Текст книги "Продолжай (СИ)"
Автор книги: Дарья Волкова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)
Михаил дал ей путевку на самый высокий профессиональный уровень, ввел в свой круг знакомств, многому научил. Он был старше ее на пятнадцать лет. Он был хорошим и опытным любовником. И все было просто прекрасно. Точнее, непросто, но прекрасно. Если бы не вторая характерная особенность женщин Чешко.
Фертильность. Такая, по меткому выражению матери, что для того, чтобы забеременеть, достаточно посидеть на стуле, на котором до этого мужчина сидел… Шутки шутками, а Полина у мамы и умницы-инженера получилась с одного раза, да еще после прерванного. «А мне много не надо», – вздыхала мать после взрослых откровений с взрослой дочерью. Вот и Поле много не надо оказалось. И даже презерватив не помог.
* * *
– ПолинЛексевна, а что случилось-то?
Ярость затмила сознание – но ненадолго. По счастью.
– Еще одно «О», и ты вылетишь отсюда. Со свистом. Полетишь в свою Вологду, там – посидишь, пООкаешь, – голос Полины был тихим, бесцветным. – Поняла меня?
– Поняла, – на побледневшем лице резко выступили веснушки, Даша принялась спешно одергивать юбку.
– И помада у тебя снова смазалась.
– Я сейчас, я все поправлю… – Даша неуклюже повернулась, и со стола посыпались – листы, ручки, карандаши и рамка с фотографией – вдребезги. Там был кто-то из Дашиных родственников, Поля несколько раз просила убрать – без толку. Сейчас они обе смотрели на осколки стекла, россыпь бумаг и канцелярии. Даша шмыгнула носом.
– Я сейчас, я уберу-то быстро, ПолинЛексена… – и осеклась.
Полина прошла к дивану, села, обняла себя руками. Это не рамка разбилась. Это жизнь ее сейчас… вдребезги. И остались только листы бумаги, ручки, карандаши, скрепки и осколки светло-голубого стекла – вот и все, что осталось от жизни успешного столичного адвоката Полина Чешко.
* * *
Она не верила до последнего. Сначала – в то, что забеременела, несмотря на то, что Михаил всегда пользовался презервативом. Потом – в то, что он оказался против беременности. Нет, даже не так – Багринский в ультимативной форме приказал ей сделать аборт. Именно так – приказал. И это стало таким шоком, что Полина даже аргументов не нашла – и это она, профессиональный адвокат! Но он был предельно точен и безапелляционен в формулировках.
– Мне не нужны дети, Полина. У меня трое от нынешней жены, и двое от предыдущего брака. Более чем достаточно. Я не планировал. Это случайность. От плода необходимо избавиться.
– Ты не можешь меня заставить силой, – все, что она могла тогда сказать.
– Силой – нет. Но ты разумный человек, Полина, и сделаешь правильный выбор. Или ты делаешь аборт, или у тебя больше нет ни работы, ни репутации. Собирай вещи и дуй в свою Мордовию, там и воспитывай своего…
Не договорил. Но все и так было сказано предельно ясно. Она разрыдалась. Он ушел. Мелодраматично до омерзения, если бы не тот факт, что это – твоя жизнь. И выбор делать тебе.
* * *
– Чего ревешь-то? – послышались тяжелые шаги. – Чего ревешь, я тебя спрашиваю, – кровать скрипнула под весом грузного тела.
Поля не ответила. Она могла только всхлипывать, вжимаясь лбом в стену.
– Выкидыш у нее, – ответила за Полину соседка по палате.
– Ну и чего реветь? – санитарка тетя Нюра похлопала девушку по бедру. – Все равно же собиралась… А тут само и скинулось, грех на душу брать не пришлось.
Из горла Поли вырвался только стон, почти вой, приглушенный подушкой. Тетя Нюра посидела еще немного, глядя на скрючившуюся под одеялом фигуру, вдохнула, встала и принялась за работу. Пол сам себя в абортарии не помоет.
* * *
Михаил пытался сделать вид, что ничего не произошло. Ну, была небольшая проблема, но она оперативно решена. И вот снова назначена встреча в квартире на Воробьевых горах, открыто шампанское, на стеклянном столике канапе и фрукты. Он гладит ее по руке, пальцы пробираются выше, к плечу.
