Текст книги "Наставникъ 1 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16

14 сентября 1810 года, Ярославль.

Строгий взгляд. Изучающий. Темно-русая борода, стелящаяся на грудь. Не густая, может, даже редкая, наверное, долго пришлось такую растить. Он смотрел на меня, как на врага народа, и было видно, как настроился спорить. А вот я устал от споров.

– Отчего же вы ни на заутреннюю, ни на вечернюю не приходите? – спросил человек в рясе.

А я почему-то воспринимал его как человека в форме КГБ, что ли. И взгляд такой же обличающий, будто бы я Родину злостным американцам продал.

– Батюшка, так всё в заботах. Вот зайду в класс да помолюсь на образ, и спрошу у Господа благословения на урок. Разве не ведаете вы, что меня и вовсе в полицейскую управу забирали… – говорил я, прекрасно понимая, что слова звучали как оправдание.

А в таком случае уже я несколько терял свои позиции.

Предполагал ли я, что могут быть проблемы с церковью из-за того, какие первые уроки дал детям? Что ж, от себя не скроешь, такая мысль была. Но что же мне, привирать, чего-то не рассказывать, скрывать от своих учеников? Да я и так многое умолчал. Не говорил, например, что человек произошел от обезьяны…

Ведь это получится, что не бог его таким сотворил. Не приведи Господь.

Можно было бы что-то еще не рассказать, но куда ни кинься в древней истории – везде нарвёшься на церковь. Даже если бы я рассказывал историю монгольского нашествия, то разве можно было умолчать о том, что они хоть и приняли христианство, но почитали ещё и древнеславянских богов? Лгать ученикам? Лгать самому себе? От этого и дремучесть. А я не вижу причин считать менее героическими наших предков только потому, что они верили в Перуна. Да они с этим именем щит на врата Царьграда прибивали!

– Так что, батюшка, приду я при первой возможности, чтобы не серчали на меня, – сказал я.

Священник, мужчина не старше тридцати пяти, но с мудрыми глазами, с приглаженной и обихоженной бородой, смотрел на меня внимательно. Вот ведь, далась мне его борода!

И по его взгляду я догадался, а потом ещё и память реципиента подсказала, что прежний я много раз встречался с этим священником. И вёл себя, конечно, иначе. В какой-то момент я даже подумал сыграть роль и кинуться целовать руки священнику, прося у него прощения, но не стал этого делать. А гость, наверняка, ждет именно такого бутафорского раскаяния.

Сегодня отмолил грехи, можешь завтра смело грешить вновь?

Памяти этой я верил. Вроде бы, Дьячков – человек учёный, это я уже точно знал; знаний в его голове немало, они системные, и при этом такая немудрёного вида вера в Господа как всепрощающего старца, а не в сами заповеди?

– Не присядете ли, батюшка? – спросил я, указывая на один из двух стульев.

Чинно, как аристократ или человек, родившийся в дворянской просвещённой среде, отец Андрей, а именно так звали священника, присел. На краешек стула он опустился с идеально ровной спиной, не опираясь на спинку. Впрочем, правильно: она слишком хлипкая, ещё бы ненароком и свалился.

– Я полагаю, отец Андрей, что вы пожаловали ко мне не только затем, чтобы указать заблудшему христианину путь его и напомнить о долге, – решил я быстрее вытянуть на разговор священника.

Пусть уже быстрее всё выскажет.

– Сергей Фёдорович, сын мой, – обратился ко мне священник, и мне вдруг показалось, что он растерялся и не может выбрать модель общения со мной. – Что же вы такое рассказываете на уроках своим ученикам нашим? Отчего же они на занятиях по слову Божьему о чудищах рассказывают? Спрашивают меня: «Адам с Евой были ли, когда люди на матомов охотились?»

– Мамонтов, батюшка. Тех существ называли мамонтами, – поправил я своего гостя.

– Да хоть бы как их называли, но богохульничать в гимназии али в лицее я вам не дозволю, – батюшка сменил тон и заговорил теперь со мной строго.

