Текст книги "Лето ночи"

Автор книги: Дэн Симмонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Майк подождал.

Через минуту Мемо открыла глаза.

За окном бесшумно сверкнула молния.

Глава 16

Дождя не было ни в воскресенье, ни в понедельник, хотя дни стояли серые, мрачные и словно насыщенные влагой. Старик сказал, что кремация дяди Арта состоится в среду в Пеории. Оставалось уладить кое-какие формальности и оповестить знакомых. Собирались приехать трое: старый армейский приятель дяди Арта, двоюродный брат, с которым он поддерживал отношения, и одна из бывших жен, – поэтому следовало организовать хотя бы короткую поминальную службу. Церемония была назначена на три часа дня в единственном похоронном бюро Пеории, которое занималось кремацией.

В понедельник Старик много раз пытался позвонить Джей-Пи Конгдену, но там никто не снимал трубку. Дуэйн как раз стоял у входной двери и мог слышать весь разговор, когда констебль Барни явился с жалобой.

– Ну, Макбрайд, – обратился он к Старику. – Джей-Пи всем жалуется, что вы убили его собаку.

Старик ощерился.

– Проклятая собака набросилась на моего сына. Чертов безмозглый доберман! Впрочем, у самого Джей-Пи мозгов не больше.

Барни мял в руках шляпу, пальцы нервно поглаживали гладкую ленту внутри ее.

– Джей-Пи утверждает, что собака была заперта в доме, где он, собственно, и обнаружил ее труп. Заявляет, что кто-то забрался в дом и убил добермана.

Старик сплюнул в пыль.

Черт подери, да вы прекрасно знаете, что это ложь, как и большинство протоколов о нарушениях, на основании которых он арестовывает людей и штрафует их на дорогах. Да, псина действительно была внутри дома, когда мы с сыном постучали, прежде чем обойти сарай и самостоятельно разыскивать «кадиллак» Арта… который, между прочим, совершенно не должен был там находиться. Это противозаконно: покупать пострадавшую в аварии машину, пока следствие не закончено. Как бы то ни было, пес налетел на Дуэйна уже после того, как мы прошли на задний двор, а это значит, что засранец Конгден специально выпустил собаку, чтобы она напала на нас.

Барни внимательно заглянул Старику в глаза.

У вас есть доказательства, что все именно так и было?

Старик рассмеялся.

– А почему он послал вас ко мне? У самого-то Конгдена есть доказательства, что именно я убил его добермана?

– По его словам, вас видели соседи.

– Вранье. Рядом с ним живет миссис Дюмонт, а она слепая. Во всем том квартале меня знает только миссис Дженсен, а она уехала в Оук-Хилл к своему сыну Джимми. Кроме того, я имел законное право находиться на его участке. А вот Конгден вопреки законам и правилам завладел машиной моего брата и к тому же снял с нее дверцы, чтобы скрыть следы преступления и помешать установлению истинной причины аварии^

Барни резко нахлобучил шляпу на голову и дернул козырек.

– О чем это вы толкуете?

О двух пропавших дверях с водительской стороны «кадиллака», на которых оставались следы, с головой выдававшие настоящего виновника аварии. Следы красной краски. Красной! Точно такой же, как на кабине грузовика, пытавшегося неделю назад сбить моего сына.

Барни вынул из кармана блокнот и огрызок карандаша и принялся что-то записывать. Потом он снова поднял глаза:

Вы сообщили об этом шерифу Конуэю?

– Вам отлично известно, что я ему звонил, – сердито проворчал Старик. Он очень нервничал и все время потирал щеки.

В это утро он побрился, и отсутствие щетины как будто его смущало. – Шериф пообещал разобраться с этим делом, а я попросил его разобраться как следует и предупредил, что в противном случае выдвину против него и Конгдена обвинение в ненадлежащем проведении расследования.

Значит, вы считаете, что была вторая машина? Старик оглянулся на Дуэйна, стоявшего возле двери, и вновь повернулся к Барни.

