Текст книги "Измена. Ты больше не моя (СИ)"

Автор книги: Даша Черничная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Глава 31. Старая интриганка

Варвара

Хожу взад-вперед перед Булатом. Нервно кусаю и без того короткие ногти.

Может, мне солнце голову напекло? Ну а как иначе объяснить то, что он здесь? Его не могло быть тут! Вот вообще никак!

Это не туристическое место. У нас нет «залетных». Все местные знают не то что друг друга – каждую собаку!

Может, это и не он вовсе?

Ну а что? Померещилось желаемое?

Отмахиваюсь от непрошеного голосочка, который язвит: «Все-таки желаемый, да?» Да, да, черт возьми!

Как сумашедшая подлетаю к мужчине и падаю на колени. Снова бесцеремонно хватаюсь за чуб, поднимаю голову. Глаза заплывшие, губа разбита. Скулы наливаются синяками, под бородой, скорее всего, то же самое. Волосы отросли почти в каре.

Это вообще что за прикол такой? Чтобы Булат – и позволил себе такие патлы? Это что-то новенькое. Но как бы то ни было, это он.

– Булат, эй! Да очнись же ты! Открой глаза!

Поднимаю ему веки – безрезультатно.

– И что мне теперь с тобой делать? – ставлю руки в бока и сдуваю с лица прядь, которая выбилась из-под косынки.

Ага. И попросить помочь, отвезти его в дом или в город некого. Даже Прасковья, и та свинтила. Эх, не вовремя. И как мне осмотреть его? Я ж в этом ни бум-бум.

Хотя при мне к женщине неоднократно приходили и с огнестрелами, и с ножевыми… народ тут такой, кровь горячая, сумасбродная. Я видела, что делала Прасковья, но никогда не думала, что однажды и мне придется делать такое!

– Так. Ладно. Погнали!

Кого я приободряю, господи? Да я сейчас сама в обморок грохнусь! А если он у меня на руках… Да щас! Ага! Хрен вам!

Скидываю теплый кардиган на землю, как могу аккуратно укладываю Булата на него. Корзинку Прасковьи на плечо закидываю. Она такая – и пришибить может за то, что растяпа, а имущество, считай, казенное.

Тяну Булана на собственном кардигане. Пот с меня градом. Косынка промокла насквозь, корзина мешает. Я не сдаюсь, благо до домика не так уж и далеко.

Тропинка утоптана, но кое-где торчат корни. Нежничать я не могу, ну куда мне? У меня и так силы на исходе! Поэтому тащу Булата прямо по корешкам. Больная спина – мелочи по сравнению с вон той раной, из которой течет кровь.

До домика дохожу на автопилоте, затягиваю Ахметова в дом, сама падаю рядом с ним. Едва достаю до кувшина, наливаю себе воды и с зубодробильной чечеткой пью воду, пока руки выдают неадекватную дрожь.

– Теперь самое интересное, – шепчу и подаюсь к Булату. – Давай, родненький, помоги мне.

Сначала сажаю его, потом пытаюсь поднять за подмышки. Это вообще нереально. Да он весит больше меня в три раза!

С десятой попытки кое-как водружаю его тело на стол, сама падаю на пол. Дышу со свистом.

Мне бы сейчас помощь не помешала…

Стаскиваю с себя насквозь пропитанные потом брюки и свитер, оставаясь в обычных трусах. Бегу к шкафу, нахожу свой хлопковый халат, подвязываю пояс, меняю косынку, заново собираю волосы. Растапливаю печь, ставлю на нее чайник и большое железное ведро, а потом бегу к колодцу за новой партией воды.

Берусь за ножницы и беспощадно срезаю одежду с мужчины. Носить ее уже невозможно. Вся она до ужаса грязная и порванная.

Первым делом глаза подмечают главное: Булат очень похудел. Видны ребра, на пальцах сильно вырисовываются костяшки. Навскидку он потерял килограмм пятнадцать – двадцать. Да, я не видела его тело, но рубашки все отлично демонстрировали.

