Текст книги "Наставникъ 1 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 2

– Барин… Вот Госпо… нака… ние, – слышал я. – Мон блязир, сыр вур пляю.

Звук словно пробивался через преграду, был глухим, толком не разберешь. Голова болела. Каждое слово, сказанное кем-то рядом, отдавалось резкими ударами, словно гремел Царь-колокол прямо надо мной.

Ну а что я хотел? Те двое ведь не просто обворовать пришли, стреляли. Выжил? И на том спасибо. Остальное нормализуется.

– Да что ж ты, чёрт убитый… Подпил ты, а мне возиться. А нет боле часу, кабы с тобой, – бормотал мужик, но вдруг голос стал более резкий. – Ох жа, барин, то я не вам. Пришли в себя? И это… шерше ля похмелья.

Я почувствовал чьи-то руки, что пытались меня перевернуть. Голова закружилась, словно бы я сутки сивуху глушил. Но это вряд ли. Куда мне пьянствовать?

Попытался разлепить глаза, но не получилось. Конъюнктивит, что ли… Веки были словно бы приклеены, а вместо того, чтобы пошевелить руками, получилось только дёрнуть пальцами.

Зато разум постепенно возвращался.

«Карамзин, сука…» – была одна из моих первых мыслей. – «Все из-за него… и жить не хочется».

Что? Зачем он мне в голову пришёл? Да, я всегда недолюбливал этого историка, но чтобы просыпаться с его именем… Он что, жену у меня увел? Да спалю его книги к чертям. Но… Уже понимаю, что дело-то не в этом, не в книгах, или не только в них.

– Очухиваетесь, барин? – угодливо спросил мужик, который только что костерил меня на чём свет.

– Пить, – еле шевеля губами, сказал, а вернее, простонал я.

– Да! Вы жа учили меня, как встречать ваше утро… Енто… Шарша ля похмелье, – сказал мужик и я даже не увидел, я почувствовал его искреннюю радость.

Как же тяжко! Во рту, как говорила еще моя бабушка, кошки нагадили.

– Знамо дело. Опосля пития такого первое дело – пить, – а вот сейчас голос показался мне сочувствующим. – Енто… Хватс шнапс швайн… Забыл я барин, как нужно-то на немецком, прощевайте дурня.

– Прекращай эту неметчину тут… не люблю, ни французов, ни немцев. На русском говори, кто бы ты ни был, – сказал я, с трудом ворочая сухими губами.

– Ох, жа и тяжко-то как вам!

Эмпат, ну или к себе примеряет мое самочувствие. Знает мужик, как оно. Тут даже если и ненавидеть меня будет, то солидарность и сочувствие проявит. Корпоративная, то есть алкоголическая, солидарность.

Руки, будто бы налитые свинцом, я все же смог приподнять над кроватью. Вернулось обоняние. В нос ударил неприятный запах. Фу-у! Откровенно воняло немытым телом и ещё всякими непотребствами. Тошнота подкатила к горлу, но я сдержался.

«Зря вчера сивуху пил…» – влетела мысль в голову.

Я? Пил? Что-то не сходилось. И это настроение – полная апатия, желание исчезнуть, убежать от проблем – это не моё состояние. Я проблемы решал, всегда смотрел на любые передряги в жизни с высоко поднятым подбородком и с открытыми глазами. Топить немощь в самогоне, или что я там употреблял? Не было такого, и нечего начинать.

Глаза… Левый глаз, с трудом, казалось, что еще и с громким хлюпаньем, всё же разлепился. И узрел дощатый беленый потолок. Что-то похожее было у моей бабушки в деревне, пока отец не построил добротный дом.

Сквозь вонь дерьма и пота я смог ощутить ещё и далеко не приятный аромат прелой травы. Или там не только прелость? Жуть, не хотелось о таком непотребстве и думать. Спину кололо, будто бы не на привычном матрасе лежу, а на тюфяке, набитом сеном.

– Вот, барин, испей водицы колодезной. Опосля ещё рассола капустного налью, – сказал мужик, которого я ещё не смог рассмотреть по причине того, что это надо было бы голову повернуть. – Ну это коли по-русски. А ты жа… прощайте… вы жа сказывали, что на хфранцузском похмелять вас нужно.