Дыши, Поля, дыши. С ним нельзя ссориться, он будет тебе полезен, ты же на него работаешь, надо жить дальше.
Надо.
Жить.
Дальше.
Жить…
Когда Михаил начал ее целовать, ее затошнило. По настоящему. Он отпрянул, а она глубоко дышала носом и зажимала рот рукой. Отпустило.
– Ты же… – Багринский смотрел на нее подозрительно. – Ты же сказал, что все… сделала? Ты обманула меня, Полина? Тебя же тошнит. Ты все еще… беременна?
– Меня от тебя тошнит!!! – голос сорвался на крик. – Ненавижу тебя. Слышишь, не-на-ви-жу!
Будь ты проклят, Михаил Багринский! И если выбор таков – то я уеду. К черту. В Мордовию! Куда угодно, но только от тебя подальше!
Но она осталась. Точнее, Михаил оставил ее у себя. Предложил более выгодные условия работы, больше не назначал встреч в квартире на Воробьевых горах, сделал вид, что не было ничего, совсем ничего – в том числе, и их романа.
И Поля согласилась. Поначалу было трудно и больно, но со временем она привыкла. Что такое боль? Что такое гордость? Слова. А надо как-то дальше жить.
Жить.
И чтобы снова, в третий раз. На те же грабли.
* * *
Ростислав Игоревич Ракитянский позволил ей блеснуть обоими своими талантами. Влюбилась в него в первую же секунду. И таки умудрилась залететь, несмотря на все предпринятые меры предосторожности. Спираль надо было ставить! И плевать, что врач отговаривал – дескать, нельзя на нерожавшую матку. Бред какой! Матка нерожавшая, а Поля?! Ей что теперь делать?!
«Нормальные люди четырех детей не рожают», – так он сказал. А Ракитянскому и один не нужен – пока, во всяком случае. Что – рассказать ему о гипотетическом отцовстве? И снова услышать в ответ… Нет, абортом угрожать не будет – другой человек, более порядочный. Но не обрадуется. Господи, ну почему же все в ее жизни так наперекосяк? В состоянии нервного звона пополам с приближающейся истерикой Полина Чешко вошла в свой офис. А там Дашка как специально устроила показательные выступления…
* * *
Купить тест так и не решилась. Пока не увидит две полоски – у нее просто задержка. Просто нервы, стресс, нагрузки. Да, страусиная политика. Пусть. Не в состоянии Полина сейчас думать об этом. И вообще, думать не в состоянии. Только действовать.
Зашла в приемную к Багринскому – предупредить. Он один раз в глаза посмотрел – и не стал вопросов задавать. И Полине вдруг показалось, что он – такой матерый, тертый, дорогостоящий, элита столичной адвокатуры – побаивается ее. Или стыдно ему. Хотя, нет. Адвокатам совесть ампутируют на третьем курсе. Значит, все-таки после всего – опасается.
Смешно.
Купила вафельных трубочек и помирилась с Дашей. И, вдруг, неожиданно – обняла. И секретарь обняла ее в ответ. Так и сидели, обнявшись.
– Дашка, ты прости меня. Не повезло тебе с начальницей
– Вот и повезло! – не согласилась та, и еще по голове начальницу погладила, в нарушение всякой субординации. – Не волнуйтесь, ПолинЛексевна, у меня тут все будет как в аптеке.
Да к черту эту аптеку! Но вслух сказала:
– Молодец. Рассчитываю на тебя.
Тут же, из офиса, купила билет. Пока есть решимость действовать – надо действовать. А потом уже будет поздно сожалеть. И размышлять о том, зачем она так сделала. Обратно дороги нет. Точнее, есть но…
В этом-то весь и смысл. В дороге.
Дома начала собирать вещи. Составила список и по списку, методично, скрупулезно упаковала сумку. За полчаса до приезда заказанного такси потекла кровь. Но радости это почему-то не принесло. И даже облегчения не было. Скорее раздражение – в дорогу самое то, конечно. Факт, что это означает, что она не беременна, Полю уже даже не волновал. Накрыло тотальное равнодушие ко всему, кроме простой последовательности запланированных действий. Доехать до вокзала, сесть в поезд, влезть на верхнюю полку, закрыть глаза, дождаться первого рывка и…
… и покинуть этот город, где она уже не могла даже дышать. Вырваться, чтобы вдохнуть полной грудью.
