Текст книги "Наставникъ 1 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 21

15 сентября 1810 года, Ярославль.

Конечно, теперь досадно, что я раньше не заметил, какие у него глаза, такой цвет бы запомнился. Оно, конечно, что на них смотреть, куда приятнее утопать в женских, нежных и манящих. Но теперь, встретившись взглядом с Митричем, я понял, что в его глазах таилась какая-то… злость. Словно хищник, он гипнотизировал, завораживал, подчинял своей воле.

Я даже не заметил, как в его левой руке вдруг оказался кистень – короткий, увесистый, с мешочком песка на конце. Без малейшего колебания он попытался обрушить его на меня. В последний миг я успел склонить голову, и удар просвистел в одном ногте от виска.

Митрич не растерялся. Он тут же занёс оружие для нового удара – с размаху, с оттяжкой, вкладывая в него всю свою звериную ярость. Когда удар не достиг цели, он слегка наклонился в ту же сторону, куда улетел набалдашник его кистеня, по инерции. И в этот миг я атаковал.

– Хех! – выдохнул я, целясь кулаком в печень.

Но этот оборотень оказался на удивление ловким. В долю секунды он доворачивает кистень, и мешочек с песком, пусть лишь по касательной, но всё же ударяет меня в бровь. Кожа лопается, горячая кровь тут же заливает глаз, стекая по щеке.

– Ах ты, курва! – выкрикнул я, теряя терпение.

Не раздумывая, я жестко, пыром бью по коленной чашечке. Плевать, если я разворотил ему сустав, сейчас не до сантиментов. В такой схватке либо ты, либо тебя. Да и какая разница, сможет ли он потом ходить? Главное – чтобы не смог отрицать своей вины, чтобы одним своим существованием подтверждал мою правоту.

– А-а-а! – закричал Митрич не своим голосом, словно раненый зверь.

Колено – это больно.

Он вновь, уже снизу, попытался ударить меня кистенём, но в этот раз я полностью контролировал ситуацию. Ловко уклонился от мешка с песком, сделал шаг вперёд и пробил прямой удар в корпус. Противник, хотя стоял всем весом на одной ноге, только лишь пошатнулся.

Ещё один шаг – и я всаживаю кулак ему в нос. Я слышу треск, глухое мычание, и вот уже Митрич поплыл. Пошатывался, словно бы судно на волнах.

Вернее, мог бы шататься, если б не колено, из-за которого уже через миг он рухнул в пыль.

– Ну что, большому кораблю – большое плавание, – пробормотал я, доставая из внутреннего кармана верёвку.

Пока он лежит, я быстро связываю ему руки за спиной. Он дёргается, пытается вырваться, но пара жёстких пинков по рёбрам заставляют убийцу угомониться и принять свою судьбу.

Подхватив душегуба за здоровую ногу, я волоку его в дом. Пол скрипит под тяжестью тела, а в воздухе витает запах пота и страха. И этот аромат нечистот, помоев… Прав был купец – уж точно исключительная особенная примета. Не унюхать невозможно.

– Извольте объясниться, что здесь происходит? – неожиданно раздаётся голос из одной из комнат.

Я оборачиваюсь. Картина маслом: держа поверженного Митрича за ногу, я стою посреди коридора, и ручеек крови течёт, заливая мне глаз, по щеке по щеке. А на пороге стоит смутно знакомый человек.

Память услужливо подсказывает: это Александр Семёнович Беспалый, один из преподавателей Демидовского лицея. В голове вспыхивают обрывки воспоминаний о том, что мой реципиент уважал этого человека, поэтому никакого желания послать его куда подальше у меня даже и на автомате не возникает.

– Сергей Фёдорович, вы с чего же слугу нашего, как курицу безголовую, тащите? – спросил Беспалый, недоумённо хмуря брови. – Что тут происходит? Вы пугаете меня.

– Александр Семёнович, – ответил я, стараясь говорить спокойно, – слыхали ли вы что-нибудь про душегуба?

– Да и как же не слыхать, – выговорил он каким-то загробным голосом, видимо, уже начиная догадываться, к чему всё идёт. – Неужто вы ловили его вместе и пострадали? Но тогда…

– Вы не совсем верно угадали, – всё ещё пытаясь выровнять дыхание после схватки, я вынужден пуститься в разъяснения. – Вы видите охотника со злодеем…

– Святый боже, – досточтимый коллега перекрестился.

