Текст книги "Наставникъ 1 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

И это выглядело довольно интересно, если пошевелить мозгами.

Было бы вполне к месту, если бы Ярославль был хотя бы раза в два крупнее, чем сейчас. Но я не видел ни высоких зданий, ни плотной застройки. И даже отсюда, со Стрелки, где находилось здание лицея и гимназии, была уже видна граница города.

Пусть я по привычке его сравниваю с городами оставленного мной будущего, урбанизированного общества. Однако в теперешнем Ярославле насчиталось бы разве что тысяч тридцать жителей. Ладно, сочтём сюда и деревни поблизости, но… И откуда я это знаю?

И все равно, на такой город по нынешним реалиям два учебных заведения – это много. Получается как в той поговорке: то густо, то пусто. В других городах и захудалых-то гимназий нет.

Я бодро прошёл вдоль забора несколько десятков шагов. Самочувствие удивительным образом было в норме. Нет, не так – оно было таким, что хотелось парить в облаках. Наверное, это и вправду норма, но разве что для этого тела, которое я занял.

Пожилых людей ведь постоянно сопровождают болезни. Они могут забыть многое, но точно помнят, где лежит тонометр и термометр. И вот тут – бам… И ничего не болит. И вот когда я это осознал, понял, что теперь полностью здоров, огромной волной накрыла эйфория. Ноги, между тем, словно бы сами вели к директору.

Я остановился на крылечке. Несколько раз вдохнул-выдохнул. Идти на серьёзный разговор, когда переполняют эмоции, нельзя. А ещё я покамест пытался покопаться в отпечатках памяти реципиента и вспомнить, как же зовут директора Ярославской гимназии.

Устроюсь на работу. Не то нынче время, чтобы от дипломированного специалиста, готового работать в образовании отказывались. Если элитные учебные заведения, такие как Демидовский лицей, еще решат кадровые вопросы, то вот иные… Так что я был полон оптимизма. Ну не рыдать же, не опускать же руки!

Что ж, покажем ещё этому городу, а то и всей России, что в будущем педагогика зашла далеко вперёд. И не только педагогика. Вызов брошен – и я его принимаю!

«Покровский» – эта фамилия продолжала крутиться в голове.

Ну, так Демидовский лицей возглавляет Покровский.

Пройдя мимо дворника, что опёрся на черенок метлы и, казалось, в подобном положении спал, я смёл сомнения и последовал к кабинету директора гимназии.

И зачем множить количество учебных заведений, когда они находятся в одном и том же здании, когда в них обучается в общей сложности не более ста двадцати человек, а ещё…

– Так вот же! – я чуть не хлопнул себя ладонью по лбу.

На двери директора Ярославской мужской гимназии была написана фамилия Покровский. Однако имя значилось другое.

– Я к Никифору Фёдоровичу, – сказал я.

И отчество у них совпадает, и фамилии. Нетрудно догадаться, что это братья. Тем более, что им имена-то эдакие – в одном стиле, что Герасим, что Никифор.

Остановился. Посмотрел на человека, возможно, секретаря, сидящего у двери директора. Будто бы отмахиваясь от назойливой мухи, молодой человек, не отрывавшийся ни на миг от какой-то книжки, махнул в сторону двери.

– Его высокоблагородие вас не ждет, – сказал молодой человек.

– Меня никто не ждет, но так получается, что я сам прихожу, – сказал я.

Глава 4

10 сентября 1810 года

Приемная. Тут люди не работают. Нет, я не намекаю на то, что тут работают нелюди. Я говорю о том, что складывается впечатление, что никто не работает.

Есть такие учреждения, куда приходишь, а там пахнет чесноком, кофе. Чеснок не потому, что вампиров боятся, или от посетителей защищаются устойчивым запахом, отгоняющих всех. Котлетки такие. Их много, ибо десять приемов пищи на рабочем месте нужно же что-то жевать. Скука же, когда не работаешь! И ходют тут всякие мешают не работать!

В приемной не было бумаг, чернильницы, каких-то папок с документами, печатей. Ни-че-го, что могло бы говорить о работе. Ну кроме одного персонажа.

