Текст книги "Продолжай (СИ)"
Автор книги: Дарья Волкова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)
Пятка нырнула под одеяло, а оттуда донеслось:
– Я обиделся!
Ее улыбка стала еще шире.
– Святое дело! Не буду мешать. Я пошла на кухню варить кофе и делать твои любимые оладушки. Как наобижаешься – приходи.
Обида Ростислав Игоревича кончилась как раз к первой порции оладий. Как все удачно в целом сложилось.
* * *
– Ты все-таки закрутил с Чешко? – в тоне собеседника Ростислава в равных долях смешались снисходительность и удовлетворение одновременно.
– Что закрутил? – настороженно.
– Ну что полужено закручивать с таким горячими штучками? – хохотнул его визави. – Уж не гайки.
Ракета выдал самый холодный взгляд, который приберегал для особых случаев. Совместные дела – совместными делами, но в свою личную жизнь он кого попало не пускает. И с кем ни попадя не обсуждает.
– Не смотри так грозно, она мне сама сказала!
– Что сказала? – все еще хмуро и холодно.
– Что у вас ро-ман.
Именно так, по слогам. Ро-ман. Значит, у нас ро-ман.
– В самом деле?
– Да. Мы по одному процессу вместе сейчас работаем, разговор зашел как-то о тебе, и она сказала, что вы спите вместе. Без комплексов Чешко, скажу я тебе. Мне прямым текстом выдала, что таких шикарных любовников у нее еще не было.
Ракитянский лишь скрипнул зубами. Это не ро-ман. Это, мать ее, комедия какая-то. Или фарс!
* * *
– Говорят, у нас роман.
– Какой роман? Кто говорит?
Ростислав ответил. Исключительно ровным и спокойным голосом.
– А, этот. Ну да, – безмятежный голос Чешко отчего-то просто бесил. – Приставал с вопросами, какие у нас дела совместные. Я сказала как есть.
– А у нас есть роман?
– А что – нет?
Слава не нашелся, что сказать. Вся ситуация его раздражала неимоверно, но он пока не мог понять – чем.
– Чем недоволен? – Полина по-своему – и правильно – истолковала паузу в разговоре. – Я же не сказала, что у нас отношения. Или что мы живем вместе, что, ни приведи господь, у нас все серьезно. Всего лишь роман. Немножко секса, немножко разговоров. Все довольны и радостны. Ау, Ракитянский, ты тут?
Гиппопотут!
– У меня входящий от клиента, я перезвоню.
* * *
Он ломал голову над этими двумя разговорами не один день. Специально не думал, но не выходило из мыслей никак.
Как легко Чешко определила статус их отношений. Немного секса, немного разговоров. И все?!
А что? А как?
А вот как-то так. Как-то так незаметно они вошли в жизнь друг друга. Обсуждали дела, проводили вечера и ночи вместе. Говорили, смеялись, занимались сексом.
А что тебе еще нужно, Ростислав Игоревич?
А кто б этого Ростислав Игоревича разобрал!
Через несколько дней невольных размышлений он пришел к неутешительному выводу: Полина – это зеркало. В котором отражаются его собственные поступки и его собственные отношения с женщинами.
Немного секса, немного разговоров. Отлично работавшая до недавнего времени формула.
Так, стоп. Что значит – немножко? Это с Чешко-то – немножко? Это секса-то немножко?! Когда умудрялись доводить друг друга до такого состояния, что потом пальцем на ноге не пошевелить? А это ее после, на ухо, хрипло-шепотом: «Славочка…». Терпеть не мог, когда его называли Славочкой, Славкой и прочими вариациями, прощал только Тихому. Но в ее исполнении, с протяжным почему-то «л» – проглатывал, только что не урчал, дайте два. И это называется – немножечко разговоров?
А как это называется, а?
Задачка.
Еще через какое-то – непродолжительное – время – у Ростислава созрела уже не новая мысль – а целая обида. Что, для тебя, Полечка, это вот так? Так мало? Не-мно-жко?
А для него самого?
Задачка.
Ведь он именно так сам всегда к девушкам и относился. Немножко секса (нет, ради справедливости – не то, чтобы немножко, а даже иногда наоборот), немножко разговоров – чтобы до постели довести, в основном. А теперь его самого так.
Ой, как это… неприятно, оказывается.