Сейчас мускулы тоже видны, и еще как! Жилистый, только мяса нет совсем.

Кожа покрыта множеством синяков, как и лицо. Масса царапин, язвочек, рваных порезов – мне кажется, такие оставляются ветки. Костяшки рук сбиты, ногти обломаны, под ними грязь.

Такое ощущение, что Булат просидел в землянке несколько месяцев. Без еды, в голоде и холоде.

Но самая главная моя проблема – пулевое ранение у него в боку.

На жалость нет времени. Сейчас бы очень помогла бабуля, но чего уж тут. Будем справляться сами.

Аккуратно ощупываю кожу вокруг места, где вошла пуля, чуть поднимаю Булата за бок, заглядываю за спину, а там… там чисто. Значит, пуля внутри.

Судорожно выдыхаю.

– Кто ж тебя так, а?

Готовлю тряпки и принимаюсь за дело. Обтираю место пулевого сначала простой водой, потом наливаю кипятка из чайника, обрабатываю еще раз, уже горячей водой.

Булат по-прежнему без сознания.

Достаю из шкафа бутылку со спиртом, лью на рану. Тишина. Беру пинцет, который был обработан еще после последнего применения, но все равно лью и на него спирт.

Аккуратно как могу раздвигают края раны, ища пулю.

И вот тут Булат начинает стонать.

– Ш-ш-ш, терпи, мой хороший, терпи, родной.

Естественно, он не в адеквате. Принимается мычать, а потом и вовсе размахивать руками. Вернее, одной, вторая как будто отнялась.

Перехватываю его руку и опускаюсь ниже, почти ложусь на Булата. Мои губы возле его уха. Вторую руку кладу на его щеку:

– Дай мне сделать что надо, Булат. Миленький, пожалуйста, не сопротивляйся. Слышишь? Я помогу, обещаю.

Его глаза закрыты, но он будто все понимает, хрипит окровавленными губами:

– В-варя-я.

– Я, родненький, я.

– Какое хорошее видение, – даже растягивает рот в улыбке, в уголках запекшаяся кровь. – Значит, умру счастливым…

– Не умрешь, – произношу твердо и выдаю неожиданно: – Ты мне нужен, Булат. Дай мне тебе помочь.

Глажу по колючей бороде, вывожу пальцем узоры, а сама тянусь к скуле. Нежно, почти невесомо касаюсь губами синей кожи.

– Я так люблю тебя… – шепчет едва слышно.

Выпрямляюсь и отдергиваю руку, будто не слова, а его тело обжигает.

Трясу головой:

– Что ты сказал?

Но Булат уже все, отъехал.

– Может, оно и к лучшему? – бормочу и снова принимаюсь за дело.

Еще раз засовываю пинцет в рану. Ахметов стонет, но больше не дергается. Пулю нахожу очень быстро, достаю и тут же принимаюсь обрабатывать кожу. Кровь течет сильнее, руки трясутся. Зашиваю специальной иголкой и ниткой. Получается рвано и некрасиво, но Булату сейчас явно не до красоты.

Его тело напрягается, руку сводит судорогой, она дергается.

Игнорирую. И ее, и свою поступающую истерику.

– Я, когда маленькая была, бегала на речку, – начинаю рассказывать то, что первым приходит на ум.

Делаю я это для себя или него – непонятно, но Булат затихает. Слушает, что ли? Глаза закрыты.

– У нас там знаешь, как красиво? Ивы, камыш. Маме не говорила, знала, что она заругает меня.

Стежок за стежком.

– Так вот, полезла я туда – и прямиком в водоворот.

Еще один. И еще.

– А я мелкая была, лет восемь мне было. Вытащили местные пацаны, видели, как меня закрутило.

Узелок. Все, как учила Прасковья.

– Домой к маме идти боялась. Думала, заругает. А она нет. Плакала только. Ребята ей все рассказали.

Убираю иголку на металлическую тарелочку, вытираю окровавленные руки.