– Более никакого французского. Не с французом говоришь, – сказал я. – В России быть по русски говорить. Мы же в России?

Я вдруг заволновался. А что, если нет? Куда-то же меня перенесло. Уже и догадываюсь, куда. Чье-то сознание подсказывает. Но нет, не верю.

– Дак где ж еще? В России… Но вас барин и прибило… Я и сам боле хлебное вино у Полозьева пить не стану. Так жа и в богодельню можно, – мужик заволновался, но действовал.

Сильные руки приподняли меня. К сухим, как пески Сахары, губам поднесли прохладную глиняную чашку. Живительная влага полилась внутрь. Тут же в голову ударил хмель.

Нет, я определённо не понимаю, что здесь происходит. Состояние – будто бы перепил, причём так, как я не позволял себе ни разу в жизни.

Однако именно эта волна опьянения позволила чуть уняться боли в голове. Опираясь на дрожащие, но всё-таки уже слушающиеся руки, я присел и оперся на деревянную, казалось, сбитую из грубой доски спинку кровати.

– Где я? – спросил я у мужика.

Мысли и образы рвались мне в голову, но я упорно сопротивлялся. Откуда это? Неужели я сошёл с ума?

– Ты – Митрич?.. – узнал я мужика и удивился.

Ведь я никогда его не видел. И узнал… Это оксюморон какой-то. Это был почти седой мужик лет под пятьдесят. И он работал в пансионе Демидовского лицея истопником, дворником… Да всем, кем придётся.

И откуда я это знаю? Кто же я? Мысли, которые всё-таки ворвались в мою голову, заставили поморщиться ещё больше, чем если бы прямо над ухом прозвучал бы ещё один выстрел.

Это сумасшествие? Меня накачали какими-то препаратами, упекли в психушку, чтобы отобрать мою недвижимость и деньги? Забрать ордена…

Да нет же…

– Что со мной? – а вот на этот вопрос мои мыслеобразы не давали чёткого ответа.

Слишком уж это странные ощущения, когда в голове, словно бы перед глазами, пролетает множество событий, которые произойти со мной ну никак не могли… И нет, всё же я не в психиатрической больнице.

Я… Сергей Фёдорович Дьячков. Выпускник Московского университета, бывший преподаватель коллегиума иезуитов в Петербурге, соискатель места преподавателя в Царскосельском лицее… А сейчас… В Ярославле. Почему? Пока доподлинно не известно.

– Много пили вы вчера, расстроимшись… А то, что не помните себя, так это ничего, – говорил мужик в старой потёртой солдатской форме времён XIX века; я бы даже сказал, что наполеоновских войн, павловского времени.

Он по-хозяйски взял ведро, стоящее у кровати, в изголовье. Из этого-то адского сосуда и исходили наиболее гадкие зловония. А Митрич еще и заглянул внутрь, оценивая… Фу… Но скоро он вышел из комнаты и ведро вынес, так что я смог вдохнуть.

Осмотрелся. Выходит, я в какой-то избе. А рядом стояли ещё две кровати. Не совсем кровати – скорее, сбитые из досок лежаки. От них также пахло прелым сеном. И в целом обстановка напоминала больше музейную экспозицию, рассказывающую о быте крестьян, пусть и зажиточных, или мещан, но тогда уж больно бедных, чем какую-то возможную для меня реальность.

Большой стол, сбитый из уже потрескавшейся древесины. Не дубовый, скорее, из берёзы или ясеня. Один стул, стоявший у маленького стола на одного человека. Когда-то давным-давно такие парты были в школах, со столешницей под углом.

Наверное, несколько выбивалось из общей картины наличие писчих принадлежностей. На этом маленьком столе расположилась чернильница, прикрытая сверху глиняной тарелкой, в глиняном же стакане помещены четыре гусиных пера.

И на том единственном стуле, что стоял у парты, висела одежда. Вполне даже добротная на вид.

«Ещё бы… Только три месяца назад пошил себе платье у далеко не самого дешёвого портного Петербурга», – влетела в мою голову мысль.