Чтобы выжить. Чтобы дальше…
… жить.
Продолжать жить.
Заседание седьмое. Выездное.
Кострома mon amour
На перроне торгуют соленой рыбой, пахнущей остро и тревожно в рассветном воздухе. Поля уснула, едва поезд тронулся. А сейчас – раннее-раннее утро. Соседи по купе спят, тихо, никто не храпит. Повезло. Она поворачивается на бок, смотрит в окно. Надо вставать, пойти, умыться, совершить другие гигиенические процедуры, пока нет очереди в туалет. Но вместо этого она лежит, смотрит в окно и вспоминает.
Увидела его – и ухнуло вниз сердце. В пятки, в пол, внутрь планеты, в черную дыру, откуда не достать. Да, это особый талант – так влюбляться. И никогда не узнаешь, откуда прилетит. Думала – все, после Михаила прививка пожизненная, что излечилась от этого всего навсегда.
Черта с два. Смотрела, как заколдованная, на силуэт, плечи, улыбку. Впитывала в себя как губка, все запоминала, чтобы потом, одной…
А когда подошел – собралась. Мы свои слабости никому не показываем. Это дома располземся киселем и будем вздыхать мечтательно и вспоминать: голос, улыбку, серо-зеленый взгляд и плечи под серым пиджаком. А очно, в глаза ему покажем – прищур и ровные зубы в улыбке.
Влюбиться во всадника Апокалипсиса – это самоубийство. Но осознала она это потом.
* * *
Уезжаете?!
Уезжайте -
За таможни и облака.
Умылась, переоделась в спортивный костюм, подумала о том, чтобы сходить позавтракать в вагон-ресторан. Передумала. Взяла чаю у проводницы, и в компании с ним снова уставилась в окно. Там громко и настойчиво предлагают пирожки. Смерть талии. А не все ли равно?
Как же трудно было себя держать в руках. Особенно когда они стали общаться. С каждым разом – все труднее. Нет, все его заигрывания она видела насквозь, и все атаки отбивала легко. Но при этом четко понимала – сорваться может в любой момент. Потому что это походило на наваждение. Только профессиональный кодекс чести удерживал от того, чтобы не поцеловать его в насмешливый красивый рот. Так, собственно, в конце концов, и вышло. Когда профессиональные узы оказались снятыми – тогда удержать Полю не смогло ничего.
* * *
Сон что богатство – больше спишь, больше хочется.
Дело уже к обеду. Так и не сходила поесть – нет аппетита. Так и не познакомилась с соседями – продремала на своей полке, балансируя на стыке сна и яви под стук колес. И снова возвращаясь памятью в тот вечер.
Нет, не только в соблазне дело – что не смогла устоять. Еще же специально все так сделала, так устроила, чтобы излечиться, избавиться от дурмана – если повезет. Ну а вдруг бы выгнал, нагрубил, наорал? Может, и отпустило бы ее. Может, и обошлось бы малой кровью.
А не обошлось. Тот самый случай, когда в результате вакцинации произошло заболевание. А она провалилась в него совсем. За что держаться, за что ухватиться – неведомо. И он – зеленоглазое плечистое ее проклятье – нисколько не помог ей. А только еще ниже потащил. Впрочем, падение было сладким, и она полетела. Ну и что, что вниз. Ну и что, что рано или поздно придется упасть на камни. Есть здесь и сейчас. Она и он.
А там будет видно.
* * *
Увы! Не прошло еще четверти часа, а уже мне показалось, что теперь самое настоящее время пить водку.
Вот уже и вечер. Все-таки сходила на ужин. От общения с соседями уклоняется, но никто и не рвется активно. Вышла на перрон – стоянка двадцать минут. Воздух пахнет сыростью, дымом и креозотом. На перроне торгуют яркими глиняными игрушками и пивом. Купила пива и выпила – прямо там, на перроне, из горлышка. Увидел бы ее сейчас Ракитянский – вот бы удивился. А впрочем…
Иногда ей казалось, что перед ним можно не претворяться. Не быть идеальной во всем. Скинуть маску успешной, уверенной и так далее по списку. Потому что он был – настоящий. Успешный, уверенный и далее по списку был в то же время на удивление живым человеком – не боявшимся казаться смешным или нелепым. С правом на ошибку или даже глупость. Как в нем это уживалось – уму непостижимо. Но это делало его еще привлекательнее. Хотя куда уж, казалось…
* * *
Целый день нас поезд мчит... Поезд мчит
И несет.