– Я только знаю, что мой брат никогда бы не поехал по мосту со скоростью семьдесят миль. Арт до жути скрупулезно придерживался всех чертовых правил на этот счет, даже на таких дерьмовых дорогах, как Джубили-Колледж. Нет, тут что-то не так. Уверен, «кадиллак» кто-то столкнул с трассы.

Барни направился к своей машине.

– Я позвоню Конуэю и поставлю его в известность, что, со своей стороны, тоже проведу расследование этого дела, – сказал он, не оборачиваясь.

Дуэйн удивленно моргнул: дорожно-транспортные происшествия на окружных шоссе не входили в компетенцию городского констебля, так что его вмешательство было, по сути, чистой воды любезностью.

– Да, и еще… – продолжил констебль. – Я скажу мировому судье, что соседи, должно быть, ошиблись. Этот чертов кобель и на меня бросался несколько раз. – И он протянул Старику руку. – Я чертовски сожалею о гибели Арта.

Пораженный Старик молча пожал протянутую констеблем руку.

Дуэйн шагнул через порог и встал рядом с отцом, провожая взглядом удалявшуюся машину. Мальчику отчего-то казалось, что если он сейчас обернется и посмотрит на отца, то увидит в его глазах слезы – в первый раз с момента гибели дяди Арта.

Но он не обернулся.

В тот же вечер они поехали домой к дяде Арту, чтобы взять костюм для похорон и отвезти его в Пеорию, в морг.

Чертовски глупо, – сидя за рулем пикапа, раздраженно бормотал Старик. – Они ведь не будут выставлять его для прощания, а просто сожгут в закрытом гробу. Арт вполне мог бы лежать там голым. Ему теперь уже все равно. Да и нам, в общем-то, тоже.

Дуэйн уловил в этом ворчании знакомые нотки – явное свидетельство долгого воздержания от выпивки. Еще немного – и Старик побьет собственный рекорд двухлетней давности. Впрочем, причиной могло быть и терзавшее душу отца горе, и просто плохое настроение.

Этой поездки Дуэйн ждал с особым нетерпением. Он не хотел привлекать слишком большое внимание к поискам хоть каких-то следов книги, которую дядя Арт обнаружил у себя в доме и вез, чтобы показать племяннику. Но дядя Арт не доехал, потому что его убили. А Дуэйн знал, что Старик непременно должен будет побывать в доме брата до похорон.

Когда они добрались до места, уже стемнело. Этот небольшой белый домик, стоявший в нескольких сотнях ярдов от дороги, дядя Арт арендовал у семьи фермеров. Хозяева трудились на соседних полях – этим летом они выращивали бобы, – а маленький огородик позади дома был вверен заботам дяди Арта. У самой двери Старик вдруг остановился как вкопанный и несколько мгновений не двигался, пристально глядя на огородик. Дуэйн понял, о чем он в этот момент думает: через несколько недель они будут собирать там созревшие помидоры, которые так любил дядя Арт.

Дверь не была заперта. Переступая порог, Дуэйн моргнул и машинально поправил на носу очки, чувствуя, как всем его существом вновь овладевает горькое чувство потери, вызванное, как он решил, по-прежнему витавшим внутри запахом трубочного табака, который обычно курил дядя Арт. В ту же секунду Дуэйну пришла мысль о том, как быстротечна человеческая жизнь и как недолговечны свидетельства его пребывания на этом свете: несколько книжек, запах любимого табака, одежда, которую станут носить другие, несколько фотоснимков, документы, письма, не представляющие никакой ценности для посторонних… Человеческое существо, с внезапно подступившим головокружением подумал Дуэйн, оставляет в этом мире мизерный след, который исчезает так же быстро, как след руки, на минуту опущенной в море: стоит ее вынуть – и воды снова сомкнутся, будто ничего и не было.

Дуэйн вместе с отцом прошел через кухню в темный «кабинет».

– Я сейчас вернусь. – Старик говорил шепотом, но оба, сами не понимая почему, воспринимали это как должное. – Можешь пока побыть здесь, если хочешь.

Дуэйн кивнул и щелкнул выключателем.