Молодой, даже в сравнении со мной, а мне двадцать пять, вряд ли больше, хотя возраст, что странно, я свой и не вспомнил. Волосы у него тоже были зализаны чем-то вроде жира, но напополам, с пробором посередине головы.

– Non, je vous l'ai dit [фр. Нельзя, я уже сказал вам] – небрежно бросил прилизанный.

Сказал и даже головы не поднял.

Ну, хоть читает! А не наркоман какой. Впрочем, наверное, в этом времени чтение не следует принимать за исключительный показатель рвения к наукам. Телевизора нет, музыки нет, да и в литературе скудненько пока. Ну а за неимением других развлечений выбирают доступные.

– Да что же вы все на французском говорите? Русские же люди! А Наполеон уже собирает армию вторжения! – сказал я, на что секретарь, наконец, поднял взгляд и уставился на меня. – Меня директор ожидает!

– Нет, нельзя!

Но было уже поздно останавливать. Я вошёл в кабинет Никифора Покровского. Тут же захлопнул за собой дверь, чтобы прилизанная голова не пересекла порог.

Огляделся и понял две вещи: во-первых, они с братом очень похожи – это я про внешность. Во-вторых, они с братом абсолютно не похожи – это я про отношение к делу.

Вычислил, кто из братьев старший, а кто младший. Видел, какой хаос, беспорядок, был на столе у младшего из братьев. В то время, как у Герасима Покровского на столе был исключительный порядок. Ни пылинки, ни единой бумажки там не лежало не на своём месте.

А тут… Будто погром.

– Вам не звонили обо мне? – начал говорить я, не сразу осознал, что нахожусь совершенно в другом времени.

Какие звонки? Вот есть у нас некоторые привычки, которые просто так не выковыряешь.

– Слышал я, что вы вчера вновь в трактире и не только… А звонить о вас должны уже колокола. Ну что вы, господин Дьячков, стоите? Присаживайтесь, – сказал директор гимназии.

Был он растрепанный, хотя и в добротном костюме, с платком вместо галстука и с усталым видом. Пожалеть его? Нет. Да и начало разговора мне не понравилось. Однако чувствовалась какая-то червоточинка во всём этом: в усталом, но хитром взгляде, в пренебрежении к своему внешнему виду в моём же присутствии.

Я подошел к стулу, стоявшему рядом со столом директора. Мой любопытный взгляд скользнул по бумагам, что были разбросаны по столу. Директор же в эту секунду собирал писчие принадлежности и вытирал пятно чернил, кляксою расползшееся на краю стола.

«К вам едет ревизор,» – подумал я, каким-то чутьем вычленив весьма интересную бумагу.

«Милостивый государь, спешу вам сообщить, что в Ярославль направляется член Главного правления училищ и попечитель Павел Иванович Голенищев-Кутузов… а также исправить недочеты… обеспечить… способствовать…» – быстро, как только смог, читал я по диагонали.

Понятно было – сюда едут с проверкой. И сколько бы ни артачился этот директор, здесь, в отличие от его вотчины брата, Герасима Федоровича, был недокомплект преподавателей. Так что послушаю-ка я, как именно мне скажут «да».

– Я прибыл устраиваться к вам на работу, – сказал я, пока не обостряя разговор.

Ведь можно оказаться на улице, если еще и в гимназии не дадут место. А у меня в карманах не рубль серебряный не какие-то мелкие монеты. У меня ничего. Хорошо, что хоть не дырка, а то и ниток с иголкой нет, чтобы зашить. А я человек советский, я перемены не очень… Мне стабильность нужна. Мне, чтобы быть полезным стране… Вот что важно. Быть сытым, но и нужным.

– Знаю, знаю! Мой брат отказал вам в службе. И никто вам не поможет. Ради вас ссориться с Николаем Михайловичем Карамзиным не станут. А то, что вы поцеловали Екатерину Андреевну Карамзину… Да прилюдно… Да и что вытворяли тут, в Ярославле…

А вот тут искра пробежала в глазах директора. Э! Да он мне завидует! Но фасон держит.

– Никифор Фёдорович, но я пришёл не совсем для того, чтобы вы мне перемывали кости, – сказал я. – Вам нужны учителя, а мне же нужна работа. Слово могу дать, что выходок с хмельным не будет. Я более и пить буду умеренно.

