Текст книги "Заговор (СИ)"
Автор книги: Денис Старый
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Дурень ты, чё ли? Еще пришибут за слова энтии. Наше дело сторона. Скажут – сделаем, – говорил другой голос. – Пошли отсель подобру-поздорову. Не думаю я, что слуги нужны нынче тута.
– А может, возьмем чего? – спросил голос первого.
От звона пощечины я даже немного повел веками. Но не шевельнулся.
– Никогда не было такого, кабы я воровал! Пошли прочь, Яков! Мы предали его!
– Нет! Я не предавал! – возмутился второй.
– Ты не умер за него. И я… – голос был немолодого мужчины, и говорил он с явным напряжением.
– Да чтобы тебя Леший забрал, – надрывно, словно вот-вот расплачется, отвечал мужик. – Ты с чего душу-то бередишь? Мало мне своего? Воно плечо кровит.
И чего тут все такие плаксивые?
Как же его звать? Что-то крутилось у меня в голове. Но тщетно – вспомнить пока не удалось. Именно вспомнить, ведь обрывки памяти, а не только душевные боли Павла у меня остались. И я теперь уже понимал, кто я. И не тот, и не другой. Я – новый Павел. Император поневоле, но тот, кто своего не отдаст, ни корону, ни страну.
Те двое ушли. Прислушался… нет, больше в комнате не было никого. В коридоре ходили и бегали, а сюда словно бы боялись заходить. Может, потому, что любого теперь можно обвинить, сделать козлом отпущения? Или всё же стыдно? Хотя о чем это я? Они ведь императора убили. Какой уж нынче стыд.
Однако и полной тишины не было. Ну и что теперь делать? Вопрос, конечно, хороший.
Пока что я решил отползти чуть в сторону. А то со стороны приоткрытой двери могут заметить меня, хоть лежи, а хоть стой. Так, теперь встать. Отлично, ни тело, ни душа не пожаловались на это.
Подошел к окну. Снежно, но видно, что мороза нет и ледяных узоров на стекле нет. Людей много внизу, кто и с факелами. Поджигатели? Да нет, гуляют. Веселятся по моей смерти? Многие прикрыли свои лица шарфами. Пришли на бесовские пляски по убиенному императору, и все равно боятся лицами своими светить.
Это в копилку плана. Мне уж точно не стоит показывать… Прежде всего нос. Ну и глаза. Свое отражение в зеркале я помнил. И за что мне такая внешность? Вообще, за что это все?
Внизу кричали, валялись бутылки, пустые уже. Радовались. Вот тоже не думаю, что все рады моей смерти. Но лыбятся да приплясывают – аж тошно глядеть. Или это снова тело, не поддавшееся смерти, бунтует…
Вдруг один из мужиков в мундирах посмотрел на второй этаж, прямо в окно, рядом с которым стоял я. Офицерик остолбенел, даже бутылку уронил и она горлышком ушла в сугроб, тут же налившийся багровым, как кровь, цветом.
Как же хотелось скрутить ему комбинацию с вытянутым пальцем. Но я чуть отпрянул. Офицер же плюхнулся в тот же сугроб. Уже подумал, не собирается ли он есть снег, пропитанный вином. А он смотрел на окно и крестился. Я отошел от окна.
Моя жизнь закончилась, это ясно. Ни маму, ни дочь я никогда не увижу. Кто другой упал бы и стал себя жалеть, ожидая жирной кровавой точки в своей судьбе. Я не буду. И тот, кого я ещё слышу внутри, заставляет сжать руки в кулаки: не просит, а просто-напросто требует от меня действий.
«Сам не смог, так моими руками?» – спросил я сам себя. – «Нет уж. Все решения нынче – мои!»
И словно эхо в голове: вставай! Борись! Найди…. Послал бы эти звуки куда подальше, но в главном мы быстро спелись – нужно действовать, не лежать. Останусь здесь – меня добьют.