Старик исчез в спальне, и мальчик услышал, как открылась дверца шкафа.

В доме дяди Арта были кухня, кабинет, переделанный из оказавшейся ненужной столовой, и гостиная, достаточно просторная, чтобы вместить плетеное кресло-качалку, уйму книжных полок и пару кресел, стоявших по обе стороны от столика с разложенной на нем шахматной доской – Дуэйн узнал партию, которую они с дядей разыгрывали в последний раз, когда он был здесь, – и большой телевизор на консолях. В дальнем конце располагалась крохотная спальня. Передняя дверь вела на небольшую бетонную террасу, выходящую во двор, занимавший примерно два акра. Гости никогда не пользовались этой дверью, но Дуэйн знал, что дядя Арт любит посиживать здесь вечерами, покуривая трубочку, любуясь расстилающимися на север полями и прислушиваясь к шуму машин, доносившемуся сюда со скрытой за холмом Джубили-Колледж-роуд.

Дуэйн прогнал воспоминания и постарался сосредоточиться. Дядя Арт однажды упомянул, что с тысяча девятьсот сорок первого года ведет дневник и хранит все тетради. Вполне возможно, что в этом дневнике сохранились какие-то записи, касающиеся книги, о которой дядя говорил по телефону и которая теперь попала в руки Конгдена – если, конечно, ее не забрал кто-то другой.

Он включил лампу на заваленном бумагами письменном столе. Стены самой большой комнаты, превращенной в кабинет, были заняты высокими, от пола до потолка, книжными полками, заставленными огромным количеством томов в твердых кожаных переплетах. Еще несколько полок стояли в центре кабинета и служили опорой для положенной горизонтально огромной двери – это сооружение дядя Арт и называл своим письменным столом.

Дуэйн бегло перебрал громоздившиеся на столе стопки счетов, писем, вырезок из чикагских и нью-йоркских газет и журналов – главным образом это были статьи о шахматах, – карикатур из «Ньюйоркера», подержал в руках две одинаковые рамки: в одну из них дядя Арт вставил фотографию своей второй жены, а в другую – рисунок Леонардо да Винчи, изображающий машину, отдаленно похожую на вертолет, погладил пальцами гладкую поверхность банки со стеклянными шариками для игры и с грустной улыбкой взглянул на другую, полную красных лакричных леденцов – его любимого лакомства. Здесь же валялись старые чеки, списки членов профсоюза завода «Катерпиллер», списки нобелевских лауреатов и великое множество других бумаг и бумажек. Но дневника не было.

Ящики в этом столе, естественно, отсутствовали. Дуэйн внимательно осмотрел комнату, прислушиваясь к звукам, доносившимся из спальни: Старик, похоже, рылся в ящиках – наверное, искал белье и носки.

Времени у Дуэйна было немного.

Где дядя Арт мог хранить дневник? Может быть, в спальне? Нет, он не стал бы писать в постели и наверняка делал это, сидя за рабочим столом. Но на столе тетрадей нет. И ящиков тоже нет.

«Книги… – Дуэйн опустился в старое кресло, отметив про себя, как сильно стерся лак на подлокотниках, отполированных руками дяди Арта. – Он вел записи каждый день… Возможно, каждый вечер, сидя здесь… Так… Дядя Арт был левшой…»

Дуэйн вытянул в сторону левую руку.

Пальцы коснулись одной из нижних полок, находившейся возле левой опоры импровизированного стола. Книги стояли в два ряда, причем корешками в противоположные стороны. Ближе к столу оказались несколько переплетенных, но не имевших названий томов. Дуэйн вытянул один из них: кожаный переплет, плотная дорогая бумага, примерно полтысячи страниц… И ни одной напечатанной буквы – лишь от руки, убористым почерком написанные строки, выведенные старомодной авторучкой. Множество страниц, заполненных текстом, который оказался совершенно нечитабельным…

Дуэйн раскрыл том и, привычным жестом поправив очки, склонился над ним. Все записи были сделаны не на английском, а на какой-то фантастической смеси арабского и хинди: каждая строчка – сплошной забор из крючков, палочек, росчерков и причудливых орнаментов, не поддающаяся расшифровке вязь незнакомых символов. Ни одного пробела между словами. Но над каждым массивом текста были проставлены цифры, и они-то как раз зашифрованы не были. На одной из страниц Дуэйн прочел: «19.3.57».