– Перемывал кости… Что бы это ни значило, суть в том, что пришли вы сюда ради устройства на работу. Это да. Нужны ли мне учителя? Да. Но заявку я уже отправил, и сразу в Московский университет. Пришлют…

О Москве, конечно, он говорил голосом особым. С надеждой, что получится, ну и с тревогой одновременно. Не каждый выпускник отправиться в Ярославль в гимназию, тем более когда есть более прибыльные и престижные места. Вот, к примеру, Одесский лицей, вроде бы как в Харькове университет открывать собираются, или открыт.

– Когда-то будет? Но если в преддверии проверки вы не хотите принять учителя, который закрыл бы вам многие позиции… Воля ваша. Я не пропаду, будьте уверены, – я посмотрел прямо в глаза директора.

Видел я в его взгляде сомнения. И уже стал уходить, но нарочно делал это медленно, предоставляя возможность Покровскому передумать.

– Да не торопитесь! Я вам дам работу, – выкрикнул Никифор Федорович. – Младший учитель вполне подойдёт. Оклад – тридцать рублей.

Директор гимназии говорил весело и задорно, так, словно только что меня буквально осчастливил. Но это можно было бы счесть и за оскорбление. Младший учитель? Да им мог стать даже тот, кто хоть немного знает иностранный, прежде всего, французский, язык.

Но… если льва выпустить на волю, считая, что он безопасный, когда ему спилили когти и сточили зубы… И когти и зубы отрастут со временем. А вот лев уже вряд ли будет столь беспечным, чтобы позволить вновь загнать себя в клетку.

– Недостаточно. Но я всё же помогу вам закрыть позиции перед приездом господина Голенищева-Кутузова, – сказал я, как будто снизошел, выручил директора.

Но тридцать рублей! Мало, крайне мало. Поработаю, чтобы освоиться во времени и социализироваться. А после, и уже скоро, нужно иное место искать. Думать о смене рода деятельности крайне сложно. Почти всю жизнь я – педагог и мало представляю себя в ином ремесле. Ну или тут осваиваться так, чтобы все у меня было хорошо.

– У меня сложилось мнение, что вы не слишком теперь довольны, – проявил догадливость Покровский-младший.

– Отчего же? Бодр и весел. Полон сил, готов приступить к обязанностям, – отшутился я.

Тут же посмотрел прямо в глаза Никифору Фёдоровичу и решил расставить все точки над «i».

– Вы прекрасно знаете, что я могу занимать куда как лучшее положение. Но это всё ваши и вашего брата страхи… – сказал я.

Покровский встал, прошёлся взглядом по своему столу и с удовлетворением кивнул. Словно бы сущий хаос, творящийся на его рабочем месте – есть безупречная система, где ничего не валяется, а исключительно на своих местах. Поднял глаза на меня. Выглядел решительным, словно бы собирался рассказать страшную тайну.

– Если хотите начистоту, то да – вы правы. И тут, конечно, выбирать вам, – спокойно отвечал Никифоров Иванович. – Страхи… Ваша репутация ложится пятном и на гимназию.

Я усмехнулся, но не нарочито, не зло. Просто весело.

– Так и есть – мне выбирать. И я выбрал. Что же, буду готовиться к переезду в пансион-гимназию, – сказал я и уже вознамерился уходить.

– А я разве сказал вам, что готов определить вас в пансион сегодня же? – недоуменно спросил директор.

– Ну как же, конечно! – сказал я и поспешил на выход.

– Экий нахал! – услышал я, когда уже закрывал за собой дверь. – Приедет кто другой, выгоню этого.

Однако это не была хула в мой адрес – даже с восхищением или как минимум с юмором были сказаны эти слова директором. И все же он томится на своем месте, а в душе хулиган. Думаю такому если влить стакан водки, можно вызвать демона Вельзевула. Тот самый омут с чертями внутри.

– Или не приедет никто, или не выгоните, – сказал я себе под нос, но вряд ли меня слышал директор.