– С тех пор я боюсь воды. Плавать так и не научилась, представляешь? Всего один неприятный случай, и я сдалась. Трусиха, да?

Несу какой-то бред, Булат не отвечает. Но мне и не надо. Его грудь уже более размеренно поднимается и опускается. Дышит спокойно, глаза закрыты, губы приоткрыты.

Следующие два часа я занимаюсь Булатом. Каждой его ранкой, каждой ссадинкой. Обмываю тело, стыдливо оставляя на нем трусы, хотя по-хорошему и там надо, но не могу.

Мне кажется, если он узнает, что я это делала, – разозлится.

Мочу тряпку в горячей воде, стираю с губ кровь. Кожа на губах сильно потрескавшаяся.

Разминаю в ложке антибиотик, даю Булату. По чайной ложке вливаю в рот воду.

– Давай, мой хороший. Так надо. Иначе будет плохо.

Мажу его губы специальной мазью, которую делает Прасковья.

– Вот так, – даже улыбаюсь. – Тебе еще девчонок целовать. Нельзя такой наждачкой.

И смеюсь как дура, а у самой в груди все сжимается.

Когда его тело полностью обработано, осматриваю проделанную работу.

– Ну вот. А говоришь – умереть! – фыркаю, будто он может услышать меня.

Зависаю взглядом на его теле.

Как через мясорубку пропустили. Во что ты ввязался? Явно же не в поход пошел.

Набираю в грудь воздуха, но он не идет дальше. Болит, зараза. Я и забыла про такую боль, а сейчас за него – болит. Обнять и плакать. Делаю шаг вперед, сажусь на стул перед ним, глажу по отросшим волосам, бороде.

– А что, мне даже нравится. Тебе идет. Знаешь, как говорят, подлецу все к лицу. Это про тебя.

Его волосы мягкие. Так странно. Мне всегда казалось, что у него жесткие волосы, а нет. Пропускаю их через пальцы. Его надо нормально искупать – факт. Но пока нельзя. Ссадины еще ничего, а вот то, что я зашивала, лучше не мочить.

Провожу кончиками пальцев по густым бровям, опускаясь ниже. Кладу ладонь на шею, туда, где бьется пульс.

– Вот и бейся, – шепчу ему.

Нехотя поднимаюсь со стула и принимаюсь наводить порядок. Часть тряпок в утиль, часть ставлю кипятиться. Инструменты тоже в обработку. Баночки и скляночки расставляю по местам.

Поднимаю подол сарафана и затыкаю его за пояс халата, принимаюсь мыть полы. Потом на улицу – сжигаю тряпки. И его одежду, и тряпки, которыми кровь обтирала.

Вечереет.

Смысла кормить Булата нет, от в отключке. Снова пою его, но теперь уже отваром. По чуть-чуть, по капельке. Себе делаю нехитрый бутерброд – вчерашний хлеб с сыром, завариваю травы. Быстро съедаю ужин и сажусь на табурет.

Сил нет. Но и спать уйти на кровать не могу.

Страшно за него.

Беру его ладонь в свою, так, чтобы пальцами чувствовать биение пульса. Кладу голову на свою руку и засыпаю.

Между сном и явью передо мной возникает образ Прасковьи и слышится мой голос:

– А делать-то что с ним?

Прасковья отворачивается к окну, но я успеваю заметить улыбку.

– Сама разберешься, что делать с ним. Старая интриганка.

Глава 32. Женщина, которая когда-то была чужой

Булат

Какое хорошее видение. Идеальное. После такого и умереть не страшно.

Ее руки, голос, запах. Он повсюду, и я купаюсь в нем, как в самой чистой родниковой воде.

Но реальность все равно пробирается в мой больной мозг. С трудом разлепляю глаза. Они не открываются полностью, но видеть, что передо мной, могу.

Деревянная изба на одну комнату, старая печь, две кровати, множество шкафов. Два окна, через которые виднеется густой лес. В приоткрытую форточку заходит свежий прохладный воздух.