– Так отчего же им, людям тем, не быть, допотопным, до Ноя? Или Господь, когда выгнал Адама и Еву из рая, знаниями их наделил, научил, как камень обрабатывать или железо лить? – вступал я в полемику.

Знаю, знаю, на какую вязкую дорожку становлюсь. Может быть, всё-таки Аристотель и не настолько был прав, когда считал, что истина дороже всего? Может, и он подстраивался под религиозную доктрину, которая существовала в то время в Древней Греции, а я подобный аспект, выходит, проигнорировал.

– Не вступайте, Сергей Фёдорович, на грязную вольтерианскую дорогу отрицания Господа нашего. Не вам толковать Писание, – строго сказал батюшка.

Ага! Вольтера знает? Впрочем, этого философа, по принципу «своего врага нужно назвать в лицо», изучали даже и в Петербургской семинарии.

– Недоросли весьма впечатлены вашими уроками и тем, что вы поведали им. И тем оно и хуже. Я не позволю смущать молодые умы ересью. Оттого намерен уведомить вас: коли вы продолжите в таком духе, я буду вынужден обратиться к епископу и указать на подобное непотребство, – грозно договорил он.

Вот и угрозы. Я кивнул, будто бы только этого и ждал, и ответил как мог спокойно:

– Я услышал вас, отец Андрей. Изложу вам на бумаге то, как соотносится моя наука и почему она не противоречит слову Божьему. А впредь я не буду говорить о том, что коим бы образом могло выйти за рамки истинного христианского учения, – сказал я.

– То мудро, нечего выходить будь в чем за веру христианскую, Господь всенепременно накажет за такое. Может, и вас нынче наказывает, – сказал священник. – Оглядите жизнь свою и поймёте.

Я покорно кивнул. Усложнять своё положение ещё и противостоянием с церковью я не буду. И без того проблем хватало, а решение пока не случилось.

Отец Андрей же, поняв это так, что я усовестился, продолжил:

– Нынче я буду пристально смотреть за тем, что и как происходит на ваших уроках. Не сочтите это за некую ревизию. Но смущать умы я не позволю На сём откланиваюсь, не держите зла.

Батюшка встал со стула и посмотрел мне прямо в глаза. Я ничего не ответил, и гость покинул моё скромное жилище. Хотелось бы, конечно, задать вопрос: а как же науку преподают работающие в гимназии и в лицее немцы? Или иначе поставить вопрос: как допустила Церковь, что в Петербурге считается самым престижным учебным заведением откровенно иезуитский коллегиум?

Возможно, впрочем, и такое, что трогать их нельзя, а зато уж нас… Впрочем, отец Андрей не показался мне каким-то фанатиком. По всему видно, что по местным реалиям он очень образован, достаточно молод, скорее, даже прогрессивен.

Да и теперь его претензии меня не раздражали – ведь всё дело в том, как их высказать. И мне подумалось, что за рюмочкой чая мы могли бы чудесно поговорить, обсудить некоторые моменты в христианских догматах, которые смущали меня ещё в прошлой жизни. Пусть бы наставил на путь истины.

Ну а теперь я вдохнул, выдохнул и облокотился на стол.

– Эх, жизнь моя жестянка… Да ну её в болото, живу я как поганка, а мне летать, а мне летать, а мне лета-а-ать охота!

Нехитрая песенка помогла мне успокоиться, и я уже с улыбкой, погрузился в полученные с боем перины и уснул.

Утро было прохладным. За окном лил дождь, завывал ветер. А в такую погоду только у отъявленного оптимиста будет хорошее настроение. И то если бы у него не было крайнего цейтнота и его не обвиняли в злостных преступлениях да заодно не требовали пойти на другие – преступления должностные. И нет жены, чтоб приласкала, и ни один коллега здесь не поддержит.

Возможно, какой другой человек, не привыкший жить в одиночестве, без поддержки извне, почувствовал бы, как у него опускаются руки.

Но мне нужно было срочно что-то решать.

Сделав зарядку и умывшись, я тут же направился в один из больших классов, где каждое утро собирали и служащих, и учащихся гимназии и Демидовского лицея, чтобы там помолиться.