И в я верил, что мне бы только зацепиться. Непременно нужно стать единицей заметной и незаменимой, и чтобы меня звали повсюду, хоть преподавать в университет, хоть и самого царевича воспитывать… А, нет же сына у императора! Ну, тогда братьев Александра I. А уже я буду выбирать, к кому идти, а кого посылать к чёрту. Мечты? Ну так… почему бы и не мечтать!

Прилизанный вновь меня не замечал. Хоть бы интерес какой проявил.

– А вы, милостивый государь, может быть, глаза свои оторвёте от книги? Разве же не вам надлежит выписать мне необходимые бумаги? – сказал я, нависая над столом и вглядываясь в то чтиво, которым увлёкся секретарь.

Зализанный, а при ближайшем «обнюхе», так и вонючий – гусиный жир не одеколон, точно. Этот тип читал «Приключения барона Мюнхаузена». Такое себе чтиво. Для ребенка книга – пожалуй, и неплохо. Как бы такому юноше стоило почитать что-то более полезное.

– Господин директор прикажет – так сделаю документы, – противным, свистящим голосом сказал секретарь, вынужденный реагировать на меня.

– Так ступайте к нему в кабинет и узнайте всё, что необходимо. Ибо я переезжаю в пансион, – сказал я и уже направился прочь, но повернулся и добавил: – Если по вашей милости я сегодня не стану ночевать в пансионе гимназии, то ничего хорошего для вас не будет. Работайте, сударь!

А потом меня одарили таким взглядом… Будто бы этот человек только что совершал великое дело, спасал человечество, а я его вдруг отвлёк.

Ну да на подобных персонажей обращать пристальное внимание не стоит. Хотя указывать им иногда и нужно, чтобы вовсе не борзели. В покинутом мной будущем я на них тоже насмотрелся. Соискатель мягкого стула и укромного уголка, чтобы никто его не видел, никто его не слышал, но при этом обязательно шло рабочее время и капала зарплата. По армейскому принципу живут: «Солдат спит – служба идет».

Я вышел из кабинета директора. Настроение было… да хорошее такое настроение. Даже и весёлое. Грустить – проблемы плодить! А их у меня, судя по всему, и без того воз и маленькая тележка. А я не вол, чтобы такие тяжести за собой возить. Вот переселюсь и буду начинать строить свои планы по завоеванию мира… Шутка. Пока задача – не сгинуть и не усугубить свое положение.

У крыльца же стоял мой знакомый – и вот он как раз был невесёл, как-то горбился да отворачивался. А до того мужик мне показался даже нагловатым, учитывая нынешнее сословное общество.

– Что стряслось, Митрич? – спросил я у отставного, который будил меня и показался вполне адекватным человеком.

Он не ответил. Я взял мужика за подбородок и повернул лицом к себе. Ох ты! Фонарь под глазом был таким, что мог бы половину Ярославля осветить в темное время суток.

– И откуда ж сие украшение? – спросил я, усмехнувшись. – Как успел-то? Или ученики отоварили?

На самом деле не так чтобы меня и интересовало, кто это наградил синяком мужика. Но ведь он же явно меня тут поджидал.

– Пришли до вас, господин Дьячков. И я им говорю, что вы человек благородный, что не можно вот так врываться в опочивальню, – мужик не рыдал, но явно был оскорблен и обижен. – А они мне… А я… А они…

– Ударили тебя и послали за мной? – спросил я.

– Не, то я сам решил предупредить. Не можно вам в дом. Троя их, да во дворе еще есть… По вашу душу кредиторы то, – участливо сказал мужик.

Я постоял, подумал. Посмотрел на затекший глаз человека, пострадавшего за меня. Вот гадство! Я всегда жил одиноко, решал свои вопросы сам и отвечал за себя. И не перевариваю несправедливость. Что это за люди такие наглые? Еще в вещах моих копаются. Беспредел! Милиция… полиция? А есть ли она в этом времени? Нет. Себя не покажешь, никто и не посмотрит.

Они обидели единственного человека в этом времени, который отнесся ко мне, может и с выгодой для себя, но участливо. Он мои миазмы выливал! А еще… В своих вещах я никому и никогда не позволял возиться. Вот… и в прошлой жизни за то, что китель мой трогали бандитов наказал.

И вообще… Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Да? Странно, что я вспомнил именно эту поговорку, в моей-то ситуации.