Пробую сильнее втянуть его в себя. Не получается. Грудная клетка болит.

Вспышками воспоминания о том, как я убиваю голыми руками двоих. Но сначала один из них меня ранит.

Кладу непослушную руку на место пулевого. Не сразу попадаю куда нужно. Вместо раны – повязка.

Через невероятную боль опускаю голову ниже. И вправду повязка. И вообще весь я намазанный чем-то, но чистый. Раны кто-то обработал.

Воспоминания идут вереницей.

То как бежал, не разбирая дороги. И днем и ночью. Почти сутки по густому лесу. А потом я сорвался вниз. Катился кубарем. А дальше – только голос Вари.

И руки ее.

Нежные, теплые.

Привиделось? Наверняка метался в агонии. Еще раз прохожусь взглядом по комнате. Кроме меня здесь никого.

А кровати – две. Значит, живут двое.

Лежу еще какое-то время, но нужда дает знать о себе. Сажусь медленно, до боли закусив губу. Тело деревянное. Опускаю ноги на пол и пытаюсь встать. Получается с трудом – ноги не держат. Помогаю себе руками – хватаюсь за стол, а потом ползу по стеночке к двери.

Открываю ее, выхожу, жмурюсь от яркого света. Тут тоже никого. Кругом мокрый от дождя лес. И снова по стеночке обхожу дом. За ним колодец и небольшая постройка. Сарай? Баня?

Отхожу за ближайшее дерево, привалившись, справляю нужду, криво натягиваю трусы и бреду обратно к дому. Дойти получается только до стены. И тут я оседаю на землю.

Где я, блять? Кто меня притащил сюда?

Люди Ибрагима? Люди Ибрагима меня вальнули бы, а никак не раны обрабатывали. Значит, кто-то из обычных людей. И это плохо. Прийти сюда могут в любой момент. Не знаю, как далеко я зашел.

Надо уходить и не подставлять тех, кто пытался помочь.

Усмехаюсь собственным мыслям.

Булат, да ты стоять не можешь! Куда идти-то, черт!

Смотрю на свои ноги. Они все в грязи. Ночью был дождь, а я босой вышел.

Ловлю себя на мысли, что заходить теперь обратно нельзя. В доме все пиздец какое старое, но чистое. А тут я.

А воняет от меня отвратно просто… ну еще бы, сколько я не мылся? Месяц? Два? Когда мне давали ведро с водой в последний раз? Я совершенно потерялся во времени.

Хватаюсь за воспоминания о Варе.

Все эти месяцы я только и жил ими. Ее образом. Ее улыбкой, светом в глазах. Где ты, девочка? Не обижает тебя никто?

И снова такое привычное воспоминание: я обнимаю ее, вжимаю в себя, целую ее губы. Она вся хрупкая, податливая. Малышка ведь совсем.

А потом целая вереница – как сидел рядом с ней, как на похоронах ее мужа не мог отвести взгляда от ее глаз. И она смотрела на меня, да… будто говорила что-то. Прощалась, может?

И снова вспоминаю. Я ведь провожал ее до поезда. Сидел в машине и наблюдал, как она заходит в вагон и на ступенях оборачивается, смотрит на мою машину.

Я другую взял, тонированную. Увидеть меня было нереально. Но мне казалось, она все видит. И понимает тоже все.

А еще думаю, что если бы я тогда вышел, позвал с собой – она бы пошла.

И правильно сделал, что не позвал. Вон оно как повернулось. Где я.

– Это что за вредительство! – восклицает родной голос.

Хорошо головой приложился, да, Булат?!

Резко поднимаю взгляд.

Она стоит надо мной. Как из старой сказки: в платье старомодном с длинными рукавами и подолом по самые щиколотки. С одной стороны он поднят, заправлен за пояс. Виднеется коленка. Русые волосы заплетены в косу, поверх них косынка.