Значит, пьянчить он… я… могу сивуху, но костюмчик такой, пи… «с датой», как говорила моя бабка, чтобы не материться. Вот фармазон, хлыщ! Нет, я не такой. Нынешний я.

– Так вот, барин, разное бывает, когда пить хлебное вино с пивом и мёдом. Да покупать у золовки моейной еще хмельное. А вы же начинали с шампанского… Немудрено, что тяжко вам, – в комнату вернулся Митрич с уже опустевшим ведром, еще более словоохотливый.

Я попытался встать. Но голова закружилась, и я осел на край кровати, вынужденный перевести дух.

– Кум у меня, стало быть, есть. Так он, как упьётся, всё так и норовит до козы в хлев уйти. Жёнка егойная уже и забить ту козу хотела, разные слухи ходили, чего до козы…

– И зачем мне об этом знать? – сказал я, массируя виски.

Так было немного легче, и боль… пусть не проходила, но всё-таки не так докучала.

А сказал я, потому как уже могу и говорить. Пока что мне было всё равно, что сказать, лишь бы проверить свой голос. И звучал он явно грубее и басовитее, чем… Чем кто? Чем мой же голос… но…

– Так вы же любите такие побасенки… Вы не подумайте, барин, чего дурного. С козой той, с Милкой, ничего греховного кум мой не делал. Он хмельной, ежели опился, то Милку доил, значит, молоком насыщался, пил. Али запивал молоком. Мог так три дни прожить в хлеву…

– А правда ли, что нынче 1810 год? – спросил я.

Мужик остановился, сморщился, выпялился на меня, будто бы рассмотрел чудо чудное…

– Так и есть. Принесу-ка я вам, барин, поскорее рассольчику. Али на опохмел чего?

– Неси рассол, – сказал я.

Это хорошо, что Митрич ушёл. Наверное, сидя теперь на краю кровати, я выглядел очень странно. Корчил рожи, проверяя мимику, щупал свою щетину недельную. Не я это, уж точно.

Новое тело, молодое. Новая жизнь? Это дар или проклятие?

Год 1810? Да, удивлен, ошарашен, но что? Головою что ли удариться о стену? Правды – вон у Митрича – искать? Принимаем пока, как данность. Ну или после подумаем, как изменить.

– Да какого ж хрена? – моя интеллигентность сейчас с треском проигрывала естественной реакции на обстоятельства.

Эмоции все же лезли наружу. Хотелось материться. Потом бежать. Но куда? К проректору Демидовского лицея? Я же здесь, в лицее. Я в Ярославле и словно бы бежал из Петербурга и Москвы, как от позора. Впрочем, позор-то и был… Ну и слабак же я был, раз позволил так с собой.

– Вот, барин, нацедил вам поскорее с капустки квашеной. Добрый рассол, всем только на пользу идёт, – говорил Митрич, действительно очень уж вернувшись с кувшином.

– Подай одежду! – едва оторвавшись от кувшина, решительно сказал я.

Действительно, если вода была живительной, то рассол я бы даже назвал «воскрешающим». Нет, голова вдруг и резко не перестала болеть. А в теле даже словно бы отдавало тут да там какими-то несильными разрядами тока, и ногу пощипывало, я её явно отлежал. Но был уже преисполнен желанием что-то делать.

– Прошу простить, барин, но я не лакей, али личный слуга, но и одежу подаю, обихаживаю, словно бы лекарь… Да вот и рассольчику принес, а капустка нынче еще того… подсохнет, без рассолу-то… – мужик засмущался. – Может, то, что обещали ночью, исполните. Готовый я к обещанию к вашему.

И что это такой седовласый мужик вдруг покраснел да смутился? Меня аж покоробило. Чего же это он так сильно смущается, что я ему должен сейчас сделать? Рассказ про козу, теперь вот это… Я даже машинально, повинуясь ранее неведомому мне пониманию, стал искать, чем бы его огреть по горбу Митрича.

– Чего? – всё же переспросил я.

– Так рубль же обещались дать. Мол, коли я вас до дома вашего доведу, так и рубль дадите, – продолжая смущаться, сказал Митрич.

Я усмехнулся. Прохиндей.

– Какой тебе рубль, и полушки я не обещал! – сказал я.