Уже стемнело. И пора спать. Все равно хочется, хоть и дремала до обеда. Впрок. Будет высыпаться впрок. До Владивостока – почти семь дней пути. И столько же – назад. Две недели на то, чтобы излечиться. И первый день в этом железнодорожном санатории подходит концу. Первые стуки в пути завершаются. На перроне пустынно, тихо и откуда-то только посвистывает какая-то птичка. Или ветер в проводах? Неважно. Спать.
А перед сном он приходит к ней. И неважно, что места для двоих нет на узкой полке железнодорожного вагона. Нагло лежит рядом, смотрит своими нахальными серо-зелеными глазами.
Изыди, а? У-мо-ля-ю.
* * *
Тишина – режиссер звуков.
Ночью просыпается от того, что поезд останавливается. И не только это – сосед снизу собирается на выход, проводница заглядывает в купе, чтобы разбудить. За окном ярко светит фонарь, освещая пустой перрон, по которому ветер гоняет мусор. Заснуть снова получается не сразу. Он снова рядом. Ну ничего, Полина и не рассчитывала, что получится так сразу. Она умеет терпеть. Научилась.
Позволяет себе вспомнить, каково это – засыпать с ним. Горячие у него руки, и тело горячее. Мешать должно быть – особенно ей, привыкшей спать одной. Но мерное сопение за спиной и горячая рука на талии действуют как мощное снотворное. Хотя. Дело, конечно не в этом. А в том, что бывало до…
* * *
Посмотри, как блестят бриллиантовые дороги
За ночь они, оказывается, перевалили Урал. Вот и ей так же бы перевалить какой-то водораздел и пойти уже на поправку. Но для этого надо таки переключить голову. Поэтому второй день в пути признан подходящим для знакомства с соседями по купе. До конечной цели путешествия едет только Полина. Повезло. Значит, будут меняться люди, будут новые лица, новые истории. Компания их дамская и состоит из трех человек. Единственный мужчина в купе сошел ночью на своей станции. Полю угощают домашними соленьями, рецептом оных и рассказами о внуках, она в ответ – потчует байками судопроизводного дела, представившись секретарем в суде. Впрочем, когда-то именно там она и начинала.
* * *
Если рана не болит, ею очень удобно хвастаться.
Покупать и выпивать вечером пиво на перроне уже становится традицией. Салютует красивому зданию вокзала. Ваше здоровье, Ростислав Игоревич, чтоб тебя. Компанию ей составляет одна из попутчиц, девушка столь пролетарского вида и говора, на фоне которой Дашка кажется выпускницей Смольного. Полина с удовольствием стягивает с себя остатки столичного лоска и даже закуривает за компанию. К своему вагону им приходится бежать, чтобы успеть.
* * *
Велика беда, не спорю.
Но могу помочь я горю.
Оттого беда твоя,
Что не слушался меня.
Вечер завершается картами. Сначала игрой в «дурака», потом пасьянсом, потом гаданием. «Ой, Полька, смотри, какой-то король червовый на тебе сверху! Шатен или русый блондин».
Угу, и глаза у него серые. А когда он сверху – то зеленые.
В сон проваливается с мыслью, что хватит смотреть в себя – надо посмотреть в окно. Взглядами в себя она желаемого не добьется.
* * *
Ночью из дома я поспешу. В кассе вокзала билет попрошу.
Ночью снова просыпается. К ним в купе кто-то садится – вот что за надобность делать это по ночам?! Садится шумно, судя по голосу – мужчина. Опять их компания перестает быть сугубо дамской.
Еще и храпит. В семье, где все храпят, главное – уснуть первым.
Ракитянский, изыди. У-мо-ля-ю. Не внемлет просьбам, бессердечный, – снится.
* * *
Боюсь, с вашими взглядами вы снова к нам попадете.
Просыпается уже в Сибири. И заворожено смотрит на хмурое утро за окном. Здесь все другое. Простор. Бесконечный простор. Вспоминается анекдот: «На третий день пути в поезде «Москва-Владивосток» гражданин Люксембурга сошел с ума». Это он еще хорошо продержался – до третьего дня.