Дядя Арт часто говорил, что принятая в Европе, да и в остальном мире, манера датирования записи – сначала указывать число, затем месяц и только потом год – более разумна, чем американская. «От малого к большему, – сказал он племяннику, когда тому было лет шесть. – В этом есть чертовски много здравого смысла». И Дуэйн всегда был с ним согласен. Таким образом, эта запись была датирована девятнадцатым марта тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года.

Мальчик сунул книгу обратно и вытащил самый крайний том. На первой странице было написано: «1.1.60». На последней, незаконченной: «1.6.60». В воскресенье утром дядя Арт не делал записей в дневнике, но он сделал их в субботу вечером.

Ты готов?

В дверном проеме стоял Старик, держа в одной руке костюм, упакованный после химчистки в полиэтиленовый пакет, а в другой – старую спортивную сумку дяди Арта. Он шагнул в круг света от настольной лампы и кивком указал на том в руках сына.

Это та книга, которую Арт тебе вез?

– Думаю, да, – после секундного колебания ответил Ду-эйн.

– Тогда забирай ее.

Старик направился к выходу через кухню.

Дуэйн выключил свет, постоял еще минуту, размышляя о том, что в остальных толстых томах дневника заключены восемнадцать лет жизни дяди и он, Дуэйн, возможно, поступает сейчас не так, как нужно. Ведь совершенно очевидно, что дядя Арт сознательно вел дневники особым личным кодом, не желая поверять посторонним сокровенные мысли. Но расшифровывать всяческие коды было давним увлечением мальчика. И если он найдет ключ к этому коду, то прочтет то, что не предназначалось ни для него, ни для кого-либо другого.

«Но ведь дядя Арт сам собирался рассказать мне о своей находке, – убеждал себя Дуэйн. – И он был явно встревожен. И как будто слегка испуган. Он говорил так серьезно и взволнованно…»

Мальчик вздохнул и взял со стола тяжелую книгу, особенно остро ощущая в этот момент присутствие дяди: о нем напоминал слабый аромат табака, особый, чуть затхлый запах старых книг и кожаных переплетов и даже едва уловимый запах пота физически работающего человека.

В темной комнате это ощущение будило в душе Дуэйна тревогу, как будто призрак дяди стоял здесь же, за спиной, и приказывал взять в руки дневник, снова сесть за стол, включить свет и читать, читать, читать… А он, призрак, будет витать рядом. Дуэйну вдруг показалось, что чьи-то холодные пальцы коснулись его шеи.

Дуэйн неторопливо пересек кухню и присоединился к отцу, ожидавшему его в машине.

Дейл с Лоренсом целый день играли в бейсбол, не обращая внимания на грозные тучи и перенасыщенный влагой воздух. К обеду они с ног до головы покрылись толстым слоем пыли, которая, смешавшись с потом, черными струйками стекала по коже. Едва завидев сыновей, мать приказала им немедленно, не поднимаясь на второй этаж, раздеться, а Дейлу велела отнести все грязное белье к стиральной машине, которая стояла в самом дальнем углу подвала.

Подвал Дейл просто ненавидел. Это была единственная часть старого дома, где он чувствовал себя крайне неуютно. Летом все было нормально и ему почти не приходилось сюда спускаться. Другое дело зимой, когда Дейл должен был каждый вечер после обеда наполнять углем специальный ящик.

В подвал вела лестница, ступеньки которой предназначались, по-видимому, для великана: каждая из них была высотой не меньше двух футов. Огромная бетонная лестница делала поворот налево, проходя между наружной стеной и стеной кухни, отчего создавалось впечатление, что подвал гораздо глубже, чем на самом деле. Лоренс называл лестницу «тайным ходом в подземную темницу».