Нет, не может быть, чтобы она именно так…И готова в любой момент скинуть все: их встречи, ночи, разговоры – легко скинуть, как пылинку с плеча пиджака. И не задумываясь, не оглядываясь, уйти дальше, вперед. Без сожалений.
Нет, не может быть. Но все же…
И тут же захотелось узнать про Багринского. И вытрясти правду про федерального судью Терентьева. И спросить в лоб: что она чувствует по отношению к нему, Ростиславу?
Чувствует? Зашибись. И как мы дошли до жизни такой? До чувств-с.
Но желание получить хоть какую-то информацию никуда не делось.
* * *
– Соскучилась по мне?
– Ужасно соскучилась! – с придыханием мурлыкнула Чешко в трубку. – Соскучилась-соскучилась!
А у него от этих слов, от этого сладкого медоточивого голоса загорчило внутри. Сколько раз он точно таким же тоном, с точно таким же придыханием что-то говорил трубку, параллельно пролистывая страницы контракта или прокручивая нормативные документы на экране? Голова в работе, а язык что-то там сам лопочет очередной развесившей уши дурочке. А теперь что же? В роли дурочки – он сам?!
– Как ты относишься к культурной программе? – вышло резковато – и сменой темы, и голосом.
– Культурная программа – это догги-стайл или наездница?
Ростислав про себя, но от всей души выругался. Это не женщина. Это… это…
– Это театр.
– Ого, – изумление только в словах, не в интонации. – И что дают? Эммануэль?
Ракета совершенно не владел информацией о текущем репертуаре столичных театров, но с одним именем ошибиться было невозможно.
– Чехова.
– В Москву, в Москву, в Москву?
– Типа того.
– Когда?
– Послезавтра.
Даже спорить не стала.
* * *
Ни черта он не понимает в Чехове – все усилия маменьки пропали втуне. За действием на сцене следил вполглаза, сидящая рядом девушка интересовала гораздо больше.
Куколка. Конфетка. Темные локоны и аккуратный нос. Глаза огромные, с интересом и даже восторгом смотрят на сцену. Да что там такого? Ну, знаменитости, ну, Чехов.
Что у тебя в голове, Полина Алексеевна? Что там творится в твоей умненькой хорошенькой головке, когда ты мурлыкаешь мне, что соскучилась, когда шепчешь мне это свое «л-л-л» после. О чем думала, когда пришла тогда, в одном плаще на голое тело? Зачем ты это сделала? А сейчас у нас что?
Ро-ман?
Немножечко секса, немножечко разговоров?
Какой же нудный этот Чехов.
Что же еще вам сказать на прощание? О чем офилософствовать? Жизнь тяжела.
Да ладно? В общем, прощайтесь. Мы проголодались и в ресторан хотим.
А вот Поле спектакль понравился, и она долго и с чувством рассуждала, а Слава лишь кивал, все больше мрачнея. Привычная роль душки и обаяшки сползала с него, как шкура со змеи при линьке. Эту роль вообще у него отобрала Полина. Предупреждали же его, что с Чешко лучше не связываться! Обдерет как липку. Вот оно и случилось.
Картину пошедшего не по канону вечера довершили… Коровкины.
И он, и Полина уже сделали заказ, и Слава пытался склеить разговор, который упорно распадался. И тут…
Мадам Коровкина несла свой живот как огромный дирижабль и вся лучилась довольством. Только кажущийся еще более тощим и долговязым на ее фоне Коровкин мог поспорить с ней по степени довольства.
– Ой, здра-а-авствуйте! – пропела женщина-дирижабль, благоразумно останавливаясь за метр до столика. – И вы тут тоже да?
Слава с Полиной переглянулись и дружно констатировали очевидное.
– Да, мы тут.
– А мы УЗИ сделали! – радостно оповестил Коровкин. – Мальчик у нас!
Мадам Коровкина смещено зарделась. Адвокаты переглянулись, дружно вздохнули и поздравили пару с пополнением. Что еще оставалось делать? Для убийства четы Коровкиных вокруг было слишком много свидетелей.
– А вы что же, после этого дела тоже вместе? – сияя благодушной улыбкой, вопросил Коровкин. – Вас можно поздравить?
А может, не так уж и много свидетелей? Полина с шумом выдохнула.