И ведь знаю же теперь, что рубль – немалая ценность, и что есть такая монета, как полушка.

Мужик явно расстроился. И был бы у меня этот самый рубль, так, может быть, и дал бы ему. Всё-таки он был первым, кого я теперь увидел, и уже помог мне Митрич изрядно.

Но не только про полушки я теперь знал, а ещё про то, что сам гол как сокол, да к тому же должен денег. Кругом должен. Умудрился и в карты проиграться, и долгов нахватать.

В дверь постучали. Я посмотрел на Митрича, предполагая, что именно он откроет дверь. Но тот отвернулся и сделал вид, будто бы и вовсе ни при чём.

Это же как мне нужно было себя вести, чтобы меня, дворянина, вот так игнорировал бывший солдат, а ныне мужик мещанского сословия. Дно…

Встав, я сам подошёл и открыл дверь. На пороге стоял молодой парень с зализанными набок чёрными волосами, от которых, так сказать, дурновато пахло. Но это хотя бы понятно – не бриолин, а гусиный жир был использован в качестве геля для волос.

Сжимая губы, так что и сам напоминал гуся, тот выговорил, будто затверженный урок, своё послание.

– Господин проректор просили передать вам, чтобы вы не показывались ему более на глаза. Вот ваш документ об отказе в устройстве в наш лицей. А ещё будьте добры покинуть сегодня же сию комнату, – нарочито деловым тоном, отворачивая глаза, говорил зализанный клерк. – Господин Покровский Герасим Федорович, просили еще напомнить о долгах, ссуженных вам давеча.

К этому моменту я уже сообразил, достал из «картинок», что передо мной один из выпускников Демидовского лицея, ныне используемый проректором как мальчик на побегушках.

– А чего ж глаза отворачиваете, Василий Петрович? – усмехнулся я.

А ведь он был одним из тех, с кем я общался и кто вдохновлялся моими идеями, и, вроде бы как, стоял на моей стороне, когда я возмущался гнусным поступком Николая Михайловича Карамзина.

– Оттого, что более не желаю с вами иметь ничего общего. Боюсь, в приличном обществе вам показываться не стоит, – отвечал он.

– Ну и сука ты, – усмехнулся я.

– Позвольте! – он вскинул подбородок, но важности не обрёл, а только показал мне торчащий на худой шее кадык.

– А ни хрена я тебе не позволю. Я хоть многое и позабыл, но то, как ты со мной разом, и даже громче меня, кричал за всё хорошее против плохого, а сейчас сторонишься, будто бы от прокажённого… Сука ты и есть.

– Был бы я дворянином, вызвал бы…

– Для начала стань им. Университет хоть бы закончил. А пока оставляй документы. И… пшел вон, – сказал я.

Мне не ответили, хотя прилизанный так и пыхтел от негодования. А потом развернулся и последовал по направлению, указанному мной. Но и я не железный. Да еще и такие выверты случились! Мог и в лощеную морду дать.

Яркие картинки продолжали атаковать мозг. Голова, наверное, больше болела теперь уже от потока информации, а не с похмела.

Вот я только прибыл в Ярославль, когда меня попёрли из иезуитского Петербургского коллегиума, потом я поссорился во время соискания должности в Царскосельском лицее с самим биографом Александра I Николаем Михайловичем Карамзиным… Сообщество Демидовского лицея приняло меня сперва очень благосклонно.

Они меня слушали и признавали, что моё видение истории, а я, оказывается, и здесь историк… Так вот, не сошлись мы с Карамзиным во мнениях именно в свете подхода к историческим событиям и личностям.

А потом…

– Вот же гнида! – сказал, будто выплюнул, я.

– Чего же, барин, на Василия Петровича вы так… – начал было Митрич.

Я повернулся в сторону мужика, и, видимо, по моему лицу он понял, что сейчас лучше молчать.

Я вспомнил, как был опозорен в салоне жены Карамзина, Екатерины Андреевны. А ведь эта скотина, Михаил Карамзин, позвал меня туда, чтобы якобы примириться и спокойно поговорить о том, как я отношусь к его творчеству.