Отец Андрей с удовлетворением посмотрел на меня, когда я пришёл и даже встал в первые ряды. Ну а дальше примерно с полчаса читали молитву, я крестился в тех моментах, что и все остальные, а «Символ веры» и «Отче наш» даже проговаривал.

В прошлой жизни я не подвергся массовой истерии, когда отъявленные атеисты из Советского Союза вдруг становились ярыми фанатиками православия, во многом потому, что это становилось модным.

Но тем самым атеистом, в общем, и не былЖдал, когда приду к Богу сам, без оглядки на моду, общественное мнение, рациональную целесообразность. Своим, как говорится, путём.

Вот и теперь привычно задал себе вопрос и понял, что утренняя молитва не вызвала у меня отторжения. Прежний-то Дьячков, конечно, носил крест, и, прикоснувшись теперь к нему, я подумал, что вот сейчас пошёл бы креститься и сам.

– Ваши уроки сняли, их передали на арифметику господина Шнейдера, – сказал мне секретарь директора.

Что ж, на утреннюю молитву стоит ходить уже потому, что сразу после неё происходит что-то вроде утренней производственной летучки. Не хотелось бы сравнивать, но так оно и было.

Как я ещё в прошлой жизни говорил один человек, если ради собственного здоровья так и тянет бросить курить, то ведь тут же выбьешься из общества. Ведь во время перекура решаются многие производственные задачи, налаживается общение. И, конечно, завязываются договорённости, которые порой важнее даже, чем те, что были сделаны в кабинетах начальников и носили на себе печать.

Выходит, время от уроков освободилось, хотя я этому был и не рад. Значит, надо ловить момент и постараться выбить главный козырь из рук моих недоброжелателей.

С такими мыслями я направился к господину Соцу.

– Господин не желает вас видеть, – отвечал мне слуга больного преподавателя.

– Передайте ему, что я уполномочен губернским полицмейстером узнать обстоятельства дела нападения на господина Соца разбойником, – несколько приврал я.

Именно что несколько! В голове очень даже живо всплыли последние слова полицмейстера:

– Но если же вам удастся найти того, кто, по вашему разумению, действительно душегуб и грабитель, то, конечно, я перед вами извинюсь. Захотите – так и прилюдно.

Ехидствовал чиновник, и при том такая ухмылка была на лице подполковника! Мол, если он или его служба не смогли доказать вину кого-либо, ну кроме того, чтобы огульно обвинить меня, то куда там мне, сирому да убогому, этим заниматься.

Ну, а мы это в свою сторону обернем. Ведь у меня единственный шанс, чтобы обелить себя и чтобы пойти в контрнаступление – это найти убийцу. Подполковник, конечно, не совсем обдуманно пообещал мне публичное извинение, но думаю, что отказываться от слов уже не станет.

Ну а что касается Самойлова…

– Господин примет вас, но у вас не более чем несколько минут, – надменно и пренебрежительно сказал слуга.

Не удивлюсь, что это провокация, что сам мой коллега попросил своего слугу спровоцировать меня на грубость. Ведь рука так и рвалась дать затрещину этому холую – слуге, который позволяет вести себя по-хамски.

– Я не стану тебя, сукин ты сын, бить и науке учить. Но подумай о том, что если где встречу и выбью пару зубов, то станет ли за тебя вступаться твой господин, прознав про грубость? В этом я сомневаюсь. Так что глаза в пол, согнулся в поклоне. Слыхал, что душегуб появился в Ярославле? А что если это я? – говорил я, наблюдая реакцию слуги.

Это сработало, хоть я и ощутил, надо сказать, укол совести при таких словах.

Соц встречал меня сидя. Его правая нога, явно плохо зафиксированная, лежала на пуфике. Сквозь бинты я видел, что срастается она неправильно.

Нет, я, конечно же, не врач. Хотя сразу после войны и было некоторое время желание пойти учиться именно на доктора, на хирурга – я впечатлился тем, скольких бойцов военные доктора вытянули из лап смерти.