Глазищи ее голубые, как небо, смотрят с тревогой, губы искусаны.

– Я спрашиваю: это что за вредительство, а? – повторяет беззлобно и даже руки в бока ставит.

Натурально так получается.

– Я тебя что, весь день для этого мыла? Чтобы ты снова в грязи валялся?

Зажмуриваюсь. Тронулся, Булат?

Шелестит одежда, в нос ударяет родной запах женщины, которая когда-то была чужой. Распахиваю глаза.

Варя садится передо мной на колени и кладет руку на плечо, заглядывает в глаза.

– Булат, эй? Плохо, да?

– Варя, – шепчу.

На большее сил нет.

– Я.

Накатывает облегчение.

Дергаюсь вперед и обхватываю ее, валю на себя в медвежьих объятиях. И откуда только силы взялись?

– Варенька, девочка…

– Ну чего ты… – гладит меня по голове, а я жмурюсь от удовольствия, как сытый котяра.

Между нами сейчас нет никаких границ, поэтому и в своих эмоциях мы открыты.

– Как ты тут оказалась? – заглядываю ей в глаза.

– Я? Это ты как тут оказался? – поднимается. – И вообще, пойдем в дом. Чего голый на сырой земле лежишь?

Знала бы она, сколько я до сегодняшнего дня пролежал на сырой земле…

Пытаюсь встать сам, но позорно не получается. Варя меня поддерживает, а я отмахиваюсь.

– Так! Если ты сейчас не позволишь мне помочь тебе, то упадешь! А с земли я тебя уже не подниму! – возмущается натурально. – Я и так тебя вчера знаешь, сколько таскала? Все тело сегодня болит.

– Ну все-все, не ругайся, – улыбаюсь как кретин, и Варя подхватывает меня за талию.

Крошка такая, а ведь и правда помогает. Передвигаемся с ней медленно, но верно.

– От меня воняет, Варь, – говорю ей тихо.

Мне неприятно, что она касается меня. Она чистая, а я вылез из-под земли буквально.

– Да плевать мне на это, – фыркает. – У тебя, вон, рана кровить начала, что мне до твоего запаха!

И ведь реально волнуется.

Заходим в домик, она помогает мне сесть на табурет. Откидываюсь, облокачиваюсь спиной о стену, из-под прикрытых век слежу за Варей. Как чайник с печи снимает, подходит к мне, ставит алюминиевый таз в ноги, наливает горячую воду, а потом плюхает холодную.

Но добивает меня то, что она опускает пальцы и пробует воду – не горячая ли?

А я горячей воды несколько месяцев не видел, да и не ребенок уже. Но этот штрих заботы добивает. К горлу подкатывает ком.

Ты давай порыдай тут еще, Булат. Как телка, ага.

Но, черт… я так рад видеть ее. Господи, как я скучал по ней. Выл как волк на луну и солнце, хватался за ее образ. И вот – притянул. Или она меня притянула?

– Ставь ноги в воду.

– Ты же не собираешься мыть мне ноги? – выгибаю бровь.

– Ты видишь здесь кого-то, кто еще может это сделать? – кривит рот в улыбке. – Знаешь что? Я вчера тут два часа убирала, после того, как вымыла тебя и раны обработала. Заниматься и сегодня этим я не в состоянии. Так что зубы сжал и позволил мне помыть тебе ноги.

Зубы сжал?

Да я улыбаюсь как придурок. И от этого командирского тона, и заботы этой. Я никогда не знал такого.

Это слишком… личное.

Еле поднимаю ноги и ставлю их в воду. Не сдержавшись, стону.

– Что такое? Где-то болит?

– Не-е-ет, – тяну блаженно. – Хорошо. Идеально.

Варя моет мне ноги, а я слежу за ней. За ее руками без маникюра, с короткими ногтями, за коленями, которые появились в разрезе платья, за сосредоточенным лицом и выдаю:

– Я искал тебя, Варя...

Глава 33 Два человека

Варвара

Цепляемся взглядами с Булатом.