– Деловой ужин, – резиновыми щеками улыбнулся Слава.
Ситуацию спас метрдотель, оповестивший чету Коровкиных, что их столик готов. Но вечер испортить они успели. Что взять с этих жвачных?
– По-моему, они чокнутые! – Ракитянский раздраженным движением расправил салфетку. – Четвертый ребенок! У меня складывается ощущение, что господин Коровкин не в курсе существования в мире латексных изделий.
– Это их дело, – ровно ответила Полина, медленно потягивая коктейль.
– Нормальные люди не заводят четверых детей, – сегодня он настроен не соглашаться и спорить. Со всеми и во всем.
– Ты не любишь детей? – все так же подозрительно ровно.
– При чем тут я? – он взял вилку и тут же бросил обратно на стол. – Одного ребенка вполне достаточно, чтобы удовлетворить эти якобы существующие инстинкты. И испортить себе всю оставшуюся жизнь заодно. Четверо-то зачем? Попахивает мазохизмом.
– Значит, они мазохисты, – равнодушно пожала плечами Чешко.
Что за женщина! Нет чтобы поспорить. А она кивает и соглашается. Когда он в настроении для словесной перепалки. Когда надо спасать вечер.
Но, похоже, он испорчен окончательно. Чехов, Коровкины, со всем согласная Чешко.
Черте что.
* * *
– Ты не отвезешь меня домой? – Полина проводила взглядом очередную промелькнувшую за окном высотку.
– Отвезу. К себе домой, – Ростиславом овладела какая-то мрачная решимость – не понятно только, к чему.
– Зачем?
– Затем.
Затем, что у меня сводит скулы от желания вытрясти из тебя правду. Информацию. Хоть что-нибудь. Чем тебя так зацепили сегодня Коровкины – до бледности и пустого взгляда? Правда ли про Багринского? Про федерального судью Терентьева? Зачем ты пришла ко мне тогда? И что между нами сейчас? И о чем ты думаешь, глядя в окно?!
– Слава, у меня нам будет удобнее.
Нам?
Он вдруг осознал, что ему и в самом деле удобно у нее. Оставаться на ночь, завтракать, принимать душ. В ее квартире ему… да, удобно.
Опять все по-твоему, да, Поличка?
– Я позабочусь о твоем комфорте, – о, да мы, наконец-то спорим? Аллилуйя!
– Слава, мне нужно средство для снятия макияжа, крем на ночь. И я не уверена, что смогу изобразить приемлемый завтрак на твоей кухне.
Косим под идеальную, да? Кажется, он начал что-то понимать. Или нет? Одно знал точно – привезет ее сегодня к себе, даже если придется тащить на плече.
– Давай заедем в гипермаркет и купим все необходимое.
Она повернула голову и несколько секунд смотрела на его сосредоточенный профиль.
– Думаю, один раз обойдусь подручными средствами.
* * *
Желание вытрясти информацию трансформировалось в потребность подчинить себе. Наконец-то подчинить, сделать все по собственным правилам. Хватит играть, Поля.
Догги-стайл, говорите? Извольте получить. Он был агрессивен почти до грубости, резок, быстр. И не смог выдержать этой фактуры.
Это ее протяжное «л-л-л», распластанные по постели руки, изгиб спины. Вышел. Опрокинул на спину и снова взял – уже медленно и нежно. Она всхлипнула ему в шею.
Все, ты видишь? Все. Там, внутри, я поднял руки. Я сдался. Я не могу тебя разгадать, не могу тебя наказать. Могу только…
Да, именно так, как ты любишь.
В конце все же не удержался и прикусил за шею, как кровопийца. А она в отместку снова расцарапала кровопийце плечо. Сил потом даже отодвинуться друг от друга не было – так и заснули, обнявшись. Голубки прямо, она с нарождающимся синяком у основания шеи, он со вспухшей четверкой багровых полос на плече. Мгновенно и не расплетаясь провалиться в сон это голубкам нисколько не помешало.
Сквозь дремоту еще почувствовал, как ее пальцы ерошат волосы на его затылке. Еще смог удивиться, что эта ласка его почему-то тревожит. Еще успел подумать, что завтрак он утром непременно сделает сам. Вредный и сытный. Яичница и кофе. И никакого кефира. На мыслях о кефире вырубился окончательно.