Сам я тогда на больничной койке пролежал долго, с ранениями в брюшную полость и переломом ноги. Вот и расспрашивал всё одного врача, то другого, то молодого, то старого, так как книг особо не было, газеты прочитывал за полчаса, развлекаться больше нечем. Да и, помнится, медсестрички были не очень…

Ну да ладно, нужно не забывать о том, зачем именно я пришёл.

– Я должен вам сказать, господин Дьячков, что испытываю крайнее раздражение уже тем самым, что вы находитесь в моём доме, – вот так меня встречал коллега.

– Отставьте в сторону, господин Соц, вашу неприязнь ко мне, чтобы мы не договорились до того, что произойдёт неприятная ссора и вместо того, чтобы показаться людьми просвещёнными, явим облик зверя, – сказал я.

– Допустим. Но зачем вы пришли? И знаете, сколь ни были бы вы мне неприятны, но свидетельствовать против вас, что это именно вы били меня и ограбили, я не стану. Тот человек был немного ниже вас, а ещё его сапоги, с надломленной подошвой, смердели ночной вазой, – как-то сразу, даже я не успел задать вопрос, выкладывал мне Александр Николаевич Соц.

И вот я слушал его уже с интересом.

– Может, какие-то особые приметы? Вы лица его, допустим, по темноте не видели, но видели руки и ноги. Кроме надломленной подошвы и смердящего запаха…

– Нет… ну если только рассечение на правом кулаке. Я… – свидетель вдруг замолчал.

– Прошу вас, господин Соц. Можете таить на меня обиду, но я хотел бы покарать того, кто на вас напал. Склоки могут между нами быть, но не будем же мы от этого впадать в бесчестие, – сказал я.

– Вы неправильно расценили моё молчание. Я готов рассказать и вам, и любому, кто попробует хоть что-то сделать, чтобы поймать этого злодея. Городовые, судя по всему, даже и не будут пробовать это делать. Я же… Я же, коллега, теперь предполагаю, что все убийства и грабежи в городе – от одного человека.

– Какая интересная мысль, – заметил я, стараясь не выдавать удивления.

– Признаться, я много о том думал, будучи заперт в этих стенах, – вздохнул Соц.

Прогнать меня или задеть он уже не пытался, и воспользовался этим, чтобы мягко продолжить расспросы:

– Так, прошу вас, расскажите: что, вы сказали, у него было на кулаке?.

– Я ухватил его руку, да ничего кроме того, чтобы укусить, поделать не смог, – нехотя признался Соц.

Да, не совсем благородное сопротивление. Но как по мне – хоть ты кусайся, царапайся, главное – сопротивляйся и не будь овцой на заклании. Вот и Соцу я теперь только кивнул, мол, всякое бывает.

– Я благодарю вас, Александр Петрович. Имею мужество сказать, что если чем-то когда-то я вас обидел, то теперь не держите на меня зла. Поверьте, я уже изменился, – сказал я искренне.

Тот посмотрел на меня вдруг по-птичьи склонил голову.

– Я знаю, что вы собрали какие-то вещи исторические со стройки. Знаю я и о том, что на уроках ваших ученикам было весьма занятно. Вы прежде скверно вели себя, ваше пьянство и выходки заставляют считать меня вас непорядочным человеком. Если же теперь вы твёрдо решили перемениться, то, возможно, случится то, что я пожму вам руку. Ну, теперь дайте мне отдохнуть и ступайте, – сказал коллега.

– У вас неправильно срастаются кости на ноге. Нужна операция, – уже намереваясь уходить, бросил я.

– Вы не медик, чтобы это решать, – удивился Соц.

– Но я знаю, что может вам помочь. Поверьте, знаю. Если вы направите ко мне своего медика, я ему скажу. Но решение, конечно, принимать ему и вам, – сказал я. – Честь имею.

На этом я развернулся и вышел из дома своего коллеги. Неплохого, надо сказать, дома: кирпичная кладка, комнат не меньше пяти, добротная печь в изразцах, расписанных под гжель. Уж точно это жилище разительно отличалось от того, где приходится жить мне.