Сосед снизу к утру храпеть перестал, но просыпаться не торопится. Поля слезает с полки и злорадно наступает ему на ногу. В итоге, к возвращению из туалета не спят в купе уже все, а Полю встречает запах курицы гриль. Гадость редкая, сплошная химия и холестерин. От угощения она не отказывается.
* * *
Книги – как мимолетные мысли людей, надо выбирать их.
Стоянка почти час, можно размять ноги. Покурить – одна из соседок сходит на станции и оставляет Поле почти полную пачку сигарет. До чего ты меня довел, Ракитянский, я вдруг – начала курить. Впервые в жизни. Где-то в Сибири. Впрочем, чего беречь здоровье – Поля уже не будущая мать. Скорее бы менструация закончилась – в поезде это доставляет массу неудобств.
Как заправский курильщик достает еще одну сигарету. Зябко ежится. Здесь гораздо холоднее, чем в столице, люди еще кое-кто в пуховиках. Полине в спортивном костюме и тонкой курточке – зябко. Еще простыть не хватало до полного счастья. Хотя, может, клин клином…
Прогулявшись до края платформы, обнаруживает киоск с печатной продукцией. Уже пора возвращаться в вагон, поэтому покупает не глядя, с формулировкой «Дайте что-нибудь почитать в поезде». В купе до сих пор пахнет курицей-гриль. Купленное имеет дивное название «Сладкие ягодами дикой страсти» и слившуюся в страстном поцелуе пару на мягкой обложке. Открывает наугад. «Я хочу кричать как чайка, забывшись от твоих страстных ласок». Интересно, как кричит чайка? Но Полину приглашают доедать остатки курицы, и судьба чаек и ласок остается неразгаданной.
* * *
Сибирь – это не только бездонный кладезь природных сокровищ, это – неисчерпаемый океан человеческих характеров.
К вечеру похолодало существенно. Ветер налетал колючими, совсем не весенними порывами, перрон казался темным, мрачным и неприветливым. Но именно здесь Полину настигло иррациональное чувство, точнее, желание – сойти с поезда. Здесь и сейчас, покидать вещи в сумку и сойти – в неизвестность, в суровый и неприветливый сибирский город. Обнулить и начать заново. Но адвокат Чешко – человек рациональный, поэтому докурила и вернулась в вагон. А там: веселье, рюмка водки на столе – сосед развлекает соседку. Дорожный праздник затянулся, угомонились поздно. Потом – храп с нижней полки.
Здравствуй, бессонница.
* * *
Служивые живут здесь очень хорошо и большей частью зажиточно.
Уже заполночь поезд делает долгую остановку. Полина слезает пройтись, раз все равно не спится, по дороге снова мстительно наступив на ногу уже другому храпуну. Не реагирует.
За пределами вагона пахнет дурно – смогом, какими-то выбросами, так сильно, что загазованный воздух столицы показался бы теперь сладким. Вот тебе и Сибирь, тайга, романтика. Дышать невозможно. Приходится возвращаться. Второе воздействие ногой оказывает нужный эффект. На краткое время наступает тишина. Поезд трогается. Полина засыпает.
* * *
Только там они опомнились, только там они почувствовали себя вне опасности и стали оглядывать друг друга и считать, сколько их тут собралось.
Просыпается рано. Небо еще только сереет. В купе никто не храпит, но тишиной и не пахнет. За окном тоскливо перекрикиваются локомотивы, будто собрались в стаю. Звуки огромных железных машин кажется живыми, громкими, содержащими в себе какой-то смысл. Вопрос или ответ. Знать бы их протяжный железнодорожный язык – вдруг бы подсказали они Полине что-нибудь.
Но звуки остаются только звуками – протяжными и тоскливыми.
* * *
Сюда, сквозь грязь и дождь, из дальней дали.
Сходит храпун. Недолго он их радовал. На прощанье стреляет у Поли сотку на опохмел. Отдает без раздумий и сожалений. Зато какое-то время будет тихо. Впрочем, проводница сказала им с соседкой, что вечером будет новый пассажир в купе. Подождем до вечера, посмотрим. Пока же смотрит в окно на то, как храпун на перроне жадно пьет пиво из банки. Термометр на болотного цвета вокзале показывает «плюс один». Суровая сибирская весна, однако. Пиво пить в такую погоду? Бр-р-р. Лучше в вагон-ресторан, чего-нибудь горяченького.