– Никому не не говори, что с тобой произошло, – сказал я мужику.

– Так это… Вашбродь… Здоровье бы поправить, – пострадалец заискивающе посмотрел на меня.

– Я нынче долги отдаю, братец. Когда будет чем расплатиться, я не забуду, – сказал я и похлопал по плечу разочарованного мужика.

Ну не было у меня что ему дать. Последний рубль бы отдал. Но в карманах пока что ветер гуляет.

Я решительно направился в тот дом, где недавно очнулся.

У входа в это с виду разваливающееся строение я увидел транспорт, который, скорее всего, как раз используют те, кто ворвался ко мне. Бричка, или как это называлось. Открытая карета. Почему-то даже обрадовался, что эти типусы не успели покинуть мое жилье.

Остановился перед входом и еще раз осмотрелся. Прислушался к ощущениям.

– Пришли – поговорим. Или не поговорим, – сказал я. – Может хватит уже пинать меня!

Пора. Решительно ускоряюсь и быстро открываю дверь.

– Господин хороший… – сиплым голосом сказал стоящий посреди моей комнаты мужик.

Он был словно бы списан из дешёвого боевика, которые в последнее время захлестнули бывший Советский Союз. Антигерой всегда должен быть уродлив, а ещё лучше – чтобы сиплый или с хрипотцой в голосе. Прямо как некоторые персонажи из фильма «Место встречи изменить нельзя». Горбатый! Я сказал, Горбатый!

– Что смотришь, господин хороший? Не признал? Садись, думать буду, как с тобой поступить, как науку тебе, гниде, преподать, – выдавал Сиплый словно бы заготовленную и отрепетированную речь.

– Господин-то я хороший, в этом ты прав. Но нехорошо врываться в моё жилище, – сказал я, не вертя головой, а лишь одними глазами оценивая обстановку. – А еще людей добрых бить нехорошо. Положи пиджак!

Один из бандитов расматваривал мой второй комплект одежды.

– Положь, покамест, – вальяжно, показывая себя хозяином положения, сказал Сиплый и махнул рукой.

Трое. Сиплый, по всей видимости, у них за главного. Ещё два братка стоят по углам комнаты. Один, так и на подростка больше похож. Увидел ещё, что мой шкаф открыт и на кровати валяются вещи, пиджак, ну или сюртук, туда же отправился.

– Что же, гуляли вчера, шампанское пили, а по долгам платить не желаете? – говорил сиплый мужик.

Тот самый сиплый, с прядью седых волос на чёлке, выступающей из картуза, с обрюзгшим лицом и усталыми глазами, какими смотрит на любого гостя бассет. Словно бы прося милостыню. И шрам… такой типичный, на щеке, как словно бы перестарались гримеры для фильма, чтобы создать наиболее отталкивающий уродством образ.

Злость нахлынула, чуть было не поглотив меня полностью. И я не предпринимал усилий, чтобы избавиться от нее. Оставлял лишь немного сознания для того, чтобы не превратиться в Зверя. Пусть злость будет топливом.

А ее у меня нынче предостаточно.

Что вообще такое? Кто меня спрашивал, перемещая сюда? Почему в поставили в положение, что я думаю о куске хлеба? О том, где буду ночевать? Отчего не купаюсь в деньгах и не размышляю, как употребить богатство и власть на пользу Отечеству? Как я могу из такого положения помочь России?

– Э… Дьячков… ты это… – видно, что Сиплый прочел в моих глазах злость и решимость.

Глава 5

10 сентября 1810 года

Ярославль

Решительно шагаю вперёд. Они пришли ломать меня? Но как позволяешь с собой поступать, так и будет всегда. Да и противника лучше сразу ошеломить.

Как меня учили на улице, а в мою молодость улица и была главным наставником при формировании мужского характера, – если драки не избежать, то нужно бить первым. Этой драки можно избегнуть, только унижаясь. То есть – нельзя!

– Бам! – бью их главаря хуком справа в челюсть, отправляя его в нокаут.

Отмечаю, что силушки в руках у меня хватает. Хотя удар плохо поставлен, и костяшки пальцев изрядно побаливают. Реакция немного, но запаздывает за мыслью. Может, потому, что мышцы и сухожилия не приспособлены для боя?