Как и я, он не мог поверить, что такой вот простой да неловкий Митрич – и есть ярославский душегуб.

– Александр Семёнович… могу ли я вас попросить, пока буду его сторожить, сходить в полицейскую управу и прислать сюда городовых? – обратился, не теряя времени, я, мысленно радуясь, как ловко получается избавиться от неожиданного свидетеля.

– Безусловно, безусловно. Но… вы уверены, это наверняка он? И… у меня вот только занятия… Но смею надеяться, что проректор Герасим Фёдорович сильно серчать не станет, коли узнает, что у нас тут вершится, – пробормотал Беспалый.

Он ещё с десяток секунд стоял полубоком, не отрывая взгляда от меня и распростертого на полу Митрича. Кажется, даже не моргал. Затем, чуть ли не спотыкаясь, быстрым шагом направился к выходу – в сторону полицейской управы. Ишь как шмыгнул! А ведь не молод уже.

Я тут же, потянув душегуба за ногу, затащил его в свою бывшую комнату. Здесь, по всей видимости, уже кто-то живёт – двери открыты, как и в другие комнаты. Вещи разложены.

Митричу на самом деле доверяли все постояльцы этого дома. Ни у кого никогда ничего не пропадало. И двери не закрывали, ведь Митрич если зайдёт, то приберется или воды оставит, а что найдёт – так всё положит на видное место.

Видимо, этот зверёк не гадил там, где кормился.

Ну а теперь пора привести его в чувство. Как раз сгодится ещё не убранный таз с мыльной водой.

– Где награбленное? – спросил я, выплеснув воду ему на лицо и нависая над ним.

– Что говорить мне? – прохрипел душегуб, глядя на меня с каким-то странным смирением. – Мне осталось лишь молиться за упокой души своей грешной. А если отдам тебе всё, то отпустишь меня?

– Отпущу, – солгал я, не моргнув глазом.

– А и забирай, я своё возьму. А если соврал мне, так ты, барин, на себя грехи мои возьмёшь, – тут же открыл он мне свою странную, почти мистическую логику.

Время поджимало – вот-вот городовые явятся.

– Так где? – повторил я жёстко.

– Под третьей половицей, в том чулане, что я занимал, – наконец, проговорил он.

Я ещё проверил, хорошо ли завязаны узлы на верёвке. Затем взял кистень и без колебаний стукнул душегуба рукоятью по голове. Пусть-ка полежит в отключке, так оно надёжнее.

Осмотрел оружие так и сяк. Нет, кистень не тяжелый, никаких иголок в нём не таится, таким убить сложно. Значит, жертв он, скорее всего, оглушал, а потом добивал ножом. Всё сходится.

Пройдя в чулан, я быстро отыскал нужную доску в полу. Нож легко поддел её – половица подалась без сопротивления. Никаких больше ухищрений – прямо под нею тайник.

Там – целая россыпь добычи: карманные часы (золотые, между прочим, большая редкость и признак высокого статуса), бумажные деньги, сваленные как попало, словно ребёнок конфеты поел и попытался скрыть следы своей шалости. Серебряные монеты, золотые кольца, браслеты, какие-то медальоны… Много чего.

Соблазн окунуть руки в эту груду богатств был огромен. Я не безгрешен – жаба так и придушила при мысли, что всё это уплывает у меня между пальцев.

«Можно взять хотя бы триста рублей, чтобы расплатиться с Самойловым…» – мелькнуло тотчас в голове.

Но нет, ведь это не клад, не находка – это чужие деньги и вещи.

Конечно, никто не будет ждать, что преступник не потратил из награбленного нисколечко, так что я всё же отщипнул из тайника десять рублей – в конце концов, мне нужно питаться и купить хотя бы новый воротничок, а за мои услуги и советы, как и за поимку опаснейшего преступника, мне пока что никто и не думает платить. Остальное аккуратно складываю в сумки, чтобы начать опись. Именно для этого я и хотел быстрее вскрыть тайник. Что-то мне подсказывает, что при таком уровне коррупции многое может прилипнуть к рукам городовых или даже губернского полицмейстера.

Двое золотых часов – уже немалая добыча. Мало кто устоит перед таким соблазном…

Собрав всё, я направляюсь в комнату, где оставил обездвиженного убийцу. Впереди – долгие объяснения с полицией, но главное уже сделано.

Теперь осталось только дождаться правосудия.