Да… Я нынешний вряд ли бы стерпел всё то, что я… вытерпел тогда. Как издевались эти хозяева жизни. Как они откровенно потешались над моим реципиентом. Спалил бы к черту тот салон и весь тот зверинец, что там обитает. Ну и я молодец… Поцеловал Екатирину, жену Карамзина.

А потом и начались гонения и опалы на меня. Общество быстро считало эту команду «фас» в отношении меня. И гляди-ка, без телеграфа и телефона справляются, чтобы быстро передать информацию. Ярославль уже в курсе.

– Я к проректору! – решительно сказал я, продолжая торопливо одеваться.

Так дело оставлять нельзя. Нельзя со мной как со щенком обходиться. И месяца я не проработал в Демидовском лицее, как меня гонят в шею. Может быть, я и решу заняться чем-то другим, но теперь, раз мне не понять кто, непонятно за какие заслуги, но даровал вторую жизнь, отступаться от принципов из своей первой жизни я не собираюсь. За своё нужно всегда бороться.

– Да помоги же ты мне одеться. Сам же видишь, каков я, – сказал я, посмотрел на Митрича. – Будут деньги, я расплачусь.

Мужик взял одежду, но при этом бурчал:

– Вот то самое и всем иным сказываешь… А грошей, как не было, так и нет.

Я не обращал внимание на ворчание Митрича, тем более, что он говорил тихо, чтобы я не слышал. Да и прав был во всем. Если обещал дать денег, то должен. Ему – точно, как тому, кто меня тащил на себе. А вот с иными долгами… не так все однозначно.

Я расставил руки в стороны, максимально, как только мог, рассмотрел себя. Тело не такое уж и запущенное. А что до меня, старика, так оно великолепно. И тот, кто ранее обладал этим телом не так и давно ступил на сколький от пролитого алкоголя путь.

– Может барин, обождать? Серчать господин проректор изволит, не ровен час…

– Нет, Митрич, сейчас, – твердо отвечал я, застегивая сюртук.

Если сильно растерян? Навалился ворох проблем? Никогда только не стой на месте и никогда себя не жалей! Лучше сожалеть о содеянном, чем об упущенных возможностях.

Глава 3

10 сентября 1810 года

Ярославль

Голова ещё кружилась, ноги заплетались, а я все-таки решительно вышел из избы, которая была для меня временным жилищем и состояла на балансе Демидовского лицея.

Я шёл к проректору, который даже не подумал о том, как должен вести себя человек чести, ранее дававший обещание. Как только он узнал, что именно привело меня в Ярославль, тут же решил погнать в шею. Так что мои пьянки… Того меня, прошлого – это результат байкота, отказа в работе.

Беспредел! Так дела не делаются.

Сам Демидовский лицей находился в так называемом Екатерининском доме, расположенном в том самом медвежьем углу, на небольшом выступе, где, вроде бы, и был основан когда-то город Ярославль. Историческое место.

Тут же должен был быть детинец, центр средневекового города. И, судя по всему, часть культурного слоя богатой археологии разрушен постройками. Когда такое вижу… Сердце кровью обливается. Сколько своей истории мы, наши предки похоронили?

Екатерининский дом – очень серьёзное строение, наверное, лучшее и монументальное в городе: четырёхэтажный длинный дом резко контрастировал и с другими кирпичными сооружениями, и особенно со множеством деревянных построек вокруг.

Мне выделили ветхий деревянный дом, в котором явно жил не только я. Но тут таких хватало. Может для персонала? Нужны же люди, обслуживающие и Демидовский лицей и гимназию.

И всё же мой предшественник был человеком непробивным, хлюпиком: другие преподаватели либо имели дома куда как получше, либо же жили при пансионе в отдельном крыле Демидовского лицея. Там и обстановка покрепче, крыша не свалится на голову, и даже перина имеется, а не на вялой соломе спят. Столоваться, опять же, можно с нормальной едой.

Подошел к крыльцу, оглянулся. Вот река, Волга! Красота! С другой стороны открывался вид на город. Так себе… Ничего особо красивого, кроме как просыпался исторический интерес.

Было тихо, из приоткрытых окон, на грани слышимости, доносился менторский голос одного из учителей. Ну явно учителя, который рассказывал о тангенсах и катангенсах.