Суп и чай. И то, и другое так себе качеством, но горячие – этого не отнять. Допивает чай, задумчиво глядя, как за окном сливаются в одно сплошное, полосой – кусты-кусты-кусты. Потом – деревья-деревья-деревья. Затем – огоньки-огоньки-огоньки. Стемнело – а она и не заметила, как.
* * *
Если бы нашёлся добрый человек, который взял бы на себя труд проследить движение сибирской почты от Перми хотя бы до Иркутска и записал свои впечатления, то получилась бы повесть, которая могла бы вызвать у читателей слёзы.
На станции их купе пополняется не одним пассажиром, а сразу двумя. Но они даже не земляки – он едет в деловую командировку, она – домой, погостив у дочери. Устраиваются шумно. Он на верхнюю, она на нижнюю, раскладывают вещи, достают припасы – у него бутерброды, у нее – домашние пироги, знакомятся, ругают погоду. Ритуал, который Полине уже стал привычен, и она без напряжения втягивается в него, выдавая очередную версию своей выдуманной биографии. Может быть, если выдавать себя за кого-то другого, в чьей жизни нет зеленоглазых всадников Апокалипсиса, можно от этого всадника избавиться. Обмануть. Скрыться.
* * *
Ведь желая избавиться от страдания они, напротив, устремляются к нему, а желая обрести счастье они, словно враги, в омрачении разрушают его.
Одним из новых пассажиров оказывается любопытный тип. Он любопытен до Полины и вообще, сам по себе. Угощает в ресторане коньяком, рассказывает о себе. Главный инженер прииска, серьезный человек, не женат, бурят. Все, кроме бурята – знакомо. Видали мы вас таких – серьезных и неженатых, до первых двух полосок. И папаша у нас из таких же инженеров. Но она все это не проговаривает, пьет коньяк, смеется приглашениям составить и скрасить. Плавали, знаем, по столичной мерке и фарватеру. Но поиграть и попить коньяк – отчего же нет? Даже позволяет прижать себя в тамбуре и слюнявый поцелуй в шею. Может, это поможет? Не помогает, лишь отвращение. Спать к себе на верхнюю полку под недовольное инженерное сопение.
Идите вы к черту.
Взбивает подушку под головой, прислушивается к звуку хода поезда. Перестук колес сменился гулом – колеса не стучат, а гудят – на одной, сплошной, немного тревожной ноте. Это, как ей объяснил новый инженерный поклонник – бесстыковые рельсы, бархатный путь. Бархатный путь, гладкая, мягкая дорога. Легкие пути ведут к трудным последствиям – это Полина уяснила точно.
* * *
Для меня, как музыкой, снова мир наполнится…
Утром рельсы снова не гудят – стучат. Отверженный бурят демонстративно развлекает двух других дам, а Полина решает развлечь себя чтением. Вторая книга так же куплена в киоске печатной продукции на последних секундах стоянки и так же не глядя. После завтрака, уже на своем месте, устроившись на полке, Поля разглядывает свое приобретение и удивленно хмыкает. Тут без чаек. И вообще – самое то читать под стук колес про Анну Каренину. И она читает, увлекается, так, что опомнилась только ближе к вечеру – от голода. С книжкой подмышкой сбегает в вагон-ресторан, чтобы там есть, не отрываясь от чтения. Умеет же граф. Жжёт. Глаголом и прочими прилагательными.
* * *
Во глубине сибирских руд…
«Каренина» поглотила Полю целиком. Под стук колес или под стук сердца – но что-то попадает в точнейший резонанс с историей Анны Аркадьевны, и даже зная финал, страницы проглатываются. К Полине на верхнюю полку заглядывает главный инженер, предлагает мировую и коньяк. Отмахивается. Какой коньяк, тут развязка. На длинной остановке заставляет себя оторваться и выбежать перекурить. Железнодорожный шум вдруг становится тревожным, линия рельс – эшафотом, поезда – палачами, а вся история – глубоко личной. Затягиваясь, пристально глядит на матово блестящие в лучах вечернего солнца рельсы. До каких же глубин отчаяния нужно дойти, что вот так… Но и ее, Полину, от безысходности тоже потянуло сюда, к рельсам, на поезда. Пока – на. Тряхнув головой, Поля спешно возвращается в вагон.
* * *
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикий тунгус, и друг степей калмык.