– Ты чего⁈ – взревел ещё один из бандитов, надвигаясь на меня, словно тот медведь.

Росточком этот был невысокого, даже, судя по всему, поменьше моего. Но плечами Господь одарил гнома, да и бородой тоже. Вот! Господа Бога поминаю. Словно я и не я вовсе. Не верил же…

Хватаю единственный шатающийся стул в этой комнате. Успеваю даже посмотреть на предмет мебели с жалостью, прощаясь, словно бы со старым другом.

– Хрясь! – разламываю стул о голову и плечи мужика.

И пока он пытается осознать, что произошло, бью между ног. Обычно я так не делаю – всё-таки не совсем честно. Но разве честно врываться в мою комнату и лазить по моим вещам? Да о какой честности может идти речь, когда против меня трое?

– А я что? А я ничего! Вы, барин, так и не серчайте шибко, я ж ничего, – третий, видя это, быстренько дал заднюю.

Или нет? В небольшое оконце комнаты прорвался лучик света, и словно бы какие-то высшие силы направили его, будто свет от фонарика, в нужное место. Я заметил, как в левой руке у бандита блеснуло лезвие ножа.

И я не стушевался. Тут же подхватил две отломанные ножки стула. Успел поймать себя на мысли, что сейчас себя веду как в том самом боевике. Видел, как какой-то китаец… Как его? Ведро, таз… Чан!

– Бум-бум! – глухо звучали удары деревянных ножек бывшего стула о голову бандита.

Как в этом… Точно! В «Доспехах Бога» с Джеки Чаном. Вот оно как! И меня эта зараза американская не минула стороной. Стыдно…

Звук от ударов был глухой, словно бил я по черепушке, внутри которой пустота. А почему словно? По всему видно, что это лицо пусть и обезображено, но уж точно не интеллектом.

Зашевелился Сиплый, начал приподниматься и второй бандит, гном. Так что мне приходилось некоторое время ходить по кругу и раздавать всем детишкам подарки. Учитывая, что я отнюдь не добрый Дед Мороз, да и дети попались непослушные, – подарки были в виде концентрированных ударов в голову, по печени, по ногам. Сиплому пришлось даже пробить в солнечное сплетение, чтобы угомонить главаря.

Вот такие Деды Морозы нужны для взрослых. Плохо себя вел? Стащил с завода проволоку? Получи выбитый зуб на Новый год! За неприятности соседям – второй зуб в подарок! И после Нового года у Деда Мороза полный мешок зубов. Получается – после праздника наступала бы Декада Стоматологов.

Мои руки точно не были приспособлены для того, чтобы ими бить людей, – это если сделать большую погрешность и принимать явных бандитов за представителей рода человеческого.

И прежде чем ударить, я понимал, какие последствия могут быть от этого удара. Моё боксёрское прошлое, служба в армии, тренировки почти до сорока лет в прошлой жизни, давали о себе знать, но то в голове – в представлениях, в реакции. Однако и сила какая-то была. Уже неплохо.

Я осмотрел комнату. Сиплого привязал полотенцем к кровати. Третий, тот, что с ножом, лежал в отключке чуть поодаль. Гному я привязал руки к ногам, и он выглядел нелепо. Можно было бы и посмеяться, но я настроен решительно.

– А теперь мы поговорим о том, что врываться в чужой дом нельзя, – стал говорить я.

– Ты, барчук, не уразумел, что я пришел послание от господина Самойлова передать? – недоумевал Сиплый. – Что ж помыслит господин Самойлов, когда вот так…

– А мне, глубоко НЕ уважаемый гражданин… э… бандит, плевать с высокой колокольни, что обо мне подумает господин Самойлов. Если ко мне в дом приходят и роются моих вещах. Если людей бьют, что со мной… То мне лишь остаётся бить таких. Да и моли ещё Бога, что я не поубивал вас, – сказал я, начиная гадать, что еще со мной не так.

Мне было мало проблем? Еще и кредиторы-бандиты?

Показалось, что вся система и защиты, и нападения моих противников сломалась ещё на той фразе, что мне вообще-то плевать за Самойлова. По всей видимости, плевать на этого пахана, или как там сейчас называют главарей банд, – не то, чем принято в городе заниматься.