А в остальном, ну может еще дворник в белом фартуке и с кудрявой рыжеватой бородой, нарушал тишину шарканьем своей метлы. Чуть тише, как-то интимно, шелестела листва нескольких дубов, росших почти на самом склоне, как только не падают.

И воздух… Чистый, без гари, выхлопных газов.

Не долго я наслаждался видами и экологией. Решительно дернул огромную и тяжелую дверь лицея на себя и направился к кабинету директора. Ноги сами несли к нужному месту.

Герасим Фёдорович Покровский, ныне исполняющий обязанности проректора лицея, был для меня занят. Тот же прилизанный парнишка бегом обогнал меня на полпути и уже сидел в приёмной у проректора.

– le directeur de l'état n'accepte pas, encore moins vous [фр. господин директор не принимает, уж тем более вас], – сообщили мне.

Понял ли я? Да, удивительно, но да! Хотя в своей прошлой жизни я владел хорошо немецким языком и сносно английским. А, еще немного итальянским, уж очень любил я итальянское кино. Ну и что? Понял и ладно. Но…

– Извольте изъясняться на русском языке, а не на языке врага. Или же вы против России? – сказал я, смущая «предателя».

Вот только надеюсь, что он предал только меня, а не Россию. Хотя… Вот Сталина на них нет. Не представляю, чтобы пусть бы и в 1940 году в Москве было модным говорить на немецком языке.

– И нисколько я не против России. Все вы норовите подставить меня… А господин Покровский не принимает нынче, – деловитым тоном сказал мне предатель.

Все же именно – трусливый предатель, который с превеликим удовольствием пил вино за мой счёт, за те деньги, которые я одалживал, чтобы поддерживать реноме самодостаточного преподавателя. Во всём мне поддакивал, во всём соглашался. А я, такой наивный, клял на чём свет стоит своих обидчиков.

Да и сам Покровский… Он же говорил мне, что не любит этого высшего света, который пожирает любого, кого… Да на кого глаз упадет. Они даже доедают, казалось, всесильного Сперанского. Но… Как последовала команда «фас», то и Покровский подчинился.

– Для меня теперь же освободится! – решительно сказал я.

Парнишка попытался схватить меня за рукав, но я его так одёрнул, что явственный страх проступил в глазах у Василия Петровича.

– Сядь, трусливое трепло! – зло сказал я.

Трепло село на стул и захлопало ресницами. Я же достал платок и протёр глаза. Нет, всё-таки был конъюнктивит, и глаза слипались не только от того, что хотелось спать и всё ещё не сошёл хмель.

Дубовую дверь я открывал, конечно, не с ноги. Хотя хотелось. Но зачем же начинать разговор со столь явной грубости?

– j'ai dit que je n'acceptais personne [фр. Я же сказал, что никого не принимаю], – услышал я еще до того, как успел что-то сказать.

– Герасим Фёдорович, si nous sommes des gens russes, peut-être que nous parlerons en russe? [фр. Если мы русские люди, то может будем говорить по-русски?] – сказал я и механически, кивнул.

Чудны дела твои… Сказал на французском. Забавно, если бы только было настроение для забав.

– По-русски? Вы не перестаете фраппировать. Но я не позволял вам говорить со мной без чинов, – откладывая очки в сторону, аккуратно ставя в стеклянный инкрустированный стакан гусиное перо, сказал исполняющий обязанности проректора.

Как же здесь все по полочкам, на своих местах. Словно бы человек не работает, а приходит и наслаждается все свое рабочее время тем, что чернильница стоит ровно там, где и нужно. Педант…

– Будь по-вашему. И вам следует обращаться ко мне тогда по чину. Но извольте объясниться, почему вы, взяв меня на службу, отказываете в оной нынче? – говорил я твёрдо, уверенно, прожигая взглядом своего собеседника. – Я что, щенок, которого выкинуть можно? Со мной так нельзя.

Я уже знал, что это не моя манера поведения – того меня, что был в этом теле ещё ночью. Но вести себя другим образом не видел смысла и не имел желания.

– Вы сами разве же не понимаете, почему я отправляю вас в отставку? – поиграв желваками из явного недовольства, сказал Покровский.