Выбрать уютный домик на берегу моря с прислугой и безлимитом еды и питья, уехать туда от суеты… Не получится. Тут или Император на троне, или бывший Император, в гробу. М-м-м… И это у вас называется выбором?
Крепко сжав кулаки, я понял, что они были разбиты в кровь. Нет, не сдавался Павел! Бил заговорщиков, и отчаянно. И я не стану эти руки опускать. Ни в одной из моих ипостасей нет места для трусости.
Моя жизнь закончилась. Эта жизнь – моя. Теперь я Павел. Теперь мне нужно выжить и думать о России.
И разве можно такое предательство прощать? Всем… Сыну, заговорщикам, англичанам. Нет… я не прощу. Да и они теперь меня в покое не оставят.
Это война! Но вначале стоило бы найти то войско, что за меня будет воевать. Тех людей, пусть бы горстку, кто готов быть со мной.
Я снова посмотрел на хищные сполохи огня внизу. Офицер, измазанный бурым снегом, а лучше бы так и желтым, активно жестикулировал и что-то рассказывал другим. А те насмехались над перебравшим товарищем.
Неужели все оболванены? Не может такого быть, чтобы все люди Петербурга были заговорщиками. Нет, это предателей – горстка. Нужно только добраться до места, где меня этой горстке предателей достать будет сложно.
Какое же самое верное место? Петропавловская крепость?
Глава 3
Птички и шакалы
Люди скорее простят смерть отца, чем потерю имущества.
– Никколо Макиавелли, «Государь»
Петербург, Михайловский замок
12 марта 1801 года. 1 час 22 минуты
Я аккуратно покрутил головой, заглянул за ширму. Нет, эта борьба с одним из заговорщиков мне не приснилась. Труп… И чего шпагой меня не проколол? Вот же она, с белым темляком, у него на поясе. Наверное, марать такое оружие не хотел, а ножик что – можно и выкинуть рядом, мол, государь такой неловкий, ну такой неловкий, что напоролся на ножик, и так десять раз.
Шпагу я взял. Пригодится. Хотя ума не приложу, как ею пользоваться. Но если у меня имеется память, пусть обрывками, и даже эмоции Павла, то, может, и навыки сохранились к фехтованию? А взамен свои навыки и умения, потом и кровью добытые в прошлой жизни, не растерял? Так…
Предельные издержки равны изменению общих издержек, делённому на изменение объёма выпуска. Прибыль максимизируется при равенстве предельного дохода и предельных издержек, если соблюдены необходимые условия.
Вот ведь! Помню! Формулы, стоит нацелиться, перед глазами так и встают, а не только это нытье про «все пропало, мама обидела». Эх! Дорваться бы! В этом времени же не знают даже, что такое инфляция, слова такого нет, хотя инфляция, конечно, есть. Тут же можно… Но пока спасти себя и престол – вот задача. Остальное, на что так и чешутся руки, на потом.
Взгляд приковался к предмету, к которому я ощутил омерзение, замешанное на страхе.
– Побрезговали даже золото взять, твари, – одними губами сказал я, смотря на золотую табакерку.
Нет, не сказал, прохрипел чуть слышно, но достаточно, чтобы самому понять: голос еще окончательно не вернулся.
Снаружи послышались шаги.
«Спрятаться за ширмой или за шторами», – первая мысль.
«Уже прятался. Бежать не выйдет… ход в комнату к моей птичке только спасет…» – мой шизофренический «коллективный» разум, сам с собою поспорив и сам на себя перемножившись, выдал план.
Разбираться в «птичках» было некогда. Да и не орнитолог я.
Шпага… ладно, пока за шторку. Больше «работать» трупом не хочу, да и опасно. Посмотрел за спину, где должен быть ход к моей, Павла, любовнице, птичке. Дверей не увидел. Должны быть, но нет. Странно.
Шагнул за штору, обнажив шпагу.
– Ваше сиятельство… Николай Александрович? Прикажете уже омовение сотворить батюшке Павлу? – позвал кто-то и после короткой паузы добавил уже тише: – Господи, помилуй… Куда же все подевались? Что же творится-то! Зубовы же только были тут.