Я ни с кем не хочу ссориться. Предпочитаю договариваться. Но тут такая ситуация, что поступить иначе я не мог. А еще… Так легко вдруг стало. Столько эмоций выплеснул! Вовремя мне эти бандиты подвернулись! Но, наверное, они не поймут, если после всего я им «спасибо» говорить стану.

Как это выглядело бы? Бам! Ударил бы в ухо. И тут же: «Я вам премного благодарен». Бам! И ломаю нос. «Спасибо большое!»

– А теперь вы уходите… Нет, рубль оставляете тому мужику, которого вы ударили ни за что ни про что. И если нужно со мной поговорить Самойлову, или кому еще, то могу принять приглашение на разговор, – сказал я, развязывая бандитов. – Свободны! В следующий раз не остановлюсь, так что вы можете уже и не встать. Так и знайте. Могу убить.

– Жди других гостей, ментор, – всё же не унимался Сиплый.

Но сказал он это, уже когда открыл входную дверь. И выглядело, словно бы, побитый и униженный, он захотел тявкнуть и сбежать. Мол, «сам козел» – и наутек, копытами звеня по мостовой. Ха! Ментором меня обозвал! Хотя мне и послышалось, что ментом. А ментор – это же и есть наставник, учитель, эмпат, который стремится помочь ученикам. Ну пусть я ментор.

– Детский сад, ясельная группа, – сказал я, провожая взглядом спину последнего бандита.

Хотя это всё, конечно, отнюдь не шутки. Ситуация непростая. И кто такой еще этот Самойлов? Хотелось бы больше думать о том, как сложится первый рабочий день, а не о проблемах с кем-то вне гимназии. Но от имени Самойлова я непроизвольно начинаю волноваться. Не понятно… Это слепок чужого сознания, который во мне откликается?

Бандиты ушли. Некоторое время я ждал, что сейчас, получив подкрепление со стороны тех двоих, что остались у экипажа, они вновь рванут в атаку. Но… прошло пять минут, никого не было. Я вышел на крыльцо и увидел уезжающую открытую карету.

– Помчались папочке жаловаться на мальчика-хулигана, – сказал я сам себе, усмехаясь.

Вот только усмешка вышла невеселой. Нет причин для радости. Сейчас я победитель. Но кого я побил и выгнал? Таких людей, что могут ждать в любой подворотне с ножом. И получится ли мне тогда отбиться? Проблему решать нужно, однозначно. Как? Этот способ ещё надо поискать, но он найдётся.

Как учит нас Камасутра, безвыходных положений не бывает. Правда в той же книге могут быть такие положения… Но выход же есть!

– Барин, живы вы там? – не раньше, чем через минут пятнадцать после того, как бандиты ушли, в комнату вошёл Митрич.

Удостоверился, значит, что точно уехали бандиты и след их простыл. Впрочем, я не виню его. Хотя мне не совсем понятно, как это он мог служить в армии, явно же трусоват. Или тут что-то другое?

– А ты, как я посмотрю, спешил мне на помощь, – беззлобно усмехнулся я.

Хотя внутри всё-таки мелко тикала, вращаясь, мысль: ведь я за него вступился – или всё же это он из-за меня пострадал?

– Чего стоишь, Митрич? Коли пришёл, так помогай мне собираться, переезжаю я. В пансион гимназии, там нынче жить стану, – сказал я, складывая на постель раскиданные вещи.

Ой, умора. Так бы и посмеялся в голос, но ведь примут за сумасшедшего. Вот оно, моё драгоценное имущество! Гардероб: тот костюм, который нынче на мне, к слову, сейчас с порванным рукавом; и, как у Тома Сойера, явно малый мне, тот другой – только на вид ещё хуже. Сколько ни смотрел, не нашёл ничего из зимней одежды, да и осеннего толком нет. Обувь представлена одними башмаками. Правда, на вид неплохими.

Это почти что все. Если не считать одной кожаной сумки, платков, исподнего в двух комплектах. Денег и вовсе не было. Как жить? И вновь я внутренне смеялся гомерически, а внешне только улыбнулся.