– Ах ты, сука! – вырвалось у меня, когда я увидел, как душегуб, словно гадюка, поджимая туловище, ползёт прочь из комнаты.

А я ведь нарочно приспустил ему штаны, чтобы не смог убежать. Видимо, он решил, что раз бежать не получается, то можно уползти. Не раздумывая, я пнул его ногой в голову – и вновь отправил в нокаут. Тело обмякло, голова безвольно откинулась.

Сам же я направился по открытым комнатам – искал письменные принадлежности. Руки слегка дрожали: адреналин ещё гулял по венам после схватки. Наконец, нашёл чернильницу, перо и стопку какой-никакой бумаги. Ещё с четверть часа у меня ушло на то, чтобы переписать все предметы, найденные в тайнике. Я старательно выводил каждую строчку. Пускай всё вернут и Соцу, и другим.

Однако вот и список дописан, а ни полицмейстер, ни городовые сюда не являлись. Коллега мой, Беспалый, уже должен был добраться до управы, отсюда недалеко. А служивые что-то не торопились.

– Обманул всё-таки ты меня, барин? – вдруг раздался хриплый смех Митрича.

Он приоткрыл глаза и теперь глядел на меня с каким-то безумным торжеством.

– Ну, с волками жить – по-волчьи выть, – ответил я холодно. – А ты скажи, зачем людей жизни лишал? Ради презренного металла?

– А что ж все эти барчуки да торгаши людям в жизни дают? – огрызнулся он. – То хорошо ли? Пусть я мужик, а всё ж…

Он начал рассказывать о своей судьбе. Сбивчиво, с горечью. О том, как жена его умерла, а дочь забрали в серальки, где пользовали, как хотели, хотя она была ещё ребёнком. Как он прибил за то приказчика, потом примкнул к войскам, даже с Александром Васильевичем Суворовым по Европам хаживал.

«Видимо, каждому убийце нужно оправдание своих поступков, – подумал я. – И благодарные слушатели, которые должны пожалеть и понять. Вот что движет человеком, когда он берёт нож и убивает другого».

Но все эти оправдания – пустое. Если человек переступает через самоё человечность, облик его меняется на звериный, и назад уже дороги нет.

– Небось, кого-то из служивых ты и прибил, чтобы взять его имя. А как с армии потом ушёл? – спросил я, пытаясь уловить нить его истории.

– Так прибил я уже после. Инвалида прибил. Ступню ему оторвало, вот и отправили служивого… – бормотал он.

В его словах крылось нечто большее. Скорее всего, это ещё один пример коррупции – прогнившая система, позволившая душегубу появиться в Ярославле. Может, мне было бы его и жаль, если б он только грабил, если бы не кровь на его руках.

Страшно представить, что должен чувствовать отец, когда его дочь забирают в серальки. Это только звучит, как детская шалость, но на деле – серьёзный изъян всего нынешнего общества. Помещики устраивают себе целые гаремы, чтобы пользовать крестьянок, считая, что это даже благо для девушек: их же, мол, кормят, одевают, иных даже «манерам учат». А то, что они должны при этом служить похотливым прихотям господ, – это уже не столь важно. Вот и придумали даже слово отдельное, чтоб хоть как-то прикрыть всю неприглядность явления.

Бывало ли где-то общество, где не лезут, чуть только отвернешься, все эти пошлости и низменные желания человека? Думаю, что нет. Но возникает вопрос о масштабе: когда-то этой мерзости меньше, а когда-то она прёт со всех щелей, уже и не стесняясь ни икон, ни взглядов людей.

Наконец, на улице послышались тяжёлые шаги, и в комнату ворвались двое городовых – румяные, с усами, со взмокшими лбами Гляди ж ты! Все же спешили, запыхались.

– Вот и есть душегубец и вор, – указал я на Митрича. – Работу вашу я исполнил. Благодарности буду ждать от губернского полицмейстера и извинений. Так ему и передайте.

– А с чего ж он душегуб? – засомневался один из городовых, потирая подбородок.

– Ну, тварь безбожная, признавайся! – пнул я ногой Митрича.

– Не душегуб я никакой, навет это всё! – всполошился убийца, дёргая связанными руками.

– Хорошо, я всё расскажу, – произнёс я твёрдо. – Научитесь, как нужно проводить оперативную работу.