Мы оба не можем поверить в то, что все происходящее реально. Но тем не менее это так.

– Зачем ты искал меня? – спрашиваю тихо.

Поднимаю таз с грязной водой и переливаю ее в ведро.

– Оставь! – порывается. – Я помогу.

Выгибаю бровь. Что, вот прямо так и поможешь? Не могу сдержать улыбки.

Булат рычит, сцепив зубы, откидывает голову на стену.

Выхожу на улицу, выливаю грызную воду, споласкиваю таз. Когда возвращаюсь обратно, Булат сидит уже на полу.

Поджимаю губы.

– Ну не смотрит на меня так! – снова рычит. – Да, я не хотел, чтобы ты меня таскала на себе!

Ох уж эти мужики, ей-богу! Лишь бы пяткой в грудь себя ударить. Но знаете что? По-любому бабам потом все или доделывать за мужиками, или переделывать!

Ничего не говорю Булату, просто помогаю подняться.

– Давай сюда, на кровать.

– Я ее вымажу, – сопротивляется.

– Я постираю! Послушай, ну не столе же тебе лежать, да? Где-то я должна есть, а?

Слушается. Неужели?!

Довожу Булата до кровати, усаживаю, поправляю подушку. Он ловит кончик моей косы, гладит ее большим пальцем.

– Тебе так идет все это, – признается неожиданно.

– Что именно?

– Дом деревенский, платье это старомодное, косынка. Ты как Василиса из какой-то очень старой русской сказки.

Усмехаюсь. Походу я его вчера головой о коряги неудачно приложила.

– Помнишь, что было вчера? – спрашиваю его.

Ахметов тут же хмурится.

– Нет. Вспышки какие-то. А что, я говорил что-то? – сразу же появляется настороженность.

Отбираю у него свою косу и выпрямляю спину, широко улыбаюсь:

– Ага. В любви мне признавался!

Перевожу все в шутку, но Булат неожиданно выдает:

– Я не мог.

Как пощечина.

Успеваю отвернуться, чтобы он не увидел моего вытянувшегося лица. Ну вот так, Варь. Да. Ну не любит тебя этот мужик, в бреду и предсмертной агонии наплел.

А ты сама? Что у тебя внутри?

Бездна.

– Варь? – Булат чувствует перемену в моем настроении.

Не оборачиваясь, иду к печке, ставлю на огонь воду.

– Так и зачем ты искал меня, Булат? – спрашиваю его, не отвлекаясь от дел.

Набираю овощей и сажусь чистить.

– Хотел убедиться, что с тобой все в порядке. Что не нуждаешься ни в чем.

– Нашел?

– Я знаю только, что ты приехала на железнодорожную станцию, а дальше пустота. Как сквозь землю провалилась. А ты тут, – обводит взглядом комнату. – Но… как, Варь?

– Это не мой дом, если ты об этом, – бросаю очищенную картофелину в кастрюлю и принимаюсь за следующую.

– С кем ты живешь, Варя? – чувствую, как его голос хрипнет.

Мучить, нет?

– Это дом Прасковьи. Она местная ведунья, – говорю и вижу, как Булат заметно расслабляется, кривится от боли, когда ложится ровнее.

– А ты у нее тут?..

– А я у нее тут, как видишь, картошку чищу.

Он не ведется на мои попытки пошутить.

– Как давно?

– Больше полугода. Месяцев восемь, наверное. Я к ней приехала, чтобы… – замираю с ножом в руках и поднимаю взгляд на Булата. – Я не знаю, зачем приехала к ней. А она и не задавала вопросов. Просто сказала, что я останусь тут. И я осталась.

– Это она тебя научила так раны обрабатывать? – доходит до него.

– Не то чтобы учила, но я видела, как она это делает, да. Тут случаются разные инциденты… Джигиты, что с них взять? Тут даже у женщин под подушками ружья. Ну и Миша… – на имени мужа голос прерывается. – Он иногда тоже приходил домой то с синяками, то с лицом разбитым.