Утром Чешко ни в постели, ни вообще в квартире не обнаружилось. Лишь алый отпечаток женских губ на зеркале, и помадой нарисованное сердечко рядом.
Зараза. Какая же ты зараза, Чешко. Все-таки надо тебя наказать. Вот неделю тебе не буду звонить. Или две! Посмотрим, как ты запоешь.
Однако уже через три дня Ростислав Игоревич Ракитянский узнал, что наказан он сам.
Заседание пятое. Слово предоставляется адвокату ответчика.
– Так где, вы говорите, Полина Алексеевна? – Ростислав адресовал помощнице Чешко вопрос, который задали ему вчера. Тот самый коллега, что так живо интересовался их отношениями с Полиной, спросил вчера, куда подевалась Чешко. У них совместный процесс, а она спешно передала дела и – фьють! И на звонки не отвечает. Слава проверил. Не отвечает. Опять ваши чертовы игры, Полина Чешко?
– Так в отпуску-то Полина Алексеевна.
– Так внезапно, в апреле?
– Ну да, а чего? Чем апрель плох-то?
Этот непонятный выговор ее, веснушки на курносом носу и предельная открытость во взгляде Славу раздражали. Более всего тем, что это все казалось игрой. Ему теперь все казалось игрой. Правила которой ему неизвестны. А такое положение дел Ростислава Игоревича категорически не устраивало.
– А вы не в курсе, Багринский на месте?
– А это уж я не знаю, – пожала плечами то ли Даша, то ли Маша. – У него своя секретарша имеется. С ногами, грудью и дипломом МГИМО, все как полагается.
Точно, издевается. А под деревенскую дурочку косит. Помощница Чешко смотрела на него честными и чистыми глазами, и это более всего подтверждало опасения Ракеты. Играете со мной? Доиграетесь.
* * *
Про секретаршу Багринского Маша-Даша не соврала. Ноги, грудь были на месте. Диплом, скорее всего, тоже имелся. Продержали в приемной Славу милосердно – всего десять минут.
– Лично не встречались, по-моему, – начал Ракитянский, протягивая руку хозяину кабинета.
– … но наслышан, – закончил за него Багринский, отвечая на рукопожатие. – Прошу. Чем обязан?
– Тут такое дело… – Ракета наморщил лоб, вспоминая имя-отчество. Инициалы у него «М.Т.». Михаил, Максим? И «Т»… что там на «Т»? Не вспомнил. – Я ищу Чешко.
– У меня? – Багринский изогнул бровь.
– Ну, она же работает под вашим патронажем. Неофициально. То есть, так говорят и…
Багринский подождал, пока гость подберет слова, не дождался, хмыкнул.
– Предположим. Но почему вы ищете Полину Алексеевну у меня?
– Потому что никто не знает где она.
– А мне сказали, что она уехала в отпуск.
– Выключив телефон?! Имея незавершенные процессы?!
– Там нет ничего из ряда вон срочного, – пожал плечами Багринский. – Ничего, что нельзя было бы подменить. Если это все, то прошу меня простить – очень много дел.
И ты тоже играешь. А М.Т. – это Мудак Трусович.
* * *
Два дня Слава обмозговывал ситуацию, используя всю мощь своего адвокатского интеллекта. Картина не становилась менее подозрительной. Успешный столичный адвокат не уезжает в никуда, оставив незавершенными текущие процессы и выключив телефон. Человек просто исчез, никто не знает, где он. И никого это, мать их, не волнует. Ракитянский дошел даже до варианта подать заявление о пропаже без вести, но быстро сообразил, что подобное заявление у него не примут. В лучшем случае. А могут и на смех поднять.
Ладно, пойдем другим путем. Кружным и затратным. Должна будешь потом Полина Алексеевна. О иных вариантах Слава себе думать запретил. Но целый вечер провел на форуме сайта «Лиза Алерт». Закрыть себя заставил усилием воли. Чтоб тебя, Чешко. Ох, что с тобой будет, когда я до тебя доберусь. Ты, главное, найдись. И желательно быстрее.
* * *
– Удовольствие не из дешевых.
– Я в курсе.
– На сколько устанавливаем наблюдение?
– Пока неделя. Я надеюсь, что человек появится в течение этого периода.
– А если нет?
– Там видно будет.