– Накидка? Или это плащ осенний? – тихо произнёс я, на вытянутых руках рассматривая плащ-накидку.

Очень странно, что меня в петербургском салоне привечали. Ведь, если разобраться, даже мне – человеку, далеко не искушённому в нарядах, – было бы стыдно появляться в высшем обществе в тех обносках, что у меня есть.

Если только… Возможно ведь, что приглашали меня для развлечения. Не то чтоб тот, кто это тело ранее занимал, чем-то особенным в силу талантов общество развлекал. Просто люди высшего света насмехались и издевались над этим человеком. Высший свет – это отнюдь не синоним гуманизма, просвещения, образованности. Порой, так и антоним, как свет и ночь, где всякая ночь честнее света.

– Значит, вашбродь, до пансионов изволите идти? – словно желая поддержать разговор, спросил очевидное Митрич. – То правильно. Там и обеды есть…

– Ты мне лучше скажи, что это за человек такой – Самойлов? – спросил я, заканчивая нехитрые сборы.

Мужик явно испугался даже одного упоминания фамилии.

– Вашбродь, так ить… страшный это человек. Не связывались бы вы с ним, – через некоторое время произнёс Митрич. – Мне, сиволапому, давать вам советы не с руки… Дак ведь вы сами спрашиваете.

– Ты мне только скажи, где его найти, – требовательно сказал я.

Что-то пытаюсь я вспомнить про Самойлова, но словно бы какой-то барьер в памяти. Может, таким образом знание моего реципиента защищается? Уж так боится этого Самойлова…

А по мне – пусть даже он и главарь банды, но не бессмертный же. И решить с этим деятелем вопросы необходимо. Ходить по городу и оглядываться, видеть в каждом того, кто может нож в спину всадить, – так себе положение. В Камасутре оно было бы в разделе для извращенцев. Если в этой книге такой раздел имеется. Чего не читал, того читать и не намерен.

Вскоре я со своими немудрёными пожитками уже шел в гимназию. Большую часть вещей нёс Митрич – наверное, он всё ещё думает, что я ему за помощь заплачу. Однако я и рад был бы, но казна моя пуста до донышка. Некрасиво это как-то…

– Тебе рубль бандиты дали? – спросил я по дороге.

– Дали барин, вот… аккурат же и на излечение пойдет. Постродал жа я, – сказал пройдоха.

Та халупа, где я, ну или мой реципиент, жил была рядом с Екатерининским домом. Так что и до Демидовского лицея и до гимназии буквально рукой подать, чуть больше полукилометра. И дорога не заняла много времени.

У большого здания только с парадной стороны было два крыльца. И как же они разительно отличались. Кто и не прочитал бы вывеску, где лицей, а где гимназия, определил бы по отвалившейся штукатурке. Не сложно догадаться. Обшарпанное – гимназия.

Подошёл к двери, протянул руку, чтобы взяться за ручку и открыть её…

– Бам! – дверь резко распахнулась и ударила меня в подставленный локоть.

Могло бы прилететь и в нос.

– А-а-а! – с криком выбежали двое мальчишек, следом за ними ещё пятеро.

– А ну стой, сучье вы отродье! – услышал я.

Сделал два резких шага и схватил за шиворот крикуна-матерщинника. Это был подросток, явно тоже ученик. И самый здоровый из действующих лиц такого привычного для меня из прошлой жизни спектакля. Значит, гнобят сильные слабых. Одно и то же через года!

– Как вы смеете так выражаться? – сказал я. – Немедленно прекратите! А еще извинитесь.

Парень лет четырнадцати развернулся ко мне и окинул злым взглядом. Никаким пиететом перед старшими тут и не пахло.

– А ты… Вы что делаете? Как смеете? – далеко не детским голосом взревел подросток. – Вы прикоснулись ко мне. Посмели одернуть. Да вы!

В своей педагогической практике я встречал всякое. Бывало и такое, что старшеклассники пробовали угрожать физической расправой мне, но ровно до того момента, как я намеренно распространил по школе слухи, что когда-то участвовал в чемпионате Советского Союза по боксу и даже дрался в полуфинале. И если бы не тогдашний сильнейший ушиб ноги, то наверняка имел бы шансы и победить.