За окнами темнеет. Финал наступил. Никто ее не видит, и Полина тихонько утирает слезы и еще тише шмыгает носом. Ну, граф, ну за что же вы так…
А эти, тоже хороши. Сволочи. Что Вронский, что Облонский. И Ракитянский гад – с ними за компанию. Потому что «-ский». Но почему-то жаль Каренина. Наверное, потому что не «-ский». И ДарьСанну – просто так, тоже за компанию.
А колеса все стучат и стучат. Их звук и тревожит, и умиротворяет. И почему-то не дает покоя мысль, что этот звук был последним, что слышала несчастная Анна Каренина.
* * *
Если страшно от сильного пожара, то надобно бежать туда и работать, и вовсе не будет страшно.
Приобщение к классике вводит Полю в состояние глубокой задумчивости. И заодно перезагружает голову. И впервые за весь путь захотелось слушать музыку. Долго искала в сумочке маленькие капельки-наушники, и потом так же долго лежала без сна под голос Адель. Он сменил в ее ушах многодневный голос колес: то гул, то стук. И словно путешествие окончилось, и Полина спрашивает себя: «Удалось ли? Достигнут ли результат?». И на честно заданный вопрос отвечает себе тоже честно. И от этого ответа всхлипнуть хочется и ткнуться носом в подушку.
Ни черта не помогли ей российские железные дороги. Уже виден конец пути, сквозь темноту поезд летит по забайкальской степи, неотвратимо неся Полину к концу путешествия, к берегу океана. А ее собственный океан безысходности – с ней. Что же ты творишь, всадник пятый проклятый? Велика Россия-матушка, а деваться от тебя – некуда.
В голос француженки вторгаются пересвисты тепловозов, и Поля, сняв наушники и смахнув мелкую влагу с глаз, выглядывает в окно. Бесконечными суставчатыми червями толпятся за вагонным стеклом составы. Тут и цистерны, и странной трапециевидной формы вагоны яркого зеленого цвета, и платформы, накрытые огромными кусками брезента, под которым угадываются силуэты каких-то огромных машин – тракторов а, может быть, и танков. Это какая-то крупная узловая станция – их они проезжали несколько. Кажется, поездов здесь сотни, если не тысячи. Их пункты назначения – во всех направлениях, и в этом скоплении, кажется, легко затеряться. Но не тут-то было. Не от господина Ракитянского.
Надо искать другой выход. Как от тебя избавиться? Как тебя разлюбить?
* * *
Чем длиннее тупик, тем он более похож на дорогу.
Утро начинается суетой и шумом. Кто-то проспал и спешно собирается – сквозь сон Поле не интересно – кто. Но проклинает от души сквозь дрему. В купе откуда-то тянет свежим рассветным воздухом. Тревожным, словно продолжение вчерашних мыслей. Не смогла? Не справилась? Не получилось?
Поднимает сонную голову с подушки и, прищурившись, выглядывает в окно. Встречается взглядом с грустными глазами коровы, вышедшей к железнодорожным путям. Корова наклоняет рогатую голову и начинает жевать чахлые ростки первой травы.
Да, точно. Кофе. Хочу кофе.
* * *
В грустный мотив разлуки что-то еще вплетается, будто
Пуля в аккордеоне катится по ладам
Потребность в кофе удовлетворена. И Полина вдруг понимает, как соскучилась по вкусу хорошего кофе. По городскому смогу. По виду с высоты птичьего полета из окна. Сейчас за окном очередная станция в бескрайней забайкальской степи. Сколько их уже было? Сколько их еще будет? Изменится что-нибудь к следующей станции? А к следующей? Похоже, что нет. Надо возвращаться. Дотерпеть бы теперь до конечной станции.
* * *
Старинное русское слово, означавшее удачу, везение, счастье, прибыток, барыш, поживу.
А к следующей станции ситуация меняется. Правда, только в рамках их купе, но ощутимо. Появляется новый пассажир – и какой!
Возвращается из отпуска у родителей моряк. Все как полагается: тельняшка на крепких плечах и полный сундук моряцких баек. Рот у него закрывается только на то, чтобы прожевать или сглотнуть, поесть или выпить. Полина бы уже давно устала от такого непрекращающегося общения, но сейчас, когда исход путешествия близок, желаемый результат не достигнут, и тоска подкатывает неостановимо, неотвратимо – разговорчивый морячок спасение. Так она его и воспринимает, и слушает, и охает, и всплескивает руками.