Дальше мой путь лежал на местный рынок. Раз уж выпала такая оказия и есть возможность или найти убийцу и грабителя, или же хотя бы собрать нужные доказательства моего неучастия в преступлениях, это нужно делать сейчас.

Ведь понятно, что меня обвинят в любом случае, если только убийца не будет пойман и он не признается.

Хотя и странно, что моё алиби – что я находился во время некоторых из преступлений точно в доме, в том, который занимал до переезда в пансион, – никто принимать во внимание не хочет. Ну да ладно…

Ярославский рынок нельзя сказать, что кипел. Хотя мясо или баранки здесь купить можно было. Как и сапоги, какую-то одежду – но явно не ту, с которой можно было бы выйти в общество, пусть даже и местное, ярославское.

Я стоял посреди рынка и крутил головой на триста шестьдесят градусов. Не сразу, но заметил местную босоту – мальчишек, которые сновали туда-сюда, скорее всего, выискивая, как бы стянуть калач или не обронил ли кто из горожан копейку, а может быть, у кого кошель был на видном месте и можно его срезать.

Мысль о том, что в любом городе и практически в любое время там, где ведут торги, вьются и криминальные элементы, находила своё подтверждение.

– А ну-ка стой! – сказал я, хватая за шиворот одного из таких мальчишек.

Тот попытался выкрутиться, и ему это почти удалось. Ловкий, зараза. Ну а я подсёк ему ногу да прихватил поплотнее. Теперь не сбежит.

– Скажи всем своим, что если мне принесут сведения, кто может быть ярославским душегубцем, то я дам рубль. Может, кто кого видел такого: кто ходит и прячется за деревьями и кустами, выслеживая других, – сказал я.

– Барин, не гневись! Отпусти! Ни в чём я не виноват! – не прекращая, причитал парнишка.

– Ты понял ли, о чём я тебя попросил? Целый рубль – за то, что я узнаю что-либо нужное о душегубце, – чеканя каждое слово, чтобы до парня точно дошло, сказал я.

Он теперь посмотрел на меня серьёзными, взрослыми и неглупыми глазами, успокоился.

– Спрошу, барин. Тута будьте. А с рублём не обманете ли?

– Нет, но и ты знай – если только сочту, что сведения полезны, – сказал я, отпуская парнишку.

Я ещё раз оглядел рынок. Может быть, мне переквалифицироваться в детектива? Признаться, поиск душегуба мне начинал даже нравиться. Есть в этом что-то…

Впрочем, детективные и дедуктивные навыки можно использовать и иначе. Вот не написать ли мне книгу про Шерлока Холмса, только на русский манер? Думаю, что подобное многим придётся по вкусу. Ещё и прославлюсь!

Но вначале мне нужно попытаться изловить этого злодея. Может, обратиться за помощью к тому же Митричу? Будет моим доктором Ватсоном ярославского пошиба.

От автора:

Медик попадает в тело офицера перед Русско-японской войной. Сражения на суше, будущие белые и красные. И немного мозгов.

Новая АИ от Емельянова и Савинова – /reader/392235/

Глава 17

14 сентября, 1810 год, 1810 год

– Егор! – позвал я парнишку.

Пришлось даже караулить его возле комнаты, чтобы не пропустить.

– Господин учитель, а нам сказали, что ваши занятия отменяются. А мы были готовы вновь идти и выбирать вещи из земли! Что там ещё найдётся! Это же было презабавно, вот так держать то, что некогда принадлежало человеку восемьсот лет назад, – глаза парня горели.

И говорил Егор это с таким знакомым мне азартом, что я почувствовал не просто сожаление, а собственную вину: вот ведь, лишаю ребят знаний и удовольствия от получения оных. А еще у археологов должны вот так гореть глаза, ибо профессия эта не для здоровых психически людей. Тут нужно быть зараженным вирусом под названием «археология».

Почему-то смотря на Егора подумалось именно об этом. Эх, если бы получилось в России создать когорту умелых и знающих археологов, да на почти что на сто лет раньше начать методические, правильные, с отчетами, научные изыскания. Того и гляди немало интересного узнаем про свою Родину.