Голая лампочка над верхней ступенькой почти не освещала ту часть коридора, которая вела к топке. Там была еще одна лампочка, но зажечь ее можно было, только дернув за шнур, висящий над бункером для угля. Проходя мимо него, Дейл глянул вправо, на проем в стене фута в четыре высотой, начинавшийся чуть повыше края бункера и служивший для загрузки. От потолка до пола было не больше пяти футов, и Дейл знал, как трудно отцу стоять здесь, согнувшись в три погибели, и шуровать лопатой. Ящик, сейчас закрытый крышкой, находился ниже уровня прохода, так что уголь в ожидавшее его чрево приходилось сбрасывать сверху вниз. Позади ящика, заполняя собой остаток помещения, располагалась сама старинная топка – огромный уродливый железный остов с протянувшимися во всех направлениях щупальцами труб.

Когда зимой приходилось загружать ящик углем, больше всего Дейл ненавидел не саму работу, хотя с его рук всю зиму не сходили мозоли, и даже не угольную пыль, которая оставалась в уголках рта даже после чистки зубов, – нет, больше всего он ненавидел подземный лаз позади бункера.

Самая дальняя стена начиналась в трех футах над грязным цементным полом и заканчивалась, не доставая до потолка и оставляя обнаженными покрытые паутиной трубы. Дейл знал, что пустое пространство проходит под большей частью той комнаты, которую отец называет кабинетом, и тянется до самой передней террасы. Загружая уголь, Дейл иногда слышал возню мышей и стук коготков более крупных грызунов, а один раз, быстро обернувшись, успел заметить пару маленьких красных глаз, пристально наблюдавших за ним.

Родители часто хвалили Дейла за усердие и быстроту, с которой он наполнял ящик. Для него же самого эти двадцать – или около того – минут зимнего вечера были наихудшим временем в жизни, и он готов был работать с любой скоростью, только бы поскорее наполнить проклятый ящик и пулей вылететь из подвала. Когда бункер бывал только что загружен, Дей-лу не было нужды заходить глубоко в подвал, но ближе к весне, когда количество угля уменьшалось до небольшой кучки в самом дальнем углу, приходилось тащиться через весь бункер, загружать ящик, поднимать его и идти обратно спиной к лазу.

Вот почему одной из причин, по которым Дейл любил лето, было отсутствие необходимости спускаться в подвал. И сейчас, бросив один лишь взгляд на темнеющую кучу антрацита, мальчик увидел, что его осталось совсем мало. Жиденький лучик света едва заметно блеснул на гладких поверхностях бункера, но лаз оставался в полной темноте.

Дейл отыскал первый шнур, дернул его, мигнул от вспышки, обогнул топку во втором помещении, где, кроме нее, ничего не было, пересек следующий отсек, в котором отец устроил верстак, и свернул вправо, к последнему закутку – там стояли стиральная машина и сушилка.

Отец когда-то сказал, что засунуть в этот угол оба этих агрегата было сущим мучением и что если они когда-нибудь переедут, то оставят их здесь. Дейл был с ним совершенно согласен: он прекрасно помнил, как его отец, грузчики и два вызвавшихся помочь соседа боролись с этими машинами не меньше часа. Окон в этом помещении – как, впрочем, и во всем подвале – не было, и шнур от лампы свисал в самом его центре. Около южной стены зияла почти идеально круглая яма примерно трех футов в диаметре, уходящая круто вниз, прямо в кромешный мрак. Рядом с ней был установлен дренажный насос, который откачивал влагу из подвальных помещений, располагавшихся ниже обычного для города уровня грунтовых вод. Тем не менее за те четыре с половиной года, что они жили здесь, в подвале случились четыре потопа, и однажды отцу пришлось долго стоять по колено в холодной воде, налаживая этот самый насос.

Сейчас Дейл зашвырнул скомканную грязную одежду на стиральную машину, на ходу выключил свет и стремглав промчался через мастерскую, потом мимо топки, а оттуда – в коридор. На этот раз он даже не взглянул на бункер и буквально взлетел вверх по ступенькам. В подвале было холодно и влажно, и он с наслаждением ощутил тепло воздуха, льющегося в полуоткрытую дверь, и увидел свет заката, разливающегося на западном склоне неба, прямо над домом Грумбахера.