* * *
Человек в течение недели не появился. Квартира по-прежнему с темными окнами и неполитыми цветами – или не было в ее квартире цветов? Слава не помнил. Он вообще с каждым днем соображал все хуже. Тревога. Тревога нарастала. Был человек – и нет человека.
Может быть, все-таки подать заявление? Хотя нет – у него не примут, оснований нет. «Лиза Алерт»? Вот смеху будет, если день спустя, когда он поднимет на ноги добровольцев, Чешко приедет из отпуска, с Мальдив или Карибов, загорелая и отдохнувшая. А он тут…
… он тут мрачный и невыспавшийся. И с опухшим от постоянного недосыпания лицом.
* * *
– Ах, лава-лава-лавочка… – гнусаво выводил Тихий. – Большой обманщик Славочка…
– Тин! – поморщился Ростислав.
– Он целовал мне па-а-альчики, – Тихон поплевал на пальцы, переворачивая лист контракта. – И врал, что будет мо-о-ой…
– Вот уйду от тебя! – пригрозил Ракета.
– Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, – Тихий долистал документ до конца. – Подписываю?
– Подписывай, – вздохнул Рося.
– А что это мы такие смурные, Ростислав Игоревич? Перевелись доверчивые лохи?
– Иди ты на х*й! – с чувством ответствовал Ростислав Игоревич.
– В такую даль, – вздохнул Тихий. – И без кусочка хлеба…
– Тебе лишь пожрать!
– Как говорит мой батюшка, если ты держишь заведение, где людей кормят, – Тихон неторопливо убирал контракт в папку, а папку – в шкаф, – по тебе должно быть видно, что там кормят хорошо.
– По тебе видно, из-за чего полмиллиарда в Индии недоедают!
Тихий некоторое время молча разглядывал друга.
– А знаешь, я его вижу.
– Что ты видишь? – раздраженно.
– Хомут на твоей шее. Я даже вижу эту красивую надпись: «Ракитянский, ко мне!».
Слава открыл рот, ничего не сказал и закрыл.
– Чудны дела твои, господи, – хмыкнул Тихий. – Я дожил до того дня, когда у Ракеты не нашлось слов.
* * *
– Царь и бог! Сорок миллионов исковых отбил!
– Не стоит так. Это моя работа.
Кланяйся сильнее, жалкий раб.
Собственная желчность начинала пугать. Еще немного – и грань, разделяющая здоровый цинизм и мизантропию, будет пройдена окончательно.
– Ростислав Игоревич, я вам по гроб жизни обязан…
Как же ты любишь свои деньги. По гроб жизни? Что, на тот свет их с собой возьмешь?
А лицом он улыбался, кивал, что-то говорил – приличествующее случаю. Пока не подал голос телефон.
«Объект вернулся в квартиру »
Сразу померк коридор, собеседник, все – пока Ростислав набирал ответное сообщение.
«Давно?»
«10 минут назад. Указания?»
– Я уверен, что после обеда мы так же удачно выступим! Могу я вас угостить, Ростислав Игоревич?
– Нет, спасибо, еще есть дела.
– Но как же…
– Через час буду здесь.
Нет, он за час не успеет съездить и вернуться. Не сейчас, в середине дня, когда скорость движения по столице черепашья. Но желание увидеть Чешко мутило голову. Увидеть. Встряхнуть. Наорать.
Но прежде всего – убедиться собственными глазами, что она жива-здорова. Увы, невозможно, придется поверить на слово профессионалу. Поэтому – полчаса посидеть в баре, в тишине, в компании кофе. По такому радостному случаю – с коньяком. Не каждый день ты отбиваешь сорок миллионов исковых. И первый раз в жизни испытываешь такое отупляющее облегчение от одного сообщения в телефоне.
«Продолжать наблюдение. Обо всех перемещениях сообщать»
* * *
«Объект покинул квартиру. С сумкой. По внешним признакам – собирается уезжать из города».
ЧТО?! И трех часов не прошло! Куда опять, бл*дь?!
– Слово предоставляется адвокату ответчика.
Да идите вы! Так, сейчас, я отвечу.
– Ростислав Игоревич, вас вызывают… – шепчут ему растерянно.
Ай, подождет судья!
«Продолжать наблюдение. Соберется ехать – звоните»
С места Ракитянский поднялся с ощущением, что от статьи 297 Уголовного кодекса Российской федерации его отделяет один шаг. Или один телефонный звонок.