– Шли мы как-то по Лаперузу…
– А там огромные медузы?
Он хохочет громко, толкает плечом в тельняшке ее, обтянутое спортивным костюмом.
– Соображаешь! Нет, там другое, сестричка, – тельняшка обнимает розовый спортивный костюм. – Сейчас расскажу, как дело было…
Говори, рассказывай.
Доставай, показывай.
Впрочем, второе не тебе. Ай, вот опять! Да чтоб тебя!
* * *
Эх, жизнь моя – жестянка! Да ну ее в болото!
Все-таки пришлось сделать перерыв в морском вещании – уши уже дымились. Сбежала в вагон-ресторан, рассказчик остался в купе угощаться собранной в дорогу родителями снедью.
С разносолами в их передвижной кухне не слишком богато. Видела бы Зося – упала бы в обморок. Ни авокадо, ни киноа, ни миндального молока. Зося бы в целом образ жизни, который вела Полина в последнюю неделю, категорически не одобрила. Поля хихикнула, представив, как стоит в планке в вагонном коридоре, и люди перешагивают через нее. Да кому он нужен, этот пресс идеальный? Накачала себе кубики и косые. И попу наприседала. Что, помогло ей это? Как-то похоже что и не очень. Без малейших угрызений берет булочку и капучино. За окном степи сменил густой высокий лес. Амурская тайга – это ей уже сообщает моряк, успевший, судя по общему виду и блеску в глазах, соскучиться за полчаса по Полиному обществу. Ну а раз так – продолжаем разговор. Что там в Баб-эль-Мандебском проливе?..
* * *
Я стою на белой горе и гляжу в синеющую даль пройденных дорог.
– Слышь, сестричка!
А ведь Полина уже спала. Уже почти. Ну, моряк, с печки бряк! Сейчас будешь с полки!
– Чего тебе?
– А у меня во Владивостоке еще два дня отпуска будет. Давай замутим?
В этом путешествии неизменного много. Стук колес. Вкус еды в вагоне-ресторане. Ее непреходящая тоска по пятому всаднику. И популярность среди мужского населения одного конкретного купе. Предложения сыплются как из рога изобилия – Багринский бы обзавидовался.
– Что, в каждом порту тебя должна ждать девушка?
– Ага, – хохотнул морячок и тут же принизил голос. – Традиция, понимаешь?
– Понимаю, – кивнула Поля. – Москва – порт пяти морей. Приезжай – приласкаю.
– Вот все вы, московские девки, такие! – просопел обиженно парень в тельняшке. – Кобенистые!
– Русалку себе поймай, – зевнула Полина, отворачиваясь лицом к стене.
Разбудил, зараза полосатая. А в окно светила полная круглая луна. Хоть вой на нее.
* * *
В тишине звучат сильнее
Отдаленные шаги.
Ты ль смыкаешь, пламенея,
Бесконечные круги?
Их купе стало теперь благодатной почвой для сочинения анекдотов. К моряку, который начинал половину фраз со слов «Женщина, ну шоб вашу мать», присоединилась хрестоматийного вида дама иудейской национальности. Впрочем, неудивительно, наверное – ведь поезд сейчас проезжает по территории Еврейской автономной области. Удивительно другое – как слуга Посейдона и дочь сынов Израилевых нашли друг друга. С тишиной придется распрощаться до конца путешествия, надо так полагать. Полине даже в какой-то момент показалось, что эти двое подерутся. Но вместо этого был преломлен каравай и распит коньяк. Поля сбегает от них на перрон и стреляет там сигарету у погруженного в собственные мысли полноватого парня с длинным хвостом пегих волос. Кажется, он тоже едет из самой Москвы – или откуда-то из европейской части, потому что видит его Полина уже не в первый раз. Сейчас, куря и глядя на своего почти земляка, она осознает, какое расстояние преодолено их железной махиной. Сколько пройдено километров – равнин, степей, тайги. Как далеко она от своей привычной среды обитания. И ради чего все? Бессмысленно все. Но на грустных мыслях сосредоточиться возможности нет. Купе встречает ее взрывом хохота и острым запахом пота. В Сибирь пришла весна, на столе красуется какая-то дурманяще пахнущая выпечка.