– Понимаю.

Булат не реагирует как-то по особенному на мое воспоминание о муже, мне же странно говорить о Мише с Булатом.

– Ну а ты как тут оказался?

Поднимаюсь и забрасываю куски курицы в кастрюлю, добавляю специи, принимаюсь нарезать овощи.

Булат отвечает не сразу и скорее нехотя.

– Когда ты уехала, я нашел тварь, которая хотела подорвать меня. Ту суку, из-за которой погиб Фома. От группировки Джамала не осталось ничего. Но сам он уцелел, гнида живучая. Он лишился всего. Ни денег, ни власти. Весь его бизнес я отжал, территорию тоже, людей у него больше нет. Все шло достаточно спокойно, я стал расширяться. Эти места принадлежат местному – Батыру. Я должен был встретиться с ним.

– Подожди! Батыр – это же тот, кто тебе машину с взрывчаткой пригнал!

– Это, как выяснилось, был не его подарок, а Джамала. Батыр действительно хотел сделать презент, но тогда он еще ехал ко мне.

– Значит, кто-то знал, что подарком была именно машина? – ахаю я.

– Да. У меня завелась крыса. В общем, я отправился сюда, самонадеянно взяв пару человек охраны, ну и на подъезде к республике машину расстреляли. Меня оглушило. Очнулся я в какой-то сторожке, без окон и дверей, привязанный цепью. Просидел там почти два месяца. Ко мне приезжали раз в неделю, привозили жратву и уезжали. А потом я сбежал. Убил двоих и сбежал.

– Господи, – прикрываю рот рукой и оседаю на табурет. – Но что им надо от тебя?

– Бабки, бизнес – все, что есть. По крайней мере, Джамал выставил Али такое условие.

– Так почему же твой Али не отдаст им все? – злость закипает во мне. – Или, может, он тоже предатель?

– Али все делает правильно, – монотонно говорит Булат. – Как только он даст то, что им нужно, – меня вальнут. И тут мы подходим к главному: когда я смогу встать на ноги, сразу уйду.

– Уйдет он, – бормочу себе под нос. – Да ты голову сначала научись держать ровно! И вообще – я суп сварила. Тебе надо поесть.

Наливаю в тарелку суп, отрезаю хлеб, чищу отварные яйца.

– Пойдем, – помогаю встать. Булат не сопротивляется, видно, сил даже на это не осталось.

Усаживаю на лавку, вкладываю в руки ложку.

Зрелище того, как Булат пытается зачерпнуть суп, заставляет сердце сжиматься. У него пальцы будто одеревенели, руки не слушаются. Ему не то что есть тяжело, нелегко даже ложку держать.

Пересаживаюсь ближе к нему и, не глядя в глаза, отбираю ложку, зачерпываю суп, подношу Булату ко рту. На его скулах тут же начинают ходить желваки, он тяжело дышит.

– Не ворчи, – говорю очень мягко. – Я старалась, готовила. Попробуй, пожалуйста.

– Варя… – боже, как он смотрит на меня… в самую душу.

И в этом взгляде карусель из эмоций – и пережитого, и того, что еще предстоит пережить.

– Надо хорошо есть, Булат, – говорю еще тише. – Одни кости торчат. Тебе силы нужны. И антибиотик потом выпить. Пожалуйста…

Ну как ребенок, ей-богу!

Булат горько усмехается:

– Это мужчина должен заботиться о женщине. Оберегать ее и, если надо, кормить с ложечки. А не наоборот.

– Сейчас тут нет мужчины и женщины, Ахметов! – начинаю злиться. – Сейчас тут два человека, один из которых вот-вот свалится без сил! Поэтому немедленно открывай рот и ешь!

Слушается! Сквозь улыбку открывает рот, ест.

В его глаза не смотрю, боюсь утонуть и задохнуться. Просто насмерть.

– Вкусно хоть?

– Самый вкусный суп, Варь.

– Вот и ешь.