Который раздался все-таки после окончания заседания. Спустя ровно минуту. Ракета отмахнулся от слов благодарности и еще каких-то других словесных излияний и стремительно вышел из зала, по дороге шваркнув кого-то ногам портфелем. С дороги, черт бы вас подрал!
– Слушаю!
– Она на Казанском. Собирается сесть на поезд «Москва-Саранск».
– Саранск?! Где это?
– Административный центр республики Мордовия.
Мордовская школа адвокатуры. Вот оно значит как. Ладно. Саранск – так Саранск. Это проще. Саранск – не весь земной шар. Найдем. Надо будет – и всю республику… как там ее бишь… Мордовию перевернем.
– Вас понял. Пусть едет. Мне скиньте номер поезда.
* * *
Даша? Маша? Черт, и почему он не был чуть внимательнее в предыдущие посещения? Маша или Даша? Орел или решка?
А давайте доверимся алфавиту.
– Дашенька, это вам!
Девушка оторвала курносый нос от экрана и уставилась на коробку с пирожными.
– Ото как… – произнесла задумчиво. Ее немосковский говор слышался сейчас особенно отчетливо. – Припекло, значит?
– Что припекло? – прикинулся непонимающим Ракитянский.
– И пирожные дорогущие купил, – она отработанным движением убрала коробку в ящик стола. – И имя вспомнил.
Угадал!
– Да как забыть такое красивое имя? – Рося устроил себя с портфелем и плащем на стуле для посетителей. Неудобный, надо будет Польке потом сказать. – На пирожные не претендую, а кофе испрошу.
– Кофу?
Ростислав пару раз моргнул, а потом расхохотался.
– Ее, родимую, кофу.
– Вы же допрос удумали мне учинить, адвокат Ракитянский.
Смена интонации и обращение по фамилии отрезвили мгновенно, он даже сел ровнее, хотя до того вальяжно развалился.
– Положим. И что? Не пойдете на сотрудничество со следствием?
– Ну так и пригласите девушку… ой, простите, свидетеля… в ресторан. Коньяком угостите. Когда мне еще шанс выпадет с таким красивым дяденькой погулять?
Окает она. Очень ярко и явно окает. И как Слава раньше не замечал? Где так говорят? Где же? Он же знает…
Вместо ответа он встал с места и образцовым галантным жестом протянул руку. Ресторан – так ресторан. Все мне там выложишь, окающая ты моя. В том числе, и откуда сама.
* * *
Спустя час, удовлетворив свидетеля Дашу – Дарью Дмитриевну, как не без гордости она сообщила Ракете – с помощью стейка и бокала коньяка, Слава был удостоен рассказа. В процессе которого некстати вспомнил вдруг, что выговор у девушки – вологодский. От волнения и спиртного он стал превалировать в речи, и название всплыло само. Это было единственное ясное суждение, что настигло его. Остальное, что услышал – требовало… осмысления.
– Я не хотела подслушивать, правда! Привычки такой не имею, – так мы и поверили, угу. – Но они так ругались, что не слышали, как я зашла-то в приемную. Полина Алексеевна плачет, Багринский орет.
– Что орет-то? – эта манера добавлять «то» к месту и не к месту заразна!
– Ты, говорит, как специалист мне нужнее, чем как женщина. Но если будешь дурить – обойдусь и без того, и без другого.
– Я все равно не понял, из-за чего сыр-быр.
– Вот ты недогадливый, – Даша под действием коньяка вдруг перешла на «ты». – Роман у них был.
Ро-ман. Где-то мы это уже слышали.
– Такой роман, что искры летели, – продолжила Даша. – А потом она забеременела. А он ей – делай аборт. Вот и весь сыр-бор.
И тут же всплыли в памяти злосчастные, неконтролируемо размножающиеся Коровкины. Он хотел узнать, чем они ее так зацепили? Вот, на один из череды вопросов ответ, похоже, получен. Лучше бы его не знать.
– И что? Сделала?