Дейл быстро проскочил в кухню, несколько смущенный тем, что приходится расхаживать по дому в трусах. Лоренс уже плескался в ванне и вовсю трубил, изображая атакующую противника субмарину. К счастью, мама в этот момент вышла на террасу, и Дейл скоренько перебежал босиком холл, взлетел по ступенькам, крутанулся на лестничной площадке и нырнул в свою комнату, чтобы успеть накинуть халат до маминого возвращения. Вскоре он уже валялся в постели со старым сборником научной фантастики в руках, ожидая своей очереди принимать ванну.

Дуэйн Макбрайд уединился в своем тихом и светлом уголке подвала. На расшифровку кода ему потребовалось не больше пяти минут.

Дядя Арт делал записи вовсе не на хинди, а на самом обыкновенном английском языке и даже не переставлял слоги. Конечно, небольшой подсказкой Дуэйну послужило восхищение, с которым и он и его дядя относились к великому Леонардо.

Гений эпохи Ренессанса для своего собственного дневника использовал весьма простой шифр: записывал слова задом наперед так, чтобы прочесть их можно было только при помощи зеркала. Дуэйн вооружился зеркальцем, и перед ним предстали обыкновенные английские слова, только без интервалов между ними. Кроме того, ради большей сложности дядя Арт соединял верхние части букв, что придавало его письменам странное сходство с арабским или ведическими рунами. Вместо точек он ставил символ, похожий на перевернутую букву «F» с двумя точечками перед ней, a «F» с одной точечкой обозначала запятую.

Дуэйн открыл последнюю страницу, чтобы прочесть текст, который мог быть связан с интересующей его проблемой, и увидел, что вначале речь там шла о каком-то профсоюзном лидере, подозреваемом в расхищении общественных средств, а следующая запись представляла собой пересказ политического спора между Стариком и дядей Артом. Он помнил, что послужило предметом спора: Старик был по обыкновению пьян и призывал к насильственному свержению правительства. Пробежав этот абзац, Дуэйн поспешил перейти к последнему отрывку.

11.6.60

Я разыскал материал, за которым охотится Дуэйн! Это было в книге «Апокрифы. Дополнения к “Книге закона”» Алистера Кроули. Мне следовало раньше догадаться, что подобную информацию можно найти именно у Кроули, этого самозваного мага нашего столетия, который кое-что знал о подобных делах.

Провел пару часов, сидя на веранде и размышляя. Сначала я собирался придержать информацию, но маленький Дьюни так упорно старается раскрыть эту местную тайну, что, на мой взгляд, имеет право знать все. Завтра я отвезу ему книжку и познакомлю парня со всем отрывком о «талисманах». Раздел, посвященный Борджа, мне показался довольно странным.

Приведу здесь несколько абзацев, имеющих, по-моему, прямое отношение к делу.

В то время как Медичи предпочитали связываться с миром магии, используя традиционные талисманы в виде различных животных, известно, что семья Борджа на протяжении большинства плодотворных столетий эпохи

Возрождения (плодотворных, разумеется, с точки зрения высокого Искусства) предпочитала прибегать к помощи совершенно иного талисмана, не имеющего отношения к живому миру.

Легенда гласит, что ими была выбрана так называемая Стела Откровения – одна из святынь Древнего Египта, украденная в пятом или шестом веке христианской эры из храма Осириса. Стела Откровения надолго стала источником могущества для семьи Борджа, выходцев из испанской Валенсии.

В 1455 году, когда один из членов этого древнего рода чародеев стал Папой, великая ирония его возвышения состояла в том, что этим достижением он был обязан темной силе ужасного символа дохристианской эпохи. И первым актом этого Папы был указ о сооружении колокола. Почти нет сомнений в том, что этот колокол, привезенный в Рим незадолго до кончины Папы Борджа, был отлит из металла расплавленной Стелы Откровения, которая таким образом приобрела новую форму, более приятную глазам христиан и более доступную пониманию людей, с нетерпением ожидавших прибытия святыни.