– Что не устраивало вас в моих профессиональных качествах? – задал я вопрос.

– Вы должны понимать, почему я это делаю, – с нажимом сказал исполняющий обязанности проректора.

– Извольте объясниться! – настаивал я на своём.

Ко мне пришло понимание, что кроме того, чтобы работать преподавателем, тут нужно определиться в жизни, а это крайне и крайне сложно. И, может быть, я проснусь уже следующим утром где-нибудь в больничной палате в окружении заботливых медсестёр, но, если мне дарована будет даже скоротечная жизнь, я должен её прожить так, чтобы потом не было стыдно вспоминать.

Если же я лишусь и того убогого жилья, что было у меня, где я проснулся, то жить негде. Все… финиш. Так что понурить голову и просто уйти я не смогу, не имею такого права и возможности.

Покровский же посмотрел мне прямо в глаза. Он не хочет признавать, что прогнулся, не ведет себя, как человек слова.

– Вы желаете моего признания? Тем самым хотите унизить меня за то, что я иду на поводу у обстоятельств и лишаюсь умнейшего человека в преподавательском составе? Но тогда я могу припомнить вам не только то, насколько вы образованы, но и то, что мне стало известно о ваших карточных долгах. Напомню и о том, что лично мне вы должны семь рублей, у иных также одалживались. Вы откровенно много пьёте…

– Что вас не устраивает в моей педагогической деятельности⁈ – напирал я.

Это в будущем выгнать за пьянку было бы вполне обыденным делом. Сейчас же и долги, и злоупотребление моим реципиентом алкоголем – это лишь отговорки. И у немалого количества преподавателей, что ещё вчера с удовольствием пили за мой счёт, есть свои скелеты в шкафу. А уж когда они пьют, то и упоминать об этом конфузе не прилично. Даже и начальству.

– Хорошо… Вынужден вам сказать то, чего вы сами же требуете, Сергей Фёдорович. Но после этого не хотел бы вас видеть вовсе никогда, – уже не скрывая своего раздражения, говорил Покровский.

Хорошо же. Послушаем.

– Вы что наобещали господину личному биографу Его Императорского Величества Николаю Михайловичу Карамзину? И это я не буду вникать в подробности того, что у вас произошло в Петербурге и почему вы теперь не вхожи ни в один приличный дом.

– Мы же с вами говорим откровенно. Что же, по вашим сведениям, произошло в Петербурге? – мне было важно знать, что такого начудил мой реципиент.

Еще не хватало, чтобы я, скажем, в приличном обществе залез на стол и всех по матушке костерил. Это, конечно, было бы забавным, но только если не со мной в главной роли.

Покровский подобрался, встал, опёрся на свой рабочий стол. Если он хотел таким образом продавить меня и заставить смущаться, то и сам быстро понял, что манёвр не удался. Я ждал продолжения его рассказа с невозмутимым лицом.

– Извольте… Вы напились, залезли на стол в салоне супруги Николая Михайловича Карамзина, уважаемой в обществе дамы Екатерины Андреевны Карамзиной. Называли самого биографа императора прохвостом и… – Покровский задумался. – Как же ещё? Ах! Лжецом, сказочником и что-то еще, что более неприличное.

Я чуть было не рассмеялся. Экий я догадливый! Или это опять «картинки», отпечаток старой личности, что заселяла это тело прежде. Да-а, уж точно, от таких выходок нужно отказываться.

Между тем проректор продолжал насыпать мне перцу:

– Но этим конфузом вы опозорили, скорее, лишь себя. Такое, впрочем, порой бывает на приемах с… невоздержанными людьми. Вот только вы после того посмели сказать, что способны выучить курс слушателей не хуже, чем это сделают в Царскосельском лицее. Или не так? Я не намерен в своём лицее проводить такие эксперименты, да и соревноваться будь с кем не желаю. И вы нынче персона нон грата… Мне неприятно общение с вами, – сказал Покровский. – Вы посмели бросить вызов человеку с положением, и, позвольте заметить, человеку злопамятному. Вы… вы… поцеловали Екатерину Андреевну. А Николай Михайлович при том не вызвал вас на дуэль. Представляете ли вы, сколь мстить вам будут?

