Текст книги "Продолжай (СИ)"
Автор книги: Дарья Волкова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)
Зося ее убьет.
Зося далеко.
* * *
Он будет ездить по тайге на своих Жигулях и проверять, выполняют ли макаки квартальный план.
Меньше суток осталось в пути. Полина достает из сумочки блокнот и медленно выводит.
Полина Чешко любит Ростислава Ракитянского.
Чего не хватает? Частицы «не»?
Нет там «не».
Какой знак в конце поставим?
Вопросительный?
Восклицательный!
Что привезти тебе, любимый, с самого Дальнего Востока? Любовь моя тебе не нужна, что тогда? Икры красной? Ею бойко торгуют за окном. Спиртного местного? Магнитик? Вот чего точно не могу привести – так это иллюзий. Было их мало, да и те по дороге растеряла.
Старательно, круглым почерком отличницы Лина выписывает в блокноте:
Славка, я тебя люблю. Твоя П.
И хорошо, что она в вагоне-ресторане сейчас. Слезы удержать удается. А то еще подумают, что над пересоленным бульоном рыдает.
* * *
Я пережил и многое и многих,
И многому изведал цену я.
Теперь влачусь один в пределах строгих
Известного размера бытия.
От своих активных попутчиков она при первой же возможности сбегает на перрон. Компанию ей там составляет памятник – что редкость для привокзальных территорий. Мужик на постаменте похож то ли на Горького, то ли на Чехова – с усами. Заметив ее интерес, местный бомжеватого вида дяденька любезно предлагает рассказать историю бюста. Полина вежливо отказывается, стоянка короткая и уже надо бежать. Повинуясь минутному импульсу, вкладывает в ладонь несостоявшегося экскурсовода купюру и убегает к поезду, провожаемая спешно выкрикиваемыми фактами биографии усатого.
Это не благотворительность. И даже не попытка избавиться от магии пятого всадника – уже провалившаяся. Ей вдруг хочется успеть набрать в себя этой другой жизни, чтобы было что вспоминать, когда вернется и…
А кто его знает, что там за «И»? Полная «И краткая»!
* * *
Придавать материи форму, совершенствовать человеческую природу и давать возможность свету проникать во тьму.
Пора подводить итоги. Последняя ночь в поезде. Время вынести окончательный вердикт. Решение суда.
Виновна.
Не смогла.
А ведь могла бы. И что вам не хватало для счастья, дражайшая ПолинЛексевна? Ваше последнее слово.
– Хорош собой избранник?
– Да не налюбоваться – как хорош.
– В постели не скучно с ним?
– Да ни с кем так сладко не было!
– Глупый?
– Не смешите меня.
– Жадный?
– Не замечен.
– Так чего же тебе надобно, адвокат Чешко?!
– Сердце его.
А вот с этим сложно. В одностороннем порядке сердцем рисковать страшно. Так ведь можно и вовсе без оного остаться. А без сердца человек, как известно, не может. Даже если он адвокат.
Отстукивают последние перегоны колеса.
Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.
Серд-це. Серд-це. Серд-це.
Где-то оно так же стучит. Сердце, до которого Полина никогда не сможет достучаться.
И почему она не может довольствоваться тем, что есть? Почему надо обязательно все? Можно же синичку подержать в руке, зачем ловить в бездонном небе журавля?
Да только пока ты эту синичку держишь, птичка эта невеличка сердце тебе все выклюет – оглянуться не успеешь.
Господи, страсти какие, почти древнегреческие. Спать. Утром ее ждет финал путешествия. И конец надеждам.
* * *
В одном лесу двух тигров не бывает.
Бессонница вам вместо спать. За окном пустой ночной перрон, но небо уже неуловимо, но точно не ночное. Ночи летом короткие, и эта – не исключение. Скоро начнет светать. Это последняя остановка перед финалом или будут еще?
Попрощаться сейчас с последней промежуточной станцией. Потом будет не до прощаний. Потом надо будет думать, как выживать дальше.
Поезд мягко трогается и начинает набирать ход. Необъяснимо подкатывают под горло слезы. Она будет скучать по этому звуку – стуку вагонных колес. В этом звуке была надежда. Отсвет ее, отзвук, отстук. Теперь придется жить без нее, без надежды.
Есть у Полины план «Б»? Запасной аэродром? Да, точно. Обратно – самолетом.
* * *
Уходим, уходим, уходим, наступят времена почище.
На перроне торгуют соленой рыбой, пахнущей остро и тревожно в рассветном воздухе. Воздух пахнет чем-то еще, чему Полина не может подобрать названия. Она вглядывается, вслушивается, внюхивается в этот город. Он совсем не похож ни на что, виденное ранее – резкий, шумный. Москва – тоже не пасторальная идиллия, но это этот город кажется каким-то даже инопланетным.
Что же, пора идти знакомиться с инопланетянами.
Она провела во Владивостоке сутки.
Прогулялась по набережной, видела медуз и слышала, как кричат чайки. Если услышать такой звук в порыве страсти, то ягоды будут, да. Впрочем, чем там у автора «Ягод страсти» дело кончилось, она так и узнала – руки не дошли. За всю дорогу только графу Толстому удалось надолго завоевать Полино внимание.
На одной из центральных улиц, повинуясь смутному импульсу, зашла в тату-салон. Сказала, что хочет наколоть букву «Р» и сердечко.
– Любимый человек?
– Бывший.
Они переглянулись с тату-мастером и Поля, осознав