть, мол, предъявят тело, покажут, где он, убитый. А пока не покажут, нечего и верить. Да не забудь, что ты сам офицер.
Вместо радостей пусть пока лучше бродят смятение и недоверие среди тех, на кого сейчас пыталась опереться верхушка заговорщиков. Как обопрёшься, если и нет твердыни, а есть нестойкий кисель? А без гвардии они никто. У нас ведь гвардия вместо парламента: кого захочет, того и ставит на престол. Так было прежде, когда Екатерина взошла на трон, не имея на него никаких законных прав. И, похоже, с тех пор мало что изменилось.
Степан немного подумал, затем оставил всё ещё пьяного и уже откровенно дрыхнувшего Платона Зубова на руки Якову и начал пробираться сквозь толпу. Я видел, как он изо всех сил старался держать плечи, когда останавливался возле небольших групп и что-то им говорил, но выглядело это всё равно так, будто то с него снимают, то снова надевают невидимый рюкзак.
Впрочем, главное, что дело делалось. До меня даже донеслись обрывки его слов: мол, где государь, почему не показывают, отчего все должны верить одним только речам? Сам же я медленно направился к выходу, поманив и Якова с его ношей. Но делал разве что по шагу: всё ждал, когда кто-нибудь решится прокричать нужные слова достаточно громко, чтобы их услышал и Александр.
– Покажите императора! Не верим, что он умер! – наконец, раздалось из толпы.
– Уходим! – негромко приказал я Якову и тут же окликнул: – Степан, за мной!
Я посмотрел на Степана. Казалось, он уже и не мог бы никуда идти. Лицо побледнело, губы подрагивали, а глаза беспокойно перебегали с одного человека на другого. Видимо, запас бодрости и смелости постепенно подходил к концу. Яков выглядел иначе. Несмотря на рану и боль, он сохранял решимость и был готов продолжать выполнять все приказы.
Мы начали медленно протискиваться через толпу к выходу.
– Куда прёшь⁈ – взревел рядом один из гвардейцев, когда я случайно задел его плечом.
Но затем он заметил эполеты на моём мундире. Извиняться не стал, но всё же немного потеснился, пропуская нас вперёд. Я коротко кивнул и продолжил движение.
Всё это время меня не покидало странное ощущение, будто кто-то прожигает спину взглядом. Нет, не здесь, в толпе. Там, наверху, где всё ещё стояла Мария Фёдоровна. Казалось, она чувствует моё присутствие, даже если не может разглядеть лица.
Связь душ, мистика? А то, что я тут, в зелёном суконном мундире и парике стою, разве дело обычное?
– Дорогу! Дорогу генерал-адъютанту! – начал негромко, но настойчиво повторять я.
Однако мало кто слушал. Люди двигались не потому, что желали уступить нам дорогу, а лишь потому, что сама толпа понемногу смещалась. Мы продвигались мучительно медленно. Платон то и дело повисал на руках хмурого Якова, а Степан хоть и снова подхватил Зубова под руку, скорее, сам стал ещё одним грузом.
Тогда я решил изменить тактику.
– Господа, господа! Дурно генералу, сейчас извергнет из себя всё прямо на ваши мундиры! – объявил я, стараясь придать голосу побольше возмущения. – Перед государем подобно холопам тогда стоять будете!
Ага! Вот теперь начали расступаться. Никому не хотелось представать перед новым императором в мундире, залитом чужой вонючей рвотой. Гвардейцы поспешно отодвигались, некоторые даже помогали расталкивать соседей, освобождая нам проход.
Со стороны возвышения вновь послышались громкие выкрики. Слово взял граф Пален, генерал-губернатор Петербурга. Он говорил о том, как глубоко сожалеет о смерти государя, как тяжело переживает эту утрату и каким дорогим другом был ему покойный император. Затем принялся рассуждать о необходимости устроить столь великолепные похороны, чтобы истинный государь, несомненно вознёсшийся на небеса, мог взирать оттуда на благодарных подданных и одобрять их поступки.
Зловонный водопад лицемерных слов и фраз лился на благодатную публику. Кто-то даже плакал, настолько был впечатлён моментом и известием о безвременной кончине великого императора. И одновременно радовался, что новый государь намерен продолжить политику Екатерины Великой.
Политику безнаказанности дворянства, чудовищной эмиссии бумажных денег и катастрофической инфляции. Может, начинала Екатерина хорошо, но вот удержать Россию на курсе дальнейшего возвеличивания так и не сумела.