– Ну, может, от занятий пока меня и отстранили, но я рассчитываю на то, что ты с ребятами поможешь мне создать музей, – обнадежил я парня.

– С музеем помочь? Так это мы с радостью, – воодушевился Егор. – Когда? Сегодня?

– Я сообщу. Сперва нужно еще согласовать многое, – сказал я.

Казалось, Егору даже не было важно, о чём это я говорю, что за музей. Он тотчас бы засучил рукава и занялся тем, что я прошу. Тем менее приятно было мне теперь переходить к делу. Эх, ещё подумает, что я с ним неискренне разговариваю, только лишь ради собственной выгоды!.. Но время не ждёт, и мне нужно хоть что-то делать, чтобы сдвинуть тупиковую ситуацию с места. Потому немного воспользуюсь доверчивостью парня.

– Скажи, ты сможешь передать своему дяде письмо от меня? – спросил я.

Егор дёрнулся в сторону, как будто я собирался его бить. Да, у него, по всей видимости, дела в семье обстоят не лучшим образом. И дядюшка еще тот тиран. Видно же, что бьет племянника. Ну и то, что уважаемый человек не определил своего родственника в Демидовский лицей, который всяко котируется выше, тоже о многом говорит.

– Господин учитель, вы уж простите, что спрашиваю, но там ничего плохого нет, в этом письме? Мой дядюшка бывает вспыльчив, – сказал Егор.

Из него словно бы вытянули стержень. Парень казался напуганным, слабым. Будет возможность – обязательно надо будет ему как-то помочь. Но пока что себе помочь, чтобы стать тем, кто будет иметь возможности помогать другим.

– Я думаю, что ваш дядюшка должен заинтересоваться тем предложением, которое изложено в этом письме. И поверьте, Егор, ничего дурного я ему не пишу. Единственное – он может принять меня за авантюриста, за прожектёра. Но попытаться я должен. Если же откажет, то тогда кто-то другой поможет мне в моих делах, – сказал я, стараясь при этом говорить участливым голосом, чтобы не спугнуть Егора и чтобы он не передумал нести моё письмо.

Да, я обращался к его дяде – Ивану Костромскому, секретарю губернатора сразу трёх губерний, принца Ольденбургского. Уверен: секретарь такого человека должен тоже обладать немалыми возможностями, связями, ну и финансовыми средствами.

И при этом он может быть и не связан с коррупционными схемами Ярославля. И тогда есть шанс если не победить Самойлова, то хотя бы выставить рядом с собой ту силу, которая не позволит моему оппоненту откровенно беспредельничать.

Ну а там, где будет относительный паритет, я всё равно выйду победителем. Иначе и нельзя.

А предложить дядюшке Егора я решил один из способов получения алюминия – вернее, выделение его из породы. Конечно, это не такой промышленный способ с электролизом, что использовался в будущем и сделал алюминий необычайно дешёвым металлом. Я хотел предложить нечто среднее. И тогда производство будет занимать не более чем два-три дня. И такие способы были.

Что интересно, когда я сам ещё был школяром, мой одноклассник делал про такой способ доклад – а я, помню, помогал ему рисовать некоторые процессы. Это же насколько память моя омолодилась, что достала из глубин такие вот знания!

Ну а то, что алюминий сейчас должен стоить просто баснословно много денег, а изготовить из него те же самые столовые приборы я не вижу никакого труда, чтобы продавать уже готовыми изделиями, – это факт. И заработать на этом можно такие деньги, что они обязательно вскружат голову хоть Костромскому, а хоть и кому иному. Вот и посмотрим.

Эта идея, наверное, самая дорогая из всех тех, что я мог бы продать человеку, который вступился бы за меня. Ну и, конечно же, я хотел иметь свою прибыль. Без этого никаких соглашений быть не может.

Егор же, слегка насупившись, пообещал, что в ближайшее время, но точно не сегодня и не завтра, так как дядюшка приедет по делам только через несколько дней и будет готовить Ярославль к приезду высокой комиссии в лице Голенищева-Кутузова, обязательно передаст письмо.