Экий я затейник… Словно бы реципиент знал, что ему всё это разгребать не придётся, что кончаются его деньки и теперь я займу его тело. И вот так мстил мне, загоняя в ничто. Я думал, что дно уж пробито. Но некто, с кем будут ассоциировать меня, постучал снизу.

– Милостивый государь, я свои слова по ветру не пускаю. И дайте мне опору – я переверну этот мир. Вы же стремитесь эту опору убрать у меня из-под ног. Вы нынче и сами показываете себя как слабый человек… Вы отказались от своего слова под давлением обстоятельств, – с явным сожалением сказал я.

Мне стало жалко этого человека. Насколько я знал, ну или не я, тот я… Покровский был порядочным. Наверняка сейчас будет переживать о том, что пообещал мне место преподавателя, а теперь, словно того кота, что перестал искать мышей, вышвыривает прочь как дармоеда.

Но я не кот. А если и кот, то с острыми когтями и клыками, да и мышей ловить не разучился. Если буквально ещё десять минут тому назад, когда я осознал, что нахожусь в прошлом и что это не дурной сон, я только лишь размышлял над тем, каким же делом мне заниматься в этом мире, и думал даже сделать изобретателем, чтобы помочь Родине…

То теперь знаю всё. Да, я помогу стране, но иначе. Может быть, не в глобальном: для этого нужно быть куда как более статусным человеком и не пробивать дно, чего с успехом добился мой предшественник в этом теле. Но вот выучить достойных людей, умных, возможно, что и будущих изобретателей – это я смогу. Это мой вызов. Это моё призвание в прошлой жизни, то, что я умею делать и сейчас.

Но еще… время же сейчас суровое. Только закончилась не самая простая война со Швецией. Сейчас сразу две войны идут: с Османской империей и с Ираном. И я вот так буду на все это взирать, зная, что уже скоро Наполеон примет решение напасть на Россию?

А смогу, с моим-то отношением к России? Нет… Не смогу. Думать нужно, что делать. Впрочем, не оказаться бездомным и не умереть с голоду – задача пока первостепенная.

– Послушайте, я никак не могу вас после всего этого оставлять. Если будет так угодно, я прощаю вам долг и позволяю прямо сегодня не съезжать с вашей комнаты, а сделать это в течение, скажем, нескольких последующих дней, – явно пытаясь заработать себе индульгенцию, прощение в борьбе с собственной совестью, ответил тем временем Покровский.

– Пожалуй, что от подачек я откажусь. Но вам, тому, кого я считал человеком чести, не стоит мешать мне ни в чём больше…

Сказал я это и задумался. Как же хотелось утереть нос всем этим проходимцам, особенно тому, кто посчитал себя вершителем судеб – это я о Карамзине. А ведь думал раньше, почему я его, как историка, так невзлюбил! Может, уже тогда я догадывался, каким он может быть прескверным человеком. Да и что там, не догадывался, а всё же знал: ведь Сперанского сожрал в том числе и Карамзин.

Но те источники в будущем всё же могли, за истечением времени, быть неточными. Но не теперешние мои «картинки» и свидетельства.

– На вашем учебном заведении свет клином не сошёлся, – сказал я, начиная искренне жалеть человека, стоящего напротив.

Хуже всего должно ощущаться мужчине, когда его начинают жалеть.

– Лично я вам препятствий чинить не стану, – на выдохе, словно бы обречённый на казнь, проговорил Покровский. – Пробуйте устроиться в гимназию.

– И на том спасибо. Вам же я желаю успешно побороть свою совесть, ведь вы знаете сами, что поступили бесчестно, – сказал я, выходя из кабинета и громко хлопая дверью.

Зализанный мальчик на побегушках было встал со своего стула, но плюхнулся на него вновь, едва поймав на себе испепеляющий мой взгляд. Правильно сделал. В таком состоянии я мог бы повести себя и куда как более жёстко.

Далеко идти не пришлось. Демидовский лицей и Ярославская гимназия находились в одном здании. Вот только гимназия занимала куда меньше пространства, меньше аудиторий и прочих помещений. И была словно дочерним предприятием Демидовского лицея.