Дверь осторожно приоткрылась. По полу скользнула полоска света, послышался шорох одежды. Кто-то вошёл, сделал несколько шагов и остановился. Я почувствовал, что человек стоит совсем рядом. Дышать надо через раз.
– Матерь Божия… Царица Небесная, спаси нас, грешных, – прошептал незнакомец, и голос его явственно дрогнул.
Судя по голосу, мужчина был немолодой. Он тяжело дышал, словно только что поднялся по лестнице. Я услышал, как он опустился на колени.
– Унесли уже благодетеля… изверги! Государь… Батюшка наш… – выдохнул он с искренней горечью и вдруг замер. – Куды они понесли-то? Ни попа не пригласили, не по-людски же.
Было слышно, как он принялся шарить по полу, зашуршал одеждой. Скрипнул паркет.
– Да на кого же ты нас… да как же ты… эх… Во! Табакерка… нельзя ея брать, приметная, – приговаривал мужик. – Все ж возьму… какая-никакая, да память. Еще в шкафе посмотреть нужно, может, и там на память…
На память? Как же благородно умеет человек окрестить воровство!
Однако хватит прятаться! Этот, вроде бы, даже тоскует по императору. Вон, не побрезговал и золотую табакерку себе прибрать, чтобы почаще покойного императора, значит, вспоминать. Благородный человек!
Я распахнул тяжелые темные шторы и вышел. Тут же чуть не споткнулся о мужика.
– Тихо! – прошипел я.
– Бам! – это мужик тут же с грохотом упал на бок, роняя и табакерку.
Какой страшный предмет! Всех валит с ног. Это же она во всём виновата?
Шучу? Значит, точно живу!
Мужик открыл один глаз, словно бы для разведки обстановки, но тут же снова зажмурился, и покрепче.
– Встань! – сказал я шепотом, но вновь показалось, что уж больно громко.
– Ваше… да как же… крови-то сколько. Аль с того свету? – мужик, как только в обморок не упал, стал истово креститься и тараторить молитву: – Господи Иисусе Христе… прости мя грешного. Боле ни одной ложки серебряной не скраду… боле Агафью на сманю на столе, пока ея муж законный…
– Встань! – прошипел я на него, сам при этом пригибаясь и прислушиваясь к тому, что происходит в коридоре.
Тихо… Не сводя взгляда с пришедшего, я сделал несколько шагов и прикрыл дверь. Тут же выпрямился, почувствовал себя чуть свободнее.
Посмотрел на мужика…
Сейчас я возвышался над стоящим на коленях и истово молящимся пожилым мужчиной в придворном платье. Придворном, так сразу и понял! Словно бы всю свою жизнь только и наблюдал за мужиками в лосинах и в париках с короткой косичкой, да еще и перевязанной ленточкой. Тьфу! Но понял же!
И пора бы смириться. А то стадия принятия, вроде бы, прошла, но всё равно при каждой такой мысли сомневаюсь. Не сон это. Точка!
– Эй! – сказал я, проведя ладонью перед глазами мужика.
Да нормальный он. Реакция есть. Даже посмотрел на меня, а во взгляде смесь интереса и ужаса.
Из-под парика у него выбились волосы, и теперь я видел, что они седые, на лбу блестел пот, а по левой стороне лица тянулся огромный багровый кровоподтёк. Один глаз и вовсе почти заплыл.
Воспоминание пришло неожиданно, словно кто-то подсказал из-за плеча. «Камердинер. Кириллов. Не тот человек, что распоряжался замком, не генерал, не придворный вельможа. Обычный старый слуга, много лет состоявший при мне.»
Википедия, ити ее в душу мать!