И я начал излагать всё по порядку: как заметил странности в поведении Митрича, как опросил пострадавших, как привлек…

– Будет вам… Своих тайн не выдаю. Душегуба взял… Вот, принимайте, – сказал я, подумав о том, что я словно бы оправдываюсь перед городовым.

– А ну-ка глянь. Да ведь у него на правой руке шрам, укушенный. Мы уже искали такого… – сказал полицейский.

Значит, какая-то работа ими всё же велась.

– Вот ещё, – я указал на листы бумаги. – Здесь указано, сколько взято серебра, какие вещи найдены у убийцы. Так что не вздумайте сделать так, чтобы какие-нибудь часы, кольцо или серебряные рубли с бумажными деньгами вдруг «потерялись».

Городовые окинули меня странным взглядом – только что ещё сомневались, что тут к чему, потом обрадовались, а теперь смотрели, будто на отродье лесное. Наверное, если бы мы сейчас заговорили откровенно, они бы, как и Митрич, начали жаловаться на свою горькую судьбу: мол, если не украдут у порядочных верноподданных его величества хоть рубль, то детишки с голоду пропадут.

У каждого своя правда. Каждый оправдывает своё преступление. Но всё-таки разграбить не дамя.

«Через казачьего полковника попробую сделать так, – решил я, – чтобы список этот был размножен. Пусть все жители Ярославля, пострадавшие от душегуба, знают полный перечень награбленного».

Я взял оттуда золотые часы, но только чтоб взглянуть на циферблат. Через десять минут должен начаться мой очередной урок.

Раскланялся со всеми и поспешил прочь, несмотря на уговоры городовых остаться.

Мавр сделал своё дело, мавр может уходить. А ведь нужно ещё отвлечься на то, чтоб вычистить обувь – в горячке драки содержимое тех ваз, что нёс Митрич, пока меня не повстречал, кажется, попало-таки на носы.

А у меня впереди урок по биологии.

Насколько же недоработана нынешняя научная система! В один предмет, именуемый естествознанием, втиснута целая плеяда наук, которые нужно бы изучать отдельно: физику, химию, биологию, астрономию… Завтра, насколько я могу догадаться, мне предстоит вести и урок по физике – опять в рамках того же естествознания.

Я бы с удовольствием сосредоточился только на истории, но нет – приходится давать крохи из каждой дисциплины.

«Завтра, – подумал я, – нужно будет сесть и вспомнить учебники из Советского Союза. Там всё объяснялось чётко, логично, без этой мешанины. Может, удастся выстроить хоть какую-то систему…»

Ветер хлестнул по лицу, будто бы пытался помочь, пробудить, отрезвить. Мол, соберись и дай урок, достойный твоего опыта!

Мысли всё равно непрестанно блуждали в сторону того, что сейчас происходит в полицейской управе и как проходит дознание по делу Митрича. В голове то и дело всплывали его слова, его безумный смех, его попытки оправдаться… Но я усилием воли отогнал все эти размышления – ученики ждали.

И вот прозвучал условный звонок. Нет… не было такого. Сигналы, конечно, следовало бы внедрять повсеместно. А пока надзиратель идёт вдоль кабинетов и может постучаться лишь в один-два из них, сообщая о завершении урока, и это едва ли можно считать достойным способом организации учебного процесса. Шум, суета, опоздания – всё это мешало настроиться на работу.

Я вошёл в класс. Мы вновь начали с молитвы – прочли «Отче наш». Учащиеся – а это был мой любимый класс – делали это неохотно, сквозь зубы, кто-то даже закатывал глаза. Но я уже понял: именно эти начальные слова, эта короткая молитва, настраивали всех на нужный лад. Она словно создавала некий барьер между суетой за стенами школы и тишиной учебного процесса. Так что я для себя твёрдо выявил: обращение к Богу – не просто формальность, а действенный инструмент для создания рабочей обстановки в классе.

Биология. Она входила в общий предмет «естествознание», и, судя по тому, что я знал из прошлого – а я читал немало учебников даже и начала XIX века, – и по тому, что подсказывало мне сознание реципиента, нынче в педагогике господствовали две идеи. И одна из них, зубрёжка, считалась наиболее «правильным» методом.

Учащимся предоставляли целые отрывки из научного труда Карла Линнея и заучивали столько терминов – да ещё часто на латыни! – что голова могла пойти кругом даже у учителя, если бы у него не было этой книжки под рукой.