– Мне Полина Алексеевна не докладывается, – хмыкнула Даша и сделала такой глоток коньяка, каким не стыдно и пива отпить. И не поморщилась даже. Крепкие в Вологде девицы. – Да только потом ни беременности, ни ребенка…
Скот ты, М.Т. Натуральный скот. Хотя как знать, как бы сам Ростислав поступил в такой ситуации. Не бывал, судьба миловала, так-то в теории легко оставаться благородным. А если сам…
Нет, все равно скот. А, с другой стороны, зачем Полине ребенок от такого скота. Ох, как запущено-то все…И сложно. И непонятно.
– Ну а сейчас она где? – ему нужно больше информации. Конкретной, практически применимой. Чтобы как-то разобраться.
– А ты знаешь, Росик, что собаки умирать уходят из дому?
– Чего?! – он даже не понял, что изумило больше: Росик или собака.
– Того, – после еще одного богатырского глотка пустой бокал отправлен на стол. – Кончилась ПолиночкаЛексевна. Силы у нее кончились. И терпение. Уползла, залегла на дно – раны зализывать.
– Откуда знаешь?
– Бабья чуйка, – фыркнула непочтительно. – Закажи мне еще коньяка.
– И что – оклемается? – после исполнения очередного вологодского каприза.
– Должна.
Какие мы уверенные, любо-дорого поглядеть. А может, это в тебе коньяк говорит, деточка? Спросить что ли у него? Или у тебя?
– А мне что делать? – и сам изумился своему вопросу. Нашел, у кого ответы искать. У кого советов спрашивать.
– А ты тут при чем, касатик? – Даша споро вцепилась в принесенный заказ и тут же ополовинила его. – Ты ей кто?
Они молчали и смотрели друг на друга. В женском бокале методично убывал семилетний коньяк, в мужской чашке стыл кофе. А потом Слава откинулся назад на спинку стула.
– В эту вашу Вологду я ни ногой. Не бабы там, а ведьмы!
– Обижаете, РОстислав ИгОревич. ОбыкнОвенные. Вы прОстО От таких Отвыкли.
На том познавательный вечер и кончился. Наутро Славе на телефон пришли от Даши данные о матери Полины: фамилия, имя, отчество, адрес. И даже вовсе не Саранск это, а где-то на периферии региона. Ну что же, тем проще, не надо будет всю Мордовию переворачивать кверху ногами. Пару дней взял на разруливание спешных вопросов – и в путь. Надо же посмотреть, что эта за Мордовская школа адвокатуры. И с мамой познакомиться заодно. Судя по всему, незаурядная должна быть женщина.
Заседание шестое. В слушании объявляется перерыв.
Поезд тронулся рывком, и перрон за окном – с продавцами пирожков, напитков, вяленой рыбы, с встречающими, провожающими, с зеленым зданием вокзала за ними – поехал влево, стремительно исчезая, сменяясь путями. Другими поездами, перегонами. Очередными. Поезд «Москва-Владивосток» набирал ход, везя пассажиров в своем железном нутре согласно купленным билетам. И увозя одну пассажирку прочь от ее проблем.
* * *
Женщины семейства Чешко обладали двумя ярко выраженными, характерными особенностями. Первая из них – влюбчивость. Точнее, способность влюбиться мгновенно и с первого взгляда. Во взгляд, разворот плеч, улыбку, коротко и спортивно подстриженный затылок. В черт-не-пойми-пойди-разберись-во-что.
Так рассказывала Полине мама под утро выпускного, когда дочь пришла домой в слезах, соплях и чувствах. Первая любовь. Первый красавец класса. Первый раз. Больно и сладко. А он спустя полчаса курил и хвастался друзьям о своем «подвиге». Там же любовь девичья и кончилась, а память осталась надолго. Такая горькая память осталась, что из родного города сбежала, лишь бы не слышать шепотка за спиной. А он был – специфика маленьких городков, все всё знают на следующий же день. «Эх, Ларка, что дочка-то твоя натворила, а? Куда ты глядела, как воспитывала?». Это Поля натворила, ага. Она одна виновата – семнадцатилетняя девушка, что отдалась пылу первой любви. А тот, кто потом скинул ее чувства с плеча как пылинку, кто хвастался близостью с девушкой как спортивным достижением – он тут был не при чем, он ни в чем не виноват. Он хороший мамин мальчик, а Поля – дурно воспитана, мама не доглядела.