В памяти мелькнули Гатчина, узкий коридор, запах свежего кофе, знакомый голос, сообщающий о прибытии какого-то офицера. А затем – сегодняшняя ночь. Этот человек стоял в дверях и не убежал от нападавших подальше, а пытался не пустить заговорщиков в спальню, увещевая и даже хватая пресветлых, чтоб их пронесло хорошенько, графов за рукава. А уж потом кто-то ударил его по голове, и Кириллов упал. И графы принялись уже за меня.
– Встать! – шепотом, но требовательно, даже, наверное, повелительно, приказал я.
И вдруг совершенно привычным движением встал в такую позу, как никогда ранее. Подпер правой рукой бок и высоко задрал нос. Нос… ужасный нос.
Ишь ты!
– Бах! – выстрел за окном напомнил, что пора бы и честь знать, уходить отсюда.
– Спаси мя Господи… – продолжал мужик.
Его надо было привести в разум – и я замахнулся, отвесил пощечину, прогремевшую, как в колокол ударили. Не рассчитал, и Кириллов завалился. Но взгляд его зато прояснился.
– Государь! Господи Иисусе! Живы! – зашептал он, и лицо его мгновенно исказилось. – Да как же… Ведь они… Я не пустил, государь! Не пустил, да меня… – Он попытался подняться, но пошатнулся и ухватился за ножку кресла.
Кровоподтёк на лице и вправду выглядел скверно. Похоже, старика приложили чем-то тяжёлым, причём весьма основательно.
– Тихо, – выдавил я, придерживая рукой горло. – Степан! Дверь… запри на ключ. И помоги подняться.
Кириллов вскочил с неожиданной для его возраста прытью, бросился к двери и задвинул засов.
– Бам! – тут же створка дверей распахнулась, ударив многострадального Степана прямо по лбу.
Вот же непруха ему. И «на память» золотишко окровавленное не прихватил, и по лбу дверьми отхватил.
Я напрягся, взял стул у двери, прислонился к стене, чтобы иметь возможность со спины оглоушить вошедших. Ну, они от меня ещё получат. Царя убили! Держать стул в двух руках, однако, мешала шпага. М-да… выбор оружия я сделал неочевидный. С огоньком. Нет привычки, чтобы у меня что-то болталось… на поясе.
С порога застенали.
– Не хотел… Я говорил им… Благодетель, ты жа мне и дом вернул, и простил, а я, скотина… – этот голос я узнал. – Я убёг от братца своего. Это всё он и сестрица Ольга – курва английская.
Этот олух тут же плюхнулся на четвереньки. Платон Зубов на карачках полз к тому месту, где я ещё недавно лежал.
А я приложил палец к губам, показывая Степану, чтобы молчал. Тут же передал мое «оружие» – стул. И рукой указал на двери. Понял ли? Тот кивнул мне в ответ. И я резко, что чуть не закружилась голова, посмотрел в коридор.
Он не был безлюдным. В углу, метрах в двадцати, прислонившись к стене, сидел и рыдал, хоть и почти беззвучно, еще один мужик. Ну, как мужик… нет, тут дело не в лосинах. Просто этот был в мундире, явно военном. А мужик в этом-то времени – для таких оскорбление.
Платон же, вяло переставляя колени, полз ровнёхонько к месту убийства. Я шел за этой неблагодарной тварью неслышно. Зубов дополз до места, где я лежал. И, словно пес, стал крутить головой, недоумевая. Я-то был уж не на полу, а у него за спиной. Он всё перебирал по полу руками, как был на четвереньках. Разворачивался то в одну сторону, то в другую. И я следом за ним.
Скоро мне это надоело, и я остановился, а Платошка продолжал как волчок крутиться. И… докрутился. Головой уткнулся в мои ноги. Стал, встретив препону, задирать кверху голову. Медленно, недоуменно закатывая глаза…
– Дай лапу, пес! – потребовал я.
– А?
– Руку н-на! – И мой кулак встретился с противной мордой.
Морда издала странный звук, испортила и без того порченый воздух и оплыла вместе со всем остальным подлым и трусливым телом.
– Дверь запереть! – приказал я.
Степан ведь до сих пор, хоть и кивал понятливо, этого не сделал.