Этот колокол, как говорили, значительно превосходил своими размерами любой из подобных магических объектов, имевшихся в те дни почти в каждом из мавританских или испанских королевских дворов. Видимо, Борджа смотрели на такие вещи по принципу: «Все поглотим и все породим». В Египте Стела Откровения была известна как «корона смерти» и ее необыкновенная трансформация была предсказана в «Книге бездны».

В отличие от талисманов живой природы, которые по своей сути были не более чем медиумами, Стела, даже став колоколом, требовала жертвоприношений. Согласно другой легенде, дон Алонсо Борха, перед тем как отправиться в Рим на конклав 1455 года, принес в жертву колоколу свою новорожденную внучку, и, как известно, на этом конклаве именно его, вопреки всем ожиданиям, избрали Папой. Впоследствии, однако, дон Алонсо, а точнее, Папа Каликст III, видимо, утратил интерес к подобным занятиям либо счел мощь Стелы исчерпанной его собственным приходом к власти. Как бы то ни было, жертвоприношения были отменены. Папа Каликст III умер, а колокол был перевезен во дворец племянника дона Алонсо, Родриго Борджа, римского кардинала, преемника архиепископа Валенсийского и ближайшего прямого наследника династии Борджа.

Но, как гласит легенда, Стела – или колокол, в облике которого она теперь пребывала, – по-прежнему требовала жертв.

Приняв ванну, Дейл Стюарт отправился в спальню. Лоренс уже лежал в постели – вернее, не лежал в постели, а сидел на ней, поджав ноги и отодвинувшись как можно дальше от края. Выражение его лица было довольно странным. Что случилось? – спросил Дейл.

Лицо Лоренса было таким бледным, что на коже явственно проступили веснушки.

– Я… Я не знаю… Я вошел, включил свет и… ну и… В общем, я что-то услышал.

Дейл недоверчиво покачал головой. Ему припомнилось, как пару лет назад зимним субботним вечером, когда мама ушла в магазин, они вдвоем смотрели фильм ужасов «Месть мумии». Как только он закончился, Лоренс услышал что-то на кухне – странные шаги, такие же медленные, скользящие, как шаги мумии в фильме. Страх брата передался и Дейлу, обоим показалось, что «шаги» приближаются, и мальчишки, распахнув окно и выставив вторую раму, выпрыгнули во двор. Вернувшаяся из магазина мать застала сыновей стоящими в одних носках и футболках на улице и дрожащими от холода.

Но тогда Дейлу еще не исполнилось девяти, а теперь уже целых одиннадцать.

– И что же ты слышал? – скептически поинтересовался он. Лоренс оглянулся.

Не знаю. Я не то чтобы услышал… Скорее как-то почувствовал, что ли. Будто в комнате есть кто-то еще.

Дейл вздохнул, зашвырнул грязные носки в корзинку и выключил свет.

Возвращаясь к кровати, Дейл заметил, что дверца шкафа чуть приоткрыта, и толкнул ее, чтобы она захлопнулась.

Но щелчка не последовало.

Думая, что мешает тапок или что-нибудь еще, Дейл остановился и нажал посильнее.

Но дверца не поддавалась – напротив, она спружинила и приоткрылась еще шире. Что-то толкало ее изнутри и хотело выйти…

Дуэйн промокнул лицо банданой. Обычно в подвале было прохладно даже в самые жаркие дни лета, но сейчас по лицу мальчика струился пот. Книга лежала раскрытой на его так называемом «письменном столе», представлявшем собой дверь, уложенную на козлы. Дуэйн торопливо выписывал в свой блокнот то, что казалось ему наиболее важным, а потом отложил карандаш в сторону и стал просто читать.

Он по-прежнему держал перед собой зеркало, хотя уже наловчился и без его помощи разбирать зашифрованный дядей текст.