– Да как смеете вы память моего отца порочить! Неужели угодно Богу и мне, вашему императору, мертвеца напоказ выставлять⁈ – донёсся до меня искренне возмущённый голос Александра Павловича.
Надо же, у сынка моего зубки прорезались! Так жёстко ответил на выкрики гвардейцев, что даже я невольно оценил. Хорошо играет, зараза. Актёром бы ему быть, а не императором! Впрочем, может, одно другому и не мешает. Особенно при том дворе, где для получения престола иной раз достаточно вовремя оказаться возле тела.
Духота зала, смешанная с запахами немытых тел, конского пота и перегара, резко сменилась морозной свежестью мартовской ночи. Я вдохнул полной грудью и с наслаждением почувствовал, что теперь могу дышать сколько заблагорассудится, не опасаясь, что кто-нибудь немедленно узнает меня, едва я сниму шарф.
Рядом тяжело сопел Яков, который тащил на себе Платона Зубова и уже успел взмокнуть от этой ноши. Несчастный слуга, похоже, держался исключительно на упрямстве. Впрочем, и я не собирался облегчать ему задачу, пока мы окончательно не выберемся из замка. Может, только ноша уже не нужна.
Необходим ли нам сейчас Зубов как свидетель? Пожалуй, нет, как свидетель. Если получится вернуть себе престол, – а получиться должно, иначе меня ждёт смерть – то заговорщики никуда не денутся. Найдутся среди них и такие, кто соловьём запоёт, лишь бы сохранить голову на плечах. Да, но то только будет, а пока свою роль Платон ещё не доиграл. Этот пьяный мерзавец оставался для нас своеобразным пропуском, и я собирался использовать его до последней возможности.
О том, что он может быть еще и заложником думать не хотелось.
– Господа, а это кто у вас? – неожиданно раздался сбоку совершенно трезвый голос.
К нам приблизился офицер, в манере которого чувствовалась привычка отдавать распоряжения и получать немедленные ответы. Повязка по-прежнему закрывала большую часть моего лица, прежде всего нос, настолько приметный, что по одному ему можно было узнать императора. Однако человека, остановившего нас, я узнал. Точнее, узнал Павел, чьи воспоминания вдруг совершенно отчётливо всплыли у меня в голове.
Это был поручик Марин, один из офицеров, распоряжавшихся внутренним караулом Михайловского замка в эту ночь. Тот самый, кому доверили охрану, когда верных государю гвардейцев сменили люди, на которых рассчитывали заговорщики.
Я не сомневался, что смена караула была такой же частью заговора, как и само убийство. А вот насколько сам Марин посвящён в происходящее, ещё предстояло выяснить. Впрочем, судя по его поведению, кое-что он определённо знал.
– Так это, милостивый государь, Платон Александрович Зубов, – поспешно заговорил подошедший Степан. – Уж больно утомился сегодня. Вот и провожаем его.
Неправильно сказано! Мы в мундирах старших чинов, и слать бы по матушке этого поручика. Тон Степана выдавал в нем человека, который скорее подчиняется, чем отдает приказы.
Но сам я говорить не мог, молчал. Марин наверняка знал голос государя. Изображать какого-нибудь простуженного майора, добавляя хрипотцу и меняя интонации – так это надо быть настоящим лицедеем. Александр, наверное, справился бы с подобной задачей без труда. Ну а я играл теми картами, что у меня есть.
– И куда же вы его, господа, ведёте? – спросил поручик, пристально рассматривая нашу компанию.
Степан замялся. Марин сделал шаг ближе, и я заметил, что он уже не столько смотрит на пьяного Зубова, сколько пытается разглядеть моё лицо под повязкой.
– Кириллов, я тебя спрашиваю! Куда ты ведёшь Платона Александровича? – повторил он, и в голосе его появились весьма неприятные нотки. – Почему это ты в мундире преображенца? Где взял, подлец! Или думал не признаю? Кто еще с тобой?
Вот теперь всё стало серьёзно. Офицер недвусмысленно положил ладонь на эфес шпаги. Степан окончательно растерялся, а я понял, что следующего вопроса дожидаться нельзя.
Резко довернул бедро, посылая правый кулак в сторону челюсти напрягшегося поручика. Удар получился коротким, почти без замаха, зато вложился я в него всем корпусом. Кулак встретился с челюстью, и боль тут же прострелила костяшки пальцев. Кости, к счастью, не хрустнули, хотя приятного было мало.