Мать ни словом дочь не попрекнула. И на шепотки, и на разговоры, и на лживое сочувствие знала как отвечать. Опыт был богатый. В графе «отец» в Полином свидетельстве о рождении стоял прочерк, а сама Лариса Анатольевна была матерью-одиночкой. Так-то если рассудить – кого этим удивишь? А как судили и что говорили у матери за спиной Лина поняла, лишь сама став женщиной и познав вкус предательства.
А тогда, на утро выпускного, мама вытирала ей на кухне слезы передником, обнимала, заваривала чай и рассказывала негромко. Пришло время, значит – рассказать правду.
– Командировочный он был, – мама налила ей чаю и протянула чашку. – Ну и я влюбилась. Бывает так, знаешь – как помрачнение. Как кролик перед удавом я перед ним была, ничего не могла поделать – тянуло сил нет как, и гори оно огнем. Оно, может, и к лучшему – что сгорело все. Дело свое сделал и уехал, перед глазами не маячит. Все равно бы не женился, это уж видно было, и знала я это, и понимала – семья у него есть, кольцо на пальце. Зато мозги у тебя, Линка, от отца. Умный был мужик, инженер из Москвы, приезжал линию на заводе пускать. Да и лицом ты на него похожа, яркий был мужчина.
Лина пила чай, шмыгала носом, кивала, икала. Так вот ты какой, папа родненький...
Потом, уже когда перебралась в Москву, Поля поначалу часто мечтала, что встретит его. Вот прямо так на улице возьмет – и встретит. И он ее узнает сразу, с первого взгляда, и…
Жизнь в Москве отучила мечтать. И научила терпеть. И многое, очень многое понимать. Что никому она тут не нужна, со своим красным дипломом юрфака Мордовского университета. Тут вас таких столько, что в штабеля складывать некуда.
А у тебя, кроме диплома – только мозги и гордость. А еще – яркая внешность и упрямство – тоже отцово, наверное.
Только на мужском жестком упрямстве и женском многострадальном терпении она и выжила. Было все – съемные на троих понаехавших квартиры за МКАДом, работа на износ, так что вечером упасть, закрыть глаза – и снова звонок будильника, и снова затемно вставать. Был момент, когда она три месяца ночевала в офисе – тогда было совсем туго, и она была близка к тому, чтобы бросить все и вернуться.
Не бросила. Не вернулась. Упрямство и терпение. И умение сцепить зубы до скрипа.
Видимо, папаша ее был и в самом деле умный мужик. И дочь его смогла – зацепиться, удержаться, перетерпеть и…
… и все случилось в ее жизни. Не сразу, не легко, но случилось. Шаг за шагом, спотыкаясь, иногда падая, но всегда вставая, она шла. И вот – престижная работа, полезные знакомства, хорошая репутация. В довесок – сплетни, дрязги, работа с девяти до одиннадцати, выходной – фитнес, покупки, выспаться.
Одиночество.
Здравствуй.
Осознала его Полина уже когда чего-то добилась. Когда можно чуть-чуть выдохнуть. Когда жестко оцениваешь, с кем разговаривать, кому улыбаться, кому жать руку. Она этому научилась. Но цена за все это – одиночество. Ты держишь их всех на расстоянии белозубой улыбкой, репутацией, интеллектом. Все хорошо, тебе никто не сделает больно, не предаст, не подставит.
Тебя никто не обнимет. Все прикосновения – лишь холодные деловые рукопожатия. А, еще два романа – по четко оговоренным правилам. Два романа – два прорыва в карьере. Да, она продалась. Да, задорого, за то, что невозможно купить за деньги. Потому что таковы правила. Заодно заработала себе репутацию стервы, которая способна на все. Смотрели с уважением и опаской. Многие хотели, еще больше – боялись.
А одиночество стало абсолютным. И тут она влюбилась. От отчаяния, не иначе. Хотя так-то – было во что. Или в кого.
И снова – на те же грабли. Снова – мгновенно, в поворот головы, в голос, в отчеканенный, как с римской монеты профиль, в превосходно сидящий костюм.
В одного из лучших столичных законников – Михаила Багринского. В нем были класс, лоск, выдержанность – как в хорошем коньяке. Но было что-то еще – в глазах. Когда они встретились взглядами. И вечер того же дня они провели вместе, на шелковых простынях его гостевой квартиры на Воробьевых горах. В этой квартире они и встречались потом и дальше.