– Ваше величество, может, нам Якова позвать? Сидит ить, убогий? Верный он, в том побожусь за яго, – предложил Кириллов.
– Давай! – быстро решил я.
Риск. Но без людей, в одиночку, я никак не справлюсь.
Скоро Яков стоял передо мной. Раненый, но по всему видно, что не царапина на плече – главная беда, и не налившийся под глазом синяк. Ранен человек был в душу. Голова опущена, ноги подкашиваются. Хорош телохранитель.
– Ты меня слышишь? – спросил я.
Реакции никакой.
– Ты меня слышишь? – повторил я уже громче и по-хозяйски взял Якова за подбородок, заставляя поднять голову. – Что ж вы все такие ранимые-то?
Слышал он прекрасно. Только вот понимал, похоже, не всё. Смотрел на меня, хлопал глазами, а по щекам текли слёзы. Здоровенный мужик, наверняка не одного неприятеля на своём веку порубивший, сейчас напоминал провинившегося мальчишку. Но мне нужен мужик! Как бы это ни звучало. Боец, что хоть немного, но увеличит шансы, случись прямая стычка…
Впрочем, чего я от него хотел? Всего-то убили его государя-надёжу на его же глазах. Самому досталось, может, и ребра поломали, вон как дышит тяжело. А так всё нормально же?
М-да.
– Живы… Ваше императорское величество… – наконец, выдавил Яков, осторожно касаясь моей руки. – Живы, батюшка! Господь сохранил!
– Живой, живой, – прошипел я, чувствуя, как вновь начинает саднить горло. – Только ненадолго, если ты сейчас же не возьмёшь себя в руки. Где оружие?
Вопрос подействовал лучше всяких пощёчин. Яков моргнул, выпрямился, машинально потянулся к поясу и тут же смущённо опустил руку. Сабли там не было.
– Так, батюшка, – словно вспомнил Степан. – Ваша-то шпага мальтийская… в шкафу.
– А ты хорошо знаешь, что у меня в шкафу. Табакерку забери тоже. Хотел же, видел я, видел. Но её пока сохранить нужно. Даст Бог, на суде сгодится, – сказал я. – Давай, быстрее!
Степан, поскуливая от полученного выговора, рванул к громоздкому, без всяких украшательств, шкафу.
– Вашенская шпага, мальтийская, – тут же сообщил мне Степан.
– Меняемся, – сказал я.
Шпага с темляком с мальтийским крестом, да еще и с блестяшками, может, и бриллиантами… Я, как сорока, некоторое время не мог глаз отвести от нее.
Чёрт, а какова работа!
– Дверь заперта? – резко оторвав взгляд от рукояти и гарды, как словно бы пластырь с раны сорвал, обратился я к Кириллову.
– Подпёр, государь. Да только ежели навалятся…
– Знаю, – перебил я. – Долго не удержим. Окна куда выходят?
– Во двор, ваше величество, – ответил старик, понизив голос. – Высоко. Не спуститься. Но вы про то сами знаете.
– Ты не перечь мне! Голову, разве не видишь, ударили бандиты, так что давай, всё рассказывай, будто бы я тут и не был… Значит, дверь. Или другой выход. Думай, Степан, думай! Ты здесь каждый закуток должен знать. И про «птичек», поди, знаешь. Дверь такая должна быть тут. Но не вижу ее.
Он принялся оглядываться, растерянно переводя взгляд с одной стены на другую.
И тут за моей спиной раздался стон. Платошка!
Я обернулся. Платон Александрович Зубов приходил в себя. Сначала зашевелился, потом приподнялся на локтях, потрогал разбитый нос и уставился на кровь, оставшуюся на пальцах. Лицо его сморщилось, он жалобно всхлипнул и только после этого поднял голову. Увидел меня.
Глаза Зубова стали поистине огромными.
– Ваше… – начал он, багровея.