Никакого интереса к познанию это не вызывало. Скорее – отторжение, скуку. Но судя по тому, с какими глазами смотрели на меня ученики, тут они ждали чего-то другого. Чего-то живого, яркого, настоящего.

И я мог дать им это. Опираясь на опыт русского академика Сивергина – человека, который вполне мог бы написать труд и по педагогике, – я знал: без наглядности и ярких примеров ученикам крайне сложно понимать, о чём вообще идёт речь на уроке.

– А знаете ли вы, что некоторые живые организмы в природе умеют излучать свет? – начал я урок, обводя взглядом класс. Глаза ребят тут же вспыхнули любопытством. – К примеру, есть рыба-фонарь, которая может светить. Как вы думаете, для чего Господь наделил это создание подобными способностями?

Вот оно – проблемное задание, очередная попытка расшевелить мыслительные процессы учеников. Они должны думать сами, включать логику, приходить к выводам без готовых ответов.

– Для охоты? – вдруг произнёс один из учеников, который до того на всех моих уроках лишь молча сидел, уставившись в парту. Это был Бушуев, тихий и замкнутый парень.

– Всё верно, господин Бушуев! Вы молодец! – воскликнул я с искренней радостью.

На лице парня расплылась улыбка. Он тут же попытался её сдержать, но я успел заметить этот проблеск счастья. И понял: вот оно. После моего урока у него останется не усталость и раздражение, а радость, что отличился, и отличное настроение – без страха передо мной и предметом.

– Животный мир разнообразен, и многие животные ведут себя так, как человеку не свойственно, – продолжил я, чувствуя, как класс всё больше втягивается в разговор. – Возьмём лосей, – я усмехнулся. – Знакомый вам зверь?

– Да! – практически хором ответили ученики третьего класса.

– Тогда скажите: для чего лоси поедают мухоморы? – задал я следующий вопрос.

В классе повисла пауза. Никто не решался ответить. Я видел, как в глазах ребят мелькает растерянность, но за ней – живое любопытство. Они думали, прикидывали, искали ответ.

– А для того, чтобы убить всех тех организмов, которые поедают их изнутри, – наконец, ответил я. И, чтобы пресечь возможные неприятности – ведь ближе к лету мухоморы покажут свои пятнистые шляпки, а дети бывают любопытны, добавил: – Но мы должны твёрдо знать: то, что полезно для лося, для человека – смертельная опасность. Мухоморы есть нам нельзя. Ни в коем случае.

По классу прокатился шёпот – не страх, а осознание. Они поняли. И запомнят.

Урок пошёл дальше – легко, живо, с вопросами и ответами. И я чувствовал: сегодня я не просто рассказал им кое-что из биологии. Сегодня я научил их думать.

– Господин учитель, дозволите? – руку поднял всё тот же Бушуев, который, видимо, решил закрепить свой смелый поступок – впервые за долгое время заговорить на уроке.

– Дозволяю, – кивнул я, внутренне радуясь его активности.

– А у меня матушка порой натирает спину, которую у неё тянет, мухоморами. Но если они опасны, то не должно ли…

Тут послышались осторожные смешки среди учеников. Кто-то даже хихикнул в кулак, а кто-то удивлённо приподнял брови.

Я выдержал паузу, давая классу успокоиться, и ответил:

– И я желаю вашей достопочтенной матушке здоровья. И думаю, она знает, что делает. Многие ядовитые растения можно использовать в медицине. Но для этого нужно хорошо выучиться и точно знать, в каких пропорциях, сколько можно добавлять и как это использовать. Может, кто-то из вас ещё станет медиком – и тогда сия наука будет ему доступна.

В классе повисла тишина – не неловкая, а задумчивая. Я видел, как в глазах ребят загорается искра понимания: знания – это сила, а наука – не просто скучные термины, которые нужно запихнуть в голову только для того, чтоб не попасть под розги, а нечто, что может пригодиться в жизни.

И вот после такого живого обсуждения можно дать и немного сухого материала – под запись, чтобы выучили. Ну да, и нам не обойтись без зубрёжки, но всё-таки зазубривать надо бы то, что ты уже, по сути, понял.

– И вот вам задание на следующий урок, который, если даст Бог, у нас состоится через два дня, – объявил я, обводя взглядом притихший класс. – Каждый из вас возьмёт какое-либо животное: насекомое, бабочку, червя, собаку, кошку, сороку или ворону, кузнечика, жука… Постарайтесь, чтобы эти животные были разными – согласуйте между собой. И каждый должен рассказать обо всём, что увидит в этом животном: какие у него отдельные качества, чем оно питается, как живёт этот вид. Для этого можете использовать учебник господина Сивергина, если таковой имеется в библиотеке.