Ну хоть это дело сделано. Хотя, может быть, и не выгорит. Я ведь уже искал влиятельных людей в самом Ярославле – и везде встречался с тем фактом, что против Самойлова идти никому не хотелось.

И не потому, что его боятся: есть такие промышленники и торговцы в городе, которым и чёрт не указ. Но зачем же портить себе отношения? Ведь я, по крайней мере для этих людей, не представляю никакого интереса, чтобы за меня бороться и в чем-то рисковать.

Можно было бы и им, кому-то из них, предложить алюминий, но я решил хорошенько подумать перед тем. Вот образованный принц Ольденбургский лучше всех сможет оценить мою задумку. Ведь он из Европы, а там какие-то опыты уже совершались. И, по крайней мере, только там пока что можно было что-либо алюминиевое увидеть. В России же о таком просто не должны ещё знать. Но я могу ошибаться, ибо нет того историка, который знает всё и вся.

Я решил пойти в сад и подышать свежим воздухом. Буквально пару часов назад прошёл дождь, а сейчас выглянуло солнышко, и погода была просто великолепная, свежая. Придя ещё не так давно из пыльного и загазованного двадцатого века, терять такую свежесть, чтобы не надышаться ею вдоволь, я, конечно же, не хотел.

Сел под яблоней, на самой верхушке которой ещё были яблоки, откинулся на спинку лавочки. Меня под этим зеленым пологом никто не должен видеть, могу расслабиться и посидеть в такой позе.

– Господин хороший… Господин хороший… – неожиданно, когда я, наверное, слегка придремал, позвали меня и даже дёрнули за рукав.

Я резко открыл глаза, будучи готовым уже сместиться в сторону или даже уйти перекатом с лавочки по траве. Но увидел перед собой только лишь мальчугана. Весь в тряпье, в рванине, и те, видно, доживали свои последние дни.

Насколько же этот парень разительно отличался от тех, кого я учил. И насколько же это несправедливо!

– Тебя как зовут? – спросил я.

– Башмаком кличут, – сказал, будто бы отмахнулся, парень. – Господин хороший, барин, у меня сейчас… у тебя нету… Да и прознают, что я с тобой говорил, так в живых не оставят.

– Говори! – подобрался я.

– У купца Анисимова за последнее время появилось много товару нового. А ещё я слыхал, как Иваны говорили, что Анисимов берёт награбленное тут, в Ярославле, а после едет в Тверь, али даже в сам Ростов-на-Дону, и там награбленным меняется с другими купцами, как бы вещички не всплыли.

Сказав это, парень посмотрел на меня заискивающими глазами.

– Господин хороший, дай рубль, что пообещал тому, новости кто принесёт. Мамка и две сестры у меня, солдатские мы, да никому не нужные стали, когда батьку моего в Европе убило… Дай рубль, Богом молю. А я отработаю тебе. Что хочешь узнаю, – сказал парень. – Не могу я, штоб сестра старшая по рукам пошла. Как же это так… А не будет грошей – так всё возможно.

У меня глаза уже увлажнились. Если этот парень говорит неправду, то он, может, даже и вдвойне молодец, чем если я сейчас услышал истинную историю его жизни.

Нет, подробностей я не знаю, но я вижу, как одет этот парень, какие мозоли у него на руках. И, может быть, он слезу пустил, чтоб меня пронять, ведь после слезы платят больше. Но как уж тут ни крути, а ситуация, конечно, у него плохая.

Только ли у него? Как могло получиться, что сын солдата, который погиб в наполеоновских войнах, сейчас влачит жалкое существование? Да и, наверное же, не простой солдат был, если у него семья и трое детей.

Вот чем надо б заниматься высшему свету: собирать таких деток и помогать им, и на своих собраниях обсуждать не то, кто в чьей кровати был застигнут врасплох и кто да как поссорился с Карамзиным. А было бы неплохо, чтобы обсуждали, как помочь этим детям, собирали бы деньги. В том числе и на войну, помогая нашим солдатам и всем беженцам, которые обязательно будут, чуть меньше, чем через два года.