В определенной мере Стела Откровения, теперь отлитая в виде колокола, пробудилась и обрела новые силы после принесения в жертву маленькой внучки первого Папы из семейства Борджа. Но если верить Книге Оттавиано,[65]65
  Трудно сказать, кто именно имеется в виду. Возможно, Петруччи Оттавиано (1466–1539), итальянский книго– и нотоиздатель.


[Закрыть] Борджа испугались мощи Стелы и не были готовы к Апокалипсису, который, согласно древним папирусам, должен был последовать за пробуждением Стелы. Как гласит «Книга закона», Стела Откровения дарует огромную власть тому, кто ей служит. Но в то же время, когда соответствующие жертвы принесены, талисман становится предвестником «конца света», колоколом, чей погребальный звон возвещает о том, что ровно через шестьдесят лет, шесть месяцев и шесть дней после этого пробуждения наступит Апокалипсис.

Родриго, следующий Папа из династии Борджа, поместил колокол внутрь сооружения, пристроенного к ватиканскому дворцу. Там, в башне Борджа, Александр – так назвал себя Родриго, став Папой, – надеялся удержать Стелу от пробуждения с помощью мистических фресок полубезумного карлика, художника по имени Пинтуриккьо. Эти «гротески», рисунки, сюжеты и персонажи которых были заимствованы в римских катакомбах, должны были сдерживать зловещую мощь Стелы, в то же время позволяя династии использовать преимущества силы этого талисмана.

По крайней мере, так считал Папа Александр VI.

Как в «Книге закона», так и в тайных записях Оттавиано имеются намеки на то, что Стела начала влиять на жизнь этой семьи. Несколько лет спустя Александр VI велел перенести колокол в огромный и неприступный замок Сан-Анджело, но, даже захороненный в этой каменной гробнице вместе с костями давно умерших, талисман не утратил своей власти над человеческими существами, пробудившими его к жизни.

Оттавиано сообщает о безумии, на многие последующие десятилетия охватившем как Борджа, так и весь Рим: убийства и заговоры, ужасные даже с точки зрения весьма жестоких нравов той эпохи, демоны, обитающие в римских катакомбах, загадочные крохотные существа, которых видели и в замке Сан-Анджело, и на городских улицах… В этих записях можно найти множество свидетельств усиления власти Стелы по мере ее пробуждения.

После смерти Оттавиано легенда о Стеле канула во мрак. Великий дом Борджа пал. А когда на трон Святого Петра вступил первый из Медичи,[66]66
  Первым Папой Римским из этого рода был Джованни Медичи, принявший имя Льва X; его понтификат длился с 1513 по 1521 г.


[Закрыть] его рескрипт повелел удалить колокол из Рима, расплавить, а проклятый металл захоронить в освященной земле подальше от Ватикана.

Никаких сведений, которые могли бы пролить свет на дальнейшую судьбу Стелы Откровения, до наших дней не дошло. Легенда о ее власти, «всепоглощающей и всепорождающей», весьма популярна среди современных некромантов.

Дуэйн медленно отложил в сторону дневник дяди Арта. На-верху, в кухне, слышались спотыкающиеся шаги Старика. Чуть позже до Дуэйна донеслось его невнятное бормотание, хлопну-ла входная дверь, взревел двигатель пикапа, и машина, пару раз чихнув, рванула с места. Воздержание Старика закончилось. Мальчик не понял, в какую именно сторону поехал отец – к пивной «У Карла» или к бару «Под черным деревом», – но точно знал, что вернется тот очень не скоро.

Несколько минут он просидел, глядя на лежащую на столе книгу и на свои записи, потом встал и пошел наверх, чтобы запереть входную дверь.

Дверь шкафа медленно открывалась.

Дейл налег на нее всем телом и взглянул на Лоренса. Тот сидел, уставившись на брата широко открытыми глазами.

Дверь замерла, но оставшийся зазор дюйма в четыре зиял чернотой.

– Помоги… – одними губами шепнул Дейл брату. Нечто, находившееся внутри, надавило с новой силой, и дверь

приоткрылась еще на дюйм. Ноги Дейла беспомощно заскользили по голым доскам пола.

– Мама! – крикнул Лоренс, спрыгивая с кровати, и бросился на подмогу.