Я сделал паузу, давая ученикам осознать масштаб задания.

– Следующий урок мы начнём с того, что вы мне расскажете о своих наблюдениях. А мы, если они будут недостаточны, будем вас поправлять.

Произнося эти слова, я невольно задумался: не выпускаю ли я из-за увлечения наукой чёртика из табакерки? Мои ученики по округе будут теперь выискивать собак, а кто-нибудь, быть может, и залезет на чьё-нибудь хозяйство, чтобы на гуся посмотреть.

Поэтому я ещё раз напомнил всем о технике безопасности и о том, что далеко от гимназии им уходить воспрещено, а режим дня никто не отменял.

«Уверен, – подумал я, – что сейчас ребята проявят те самые качества, которые должны быть у каждого учёного человека. Ведь для того, чтобы понять, как животные выглядят, мало порой вспомнить это в своих фантазиях. Нужно наблюдать за повадками, пытаться заметить то, что другим будет неочевидным».

Выходил я с урока очень даже довольным. Получилось найти в предмете, который я никогда в жизни не вёл, что-то такое, что может заинтересовать детей и быть для них по-настоящему увлекательным.

Но едва урок закончился, надзиратель тут же попросил меня проследовать к выходу из гимназии. А на крыльце меня уже ждал сам полковник Ловишников.

Он был хмурым, смотрел исподлобья, будто собирался обличить меня в каком-то детском преступлении – например, в том, что я разбил любимую вазу его матушки. Рядом стоял казачий есаул – сын полковника – и глядел на меня с обидой, словно младший брат, которого я не взял в игру. А Никола и Петро качали головами, явно осуждая.

– Отчего же душегуба брал ты сам? Али не разумеешь, что я, казак, должен был также в том участвовать? – резко произнёс полковник, сверкнув глазами.

Как же хорошо, что они подошли к крыльцу гимназии именно сейчас! Из здания как раз, закончив и свои уроки, выходили мои коллеги, в том числе преподаватели Демидовского лицея, и многим было интересно, с чем тут стоял казачий полковник, о котором в городе знали многие и с которым были знакомы.

– Господин полковник, как я рад вас видеть! – расплылся в улыбке Шнайдер, один из учителей.

– Считай, что и я тебя рад видеть, – отмахнулся полковник, словно от назойливого комара.

А потом, совершенно неожиданно для меня, он подошёл, взял меня за плечи и расцеловал в обе щеки.

– Ай казак! Ай да молодец! – приговаривал он, крепко сжимая мои плечи.

Я прямо чувствовал, как взгляды окружающих обжигают всю эту сцену. И прекрасно понимал: полковник делает это специально, даже немного старается развернуть меня так, чтобы было выгодно для зевак, наблюдающих за происходящим.

Как будто уже что-то знал про то, как правильно снимать кино или, скажем, репортаж-сенсацию.

– Завтра же устрою приём! – громко объявил полковник. – И по случаю отбытия моего сына по месту службы, и по поимке душегуба! – а потом, уже шёпотом, добавил: – И быстрее об том объявлю, пока губернский полицмейстер не решил присвоить себе наши заслуги. И ты должен сказать, что кабы не казачки, то могло бы и не случиться взять душегуба. Но не говори ничего про того торговца. Мы ещё с ним покрутим… Но то после.

– Конечно, господин полковник, – ответил я во всеуслышание. – Я принимаю ваше приглашение на приём и буду рад вновь посетить ваш гостеприимный дом.

Это «вновь» я тоже специально выделил голосом. Теперь посмотрим, что у людей окажется сильнее: нежелание встречаться со мной в какой-либо компании – и потому проигнорировать приём казачьего полковника в отставке – или же любопытство, приказывающее смириться с тем, что и я буду нынче вхож в общество.

Но всё зависит от того, как я себя покажу на этом приёме. И я уверен: у меня найдётся чем удивить и, возможно, даже покорить здешнюю публику. Может, наконец получится выйти из тени…

От автора:

Авторитет из 21 века в теле сироты 1888 года. Питерская шпана еще не знает, что их новый вожак строит империю по законам 90-х. Жестко и реалистично! https://author.tod ay/reader/519416/4909708