– Будет тебе рубль. Но мне нужно знать, есть ли у этого торговца охрана, кто они и где. Где бывает, может, к каким девкам или бабам ходит тайком от жены. День у тебя на это, чтобы всё разузнать. А я подумаю, как помочь тебе в целом… хотя на многое и не рассчитывай: я и сам сейчас, брат, не в лучшем положении.

– Ждать буду тебя в это время завтра, здесь же, – сказал я.

Если бы у меня с собой был тот самый рубль, то, может быть, я бы парнишке и выдал. Хотя, получив деньги, этот шкодник вмиг бы улетучился и больше не появлялся.

– Завтра кое-что ещё ценного узнаешь, а после ещё полушку-пару получишь, когда сказанное тобой я проверю.

Парень фыркнул, необычайно ловко сиганул в траву, а после – в кусты, и так перебежками исчез, только его и видели. А меня не покидала мысль, что нужно хоть как-то помочь вот таким вот парням, как этот.

Да, Егорку мне даже немножко жаль: я провёл с ним несколько уроков, но уже понял его, как-то привык. Это, наверное, профессиональное – сразу видеть в детях что-то родное.

Но вот такие озорные да сообразительные парнишки, которые смогут быть благодарными обществу… Да, государство сильно теряет, что не воспитывает подобных: из них и солдат хороший получится, а если выучить, так какой ревизор принципиальный или чиновник. Хоть он и научился уже, наверняка, хитрить, шансы же есть, особенно если правильно воспитывать.

Время было обеденное, и, конечно же, я направился в столовую. Чувствовать себя изгоем, садиться с немудрёной едой с учениками – это не вариант. Это падение репутации.

Так что я выбрал: либо примириться со своими коллегами, если они только будут на это готовы, либо составить им неудобства.

Хотят бегать от меня? Пусть остаются голодными или питаются вне гимназической столовой. Я же вошёл и сел за стол, где ковырялся в своей тарелке уже знакомый мне Шнайдер.

– Господа, считаю, что бегать нам друг от друга не следует. Может быть, смиримся с существованием друг друга? – сделал я первый шаг к примирению.

– Арестант… – сказал сидящий здесь же адъюнкт проректора Демидовского лицея.

Тот самый, о ком я вспомнил, который любил со мной пить и критиковать всех и вся. А теперь, видите ли, я для него не товарищ.

– Вы, верно, сударь, хотите меня оскорбить? – с усмешкой сказал я.

С усмешкой – потому что увидел страх на лице молодого человека. Ведь вызов на дуэль Шнайдеру уже был, и ситуацию мы так и не решили. Хотя и секундантов с его стороны я не видел. Да и своих тоже не видел – по причине того, что их нет.

– Господин Шнайдер, вы не хотите мне ничего сказать? – спросил я, вспоминая разговор с директором Покровским.

– Я… считаю, что мы погорячились оба, – сказал он.

– И? – не отставал я.

– Прошу простить меня за мою горячность, – выпалил Шнайдер, пряча глаза.

Казалось, что он сейчас так согнётся, что окунётся в уже остывшие щи.

– Ну и вы на меня не серчайте, – сказал я.

Я решил, что если есть возможность хотя бы одну проблему убрать, пусть и не такую значительную, то это нужно сделать.

– Господа, я пришёл с миром. Я не призываю никого дружить со мной. Но я изменился. Того меня, который во хмелю мог вас обидеть, уже нет. За то даю слово.

– Вас искал медик господина Соца. То, что вы его навестили, делает вам честь, – пробурчал ещё один коллега.

Остальные молчали. А молчание в данном случае может быть расценено и как знак согласия. Нет, ну лица, конечно, презрительные какие – если б не козни полицмейстера и Самойлова, уж я бы им задал. Однако хоть какие-то проблемы нужно решать.

– Я попрошу вас оказать любезность: если снова увидите медика господина Соца, то сообщите, что я буду некоторое время находиться у себя в комнате, пусть подойдёт ко мне. Мне есть что сказать, и я, возможно, знаю, как помочь уважаемому господину Соцу, – сказал я, принимаясь манерно поглощать щи.