Марин пошатнулся, но удержался на ногах, и тогда я добавил левой – пробил ему в солнечное сплетение. Настолько сильно, насколько смог в этом щуплом теле.
Воздух с шумом вырвался из груди поручика. Он согнулся, широко раскрыв рот, а я подхватил его за ворот мундира, не давая рухнуть прямо на каменные плиты. Всё-таки не хотелось, чтобы удар головой о мостовую закончил дело кроваво.
Марин захрипел, глаза его закатились, и он обмяк у меня в руках. Надо же! А тело-то у Павла не такое хилое, как можно было подумать. Может, император и нечасто занимался упражнениями в последние годы, но совершенно немощным не был. По крайней мере, два удара выдержал без особенных последствий для собственного организма.
– Как же так, ваше… – начал было Степан, ошеломлённо глядя на лежавшего поручика. – Вы собственной рукою?
– Оттащи-ка его в сторону, вон, под колонну положи, чтобы здесь не валялся, – негромко приказал я. – И живее, пока никто не заметил!
Я огляделся. Народу вокруг хватало, однако основная толпа держалась чуть поодаль, возле входа в замок. Из зала теперь выпускали, а внутрь уже не впускали. Хоть в этом заговорщики поступили по-человечески: если бы внутрь набилось ещё хоть несколько десятков любопытствующих, смертельная давка стала бы неизбежной. Степан с трудом отволок поручика к колонне, прислонил к основанию и поспешил вернуться. Марин оставался без сознания, но дышал. Значит, по крайней мере, одной смертью сегодня будет меньше.
– Идём, идём! – подгонял я своих спутников.
Сколько времени у нас, пока он, Марин, очнется? Может нужно было убить? Все же я уже преизрядно тут нагрешил и четыре смерти на мне и по моей вине. Но тут, на виду…
Впереди виднелся подъёмный мост через искусственный канал, отделявший Михайловский замок от внешнего мира. Охраняли его всего трое человек, причём с таким видом, словно служба окончательно им опостылела. Неподалёку выстроились кареты, принадлежавшие, надо полагать, тем господам, что явились сегодня решать судьбу Российской империи.
Многие из заговорщиков наверняка не пешком сюда пришли. Возле экипажей уже собирались зеваки, среди которых я заметил даже нескольких женщин. Вот ведь людям не спится! Слухи поползли по Петербургу, и теперь любопытные, во все времена склонные совать нос туда, где можно лишиться головы, потянулись к месту происшествия.
– Яков, будь готов извлечь шпагу, – предупредил я слугу. – Но первым оружия не трогай.
Осмотрелся. Не было никаких других возможностей, чтобы не встретится с пикетами солдат. Каналы были вроде бы как замерзшими, но лет слабый. Да и увидят тех, кто хочет сбежать вот так, как вор. Обязательно словят.
Так что я решительно направился к мосту.
Когда до охранников оставалось шагов тридцать, опустил платок, закрывавший лицо. Ва-банк… Один из солдат, похоже, унтер-офицер, заметил меня первым и что-то негромко сказал своему командиру. Тот с явной ленцой повернул голову, но уже в следующее мгновение вытянулся по стойке смирно, выпятив грудь и едва не щёлкнув каблуками.
А правильные рефлексы мой предшественник вбил в них! Молодой человек, возможно, ещё и не осознал, что именно увидел, а тело уже само приняло положенное положение.
Я сделал ещё десяток шагов и заметил, что офицер окончательно растерялся. Он продолжал стоять смирно, но при этом вертел головой по сторонам, словно надеялся, что сейчас появится кто-нибудь старший и объяснит, как ему поступать. Затем рука его потянулась к эфесу шпаги. Молодой человек начал медленно, с явным сомнением вытягивать клинок из ножен.
– Не сметь прикасаться к оружию! – не прокричал, а, скорее, прорычал я, вложив в голос всю властность, на какую был способен. – Перед тобой государь-император Всероссийский!
Слова подействовали словно магическое заклинание. Офицер застыл, уставившись на меня выпученными глазами. Я подошёл ещё ближе и увидел совсем молодое лицо, на котором страх боролся с изумлением. Кажется, он был готов поверить собственным глазам, но никак не мог согласовать увиденное с тем, что ему успели сообщить этой ночью.
– Ваше императорское величество! – наконец, выдохнул он.
– Ты кто? – коротко спросил я, стараясь воспроизвести манеру общения Павла с подчинёнными.
Если эта манера сохранилась в памяти окружающих, тем лучше. Лишние сомнения могли привести к тому, что сейчас здесь прольётся кровь, а мне совершенно не хотелось начинать возвращение на престол с убийства молодых гвардейцев, которые, возможно, вообще не имели никакого отношения к заговору.
– Поручик Бенкендорф, ваше императорское величество! Александр Христофорович Бенкендорф! – отчеканил офицер.
Но не поедает взглядом, смотрит словно бы сквозь меня, мимо. Стыдно? Или так положено?
Но неужели тот самый? Я даже невольно пригляделся к молодому человеку. Будущий шеф жандармов, начальник Третьего отделения, человек, чьё имя в моей прежней жизни знали все, кто хоть немного интересовался российской историей. А сейчас он стоит передо мной, совсем ещё мальчишка, и не знает, что делать. Ну уж нет, расспрашивать его сейчас, действительно ли он тот самый Бенкендорф, которому ещё только предстоит стать знаменитым, я не собирался.
Тем более что назвал он не только фамилию, но и имя с отчеством, и всё совпало.
– Сопровождайте меня и прикажите своим людям сделать то же самое, поручик, – потребовал я.
– Но ваше императорское величество… Нам… сообщили, что вы уже почили, – произнёс Бенкендорф, явно не избавившись от сомнений.
– Слухи о моей смерти несколько преувеличены, – позволил я себе усмешку. – Поручик, желаете ли вы уже завтра стать полковником?
Вот это был удар под дых, пожалуй, куда сильнее того, что недавно получил Марин. Бенкендорф замер, и я почти физически ощутил, как быстро заработали у него мозги. Подобное предложение мог сделать только государь, причём государь, уверенный, что завтра останется на престоле. Александр? Вряд ли. Молодые офицеры, мёрзнувшие здесь на мартовском холоде, прекрасно понимали, что все награды и почести достанутся тем, кто сейчас находится внутри замка. А они всего лишь пешки. Причём о собственном положении наверняка задумывались лишь те, кто вообще знал о заговоре.
– Чем могу служить, ваше императорское величество? – спросил Бенкендорф после короткой паузы.
Вот теперь сомнения, кажется, покинули поручика. Во всяком случае, служить он действительно был готов. Другое дело, насколько надёжны люди, которые за генеральский чин готовы мгновенно переметнуться на твою сторону. Ведь такие при первых признаках поражения с не меньшей готовностью отправятся искать нового благодетеля. Впрочем, сейчас мне было совершенно не до воспитания беззаветно преданных офицеров. Нужны были люди, готовые исполнять приказы немедленно.
– Для начала организуйте мне карету и сопровождение из ваших людей – приказал я, не оставляя молодому поручику времени на новые размышления.
Бенкендорф вытянулся, повернулся к своим солдатам и начал отдавать распоряжения. Я же смотрел на него и думал, что судьба порой подбрасывает удивительные возможности. Если всё получится, этот молодой человек, возможно, ещё не раз пригодится мне. Если нет, то уже к утру он наверняка будет уверять Александра, будто просто исполнял приказ человека, которого по ошибке принял за государя. И ведь не придерёшься! Впрочем, пусть сначала добудет карету, а там посмотрим.
План у меня уже в целом сложился. Весьма изощрённый для этих времён, но я подозревал, что некоторые меры, особенно если их предпринять в ближайшие часы, окажутся совершенно неожиданными для заговорщиков. Нужно было действовать неординарно, делать то, чего от меня никто не ожидал.
Что ж, технологии будущего мне в помощь! Конечно, автомат Калашникова сейчас тоже пришёлся бы весьма кстати, но я имел в виду совсем не военные технологии. Хотя воевать собирался всерьёз, и средства поражения противника – это не только то, что стреляет, колит, или рубит.
Слово – вот где оружие массового поражения. Им я стану воевать, не отвергая и остальные способы добиться своего права на жизнь и на престол.
– Я отправляюсь прочь из Петербурга! – громко сказал я. – В Гатчино!
Нет… туда я и не думал ехать. Но разве же нужно кричать и сообщать всем, куда именно я собрался? Уехать в Гатчино может означать проигрыш. Я же собирался выигрывать.




