Да его же сейчас удар хватит. Но ни Яков, ни Степан и не пошевелились, только на меня глазели, готовые подхватить повелительный жест. Сами – ни-ни! Дал бог соратничков безынициативных! Я мгновенно оказался рядом с Платоном.
– Молчи! – прошипел я, схватив его за ворот. – Ещё слово, и голову откручу. Понял?
Он закивал. Часто-часто, словно боялся, что можно не заметить согласия. И вправду пёс – побитый пёс, которому хозяин неожиданно позволил приблизиться. А ведь это сам Зубов…
Удивительно, насколько быстро этот человек сумел превратиться из одного из самых влиятельных вельмож империи в жалкое, дрожащее существо.
– Батюшка… Государь… Я ведь… – всё-таки зашептал он, захлёбываясь словами. – Не хотел я! Клянусь Богом! Я думал, отречение… Только отречение…
И вдруг схватил мою руку, принялся целовать пальцы. Мокрыми губами, торопливо, в две секунды вымазав мне всю руку своей слюной и кровью из разбитого носа. Меня передёрнуло. Я брезгливо вырвал руку и оттолкнул его так, что Зубов вновь повалился на паркет.
– Не трогай меня, падаль! – выдавил я. – И молись, чтобы я не передумал насчёт твоей головы.
Ух, какие интонации – это пока что снова не моё, но весьма кстати. Командирской жесткости мне в прошлой жизни порой и вправду не хватало. Сочувствовал всем, и лоботрясам, бывало, тоже.
В дверь тем временем постучали. Не робко, не осторожничая. Бах, бах! Кто-то несколько раз с силой ударил кулаком по деревянной створке, так что подпиравший её стул скрипнул и немного сдвинулся.
– Эй! Отворите! – послышался пьяный голос. – Кто там заперся? Отворяй, говорю! Мне с государем попрощаться нужно.
Я замер, прислушиваясь. За дверью топтался явно не один человек. Слышались шаги, невнятный разговор, кто-то хохотнул. От них пахло вином даже через дверь. Нажрались! А у меня, похоже, обоняние-то отличное.
Я посмотрел на Кириллова, приложил палец к губам и подозвал его ближе.
– Скажи им, что готовишь царя к погребению, – прошептал я Степану на ухо. – И чтобы не мешали. Пусть, мол, государь упокоится с миром. Еще… скажи, что сие распоряжение царя Александра.
Кириллов побледнел ещё сильнее. Губы его задрожали, но старик всё-таки приблизился к двери. На дальнейшее я смотрел с немалым удивлением. И тут же Яков проявил инициативу – приставил шпагу к горлу Зубова.
– К чему пришли! Не велено! – неожиданно твёрдо произнёс Степан. – Государя к погребению готовим. Не мешайте, господа. Дайте хоть славному нашему императору с миром упокоиться! Да и… кхе-кхм… велено мне амператором Аляксандром Павловичем сие. Не пущать! Пока его величество не придет.
За дверью на несколько мгновений стало тихо.
Я уже было подумал, что подействовало, но тут кто-то снова ударил в створку.
– Да мы от Александра и пришли! – говорил тот же пьяный голос. – Отворяй! Нам посмотреть надобно.
Вот сволочи! Посмотреть им надобно. Показал бы я им кой-чего могучее. Но императору негоже светить чреслами. Да ещё перед этими иродами. Они, гады, царя убили! Царя, божьего помазанника! И чувствуют себя в замке хозяевами, бесова чернь…
Ого. И чего это я таким монархистом-то стал?
– Скажи, что у тронного зала уже шампанское разливают и царское золото делят, – прошептал я Кириллову. – Только громче. И с обидой так, будто тебя обделили.
Старик посмотрел на меня с таким выражением, словно окончательно убедился, что государь сошёл с ума. Но послушался.
– Да ступайте вы к тронному залу! – сердито прокричал он. – Там уж шампанское разливают, золото царское делят, а вы здесь покойнику покоя не даёте!
За дверью послышалось какое-то движение.
– Золото? – переспросил второй голос, чуть более трезвый.
– А что, нам разве – и-ик! – ничего не достанется? – возмутился первый. – Зря ли по снегам шли?
Кто-то выругался. Затем раздались торопливые шаги, причём удалялись они настолько быстро, что я невольно усмехнулся. Надо же, даже цареубийц можно заставить забыть о престоле, если вовремя завести речь о том, чтобы поправить финансы.
В коридоре всё стихло. Но радоваться было рано.
– Долго это не продлится, – сказал я, отходя от двери. – Сейчас кто-нибудь вернётся. Или придёт тот, кому действительно нужно убедиться, что я мёртв. И тогда никаким золотом его не заманишь.
– Ваше величество, – негромко произнёс Яков, при этом уверенно держа шпагу на сонной артерии Зубова, – надобно к караульным пробиться. Есть верные люди. Не все же предатели!
– Где они, эти верные люди? – спросил я. – За дверью? Или внизу, пьют за мою смерть? Все враги!
Слово не воробей, снова вылетела эта царёва жалоба. Яков, однако, не поморщился, а стиснул зубы.
– Я бы пробился, государь.
– Верю. Только тебя одного убьют, а меня следом. Мне нужен не геройский труп, Яков. Мне нужен живой охранитель.
– Чего встал? Ищи дверь потаенную! Для птичек! – это я уже Степану.
Тот побежал, мелко перебирая ногами, по широкой дуге обходя кровавое пятно на паркете.
– Так вот же, батюшка! – сказал он.
За портьерой, возле узкого простенка. Дверь сливалась со стеной и почти не была видна, если только не знать, куда всматриваться.
Я бросился туда, едва не зацепившись ногой за перевёрнутое кресло. Отдёрнул тяжёлую ткань, ощупал стену. Деревянные панели, резьба, позолоченные накладки. Никаких тут не может быть секретов, спальня и спальня. Но пальцы сами нашли небольшое углубление возле декоративного завитка.
Надавил. Ничего. Почему? Ещё раз, сильнее. Указал жестом, чтобы то же самое попробовали сделать Яков, потом Степан. Ничего… Тот, что внутри, тревожился и будто бы пытался мне что-то передать. Куда там!
Оглядываясь, я посмотрел на ползающего возле моих ног Платошку. Может, использовать его как таран? Пробить окно к спасенью головою сукиного пса? Нет, он же как вязкая и вонючая субстанция сейчас. Только расплывется по дверному полотну. Еще и воняет.
Проклятье!
Подумав, я выхватил у Якова шпагу. Свою, в блестяшках, было жалко.
– Так. Держите портьеру, – приказал я. – И смотрите, чтобы никто не вошёл.
Острие клинка вошло в узкую щель между панелями. Я осторожно надавил, стараясь не сломать шпагу. Дерево скрипнуло, но не поддалось. Пришлось переместить клинок немного ниже, туда, где должен был находиться запор.
Я снова напрягся, надавил. Давай! В голове снова вспыхнула боль. На мгновение потемнело в глазах, я едва не выронил оружие. Горло обожгло, словно кто-то вновь затянул на нём шарф. Пришлось прислониться плечом к стене и переждать приступ.
Только не сейчас! Опять не вовремя. Эти приступы… вот уж не это наследство хотел бы я сюда приволочь из прошлой жизни.
– Государь…
Не хватало ещё потерять сознание в тот самый момент, когда появился шанс выбраться.
– Государь, дозвольте мне, – предложил, выжидая момент, когда я способен буду его слышать, Яков.
– Нет. Ты дверь сторожи.
Покрепче обхватив дрожащими пальцами холодную рукоять, я вновь просунул шпагу в щель. Теперь удалось нащупать что-то металлическое. Надавил, повернул клинок, почувствовал сопротивление. Ещё немного…
Щёлк! Панель едва заметно сдвинулась.
– Есть! – прошептал я.
Путь на свободу, а может, и в новую западню, был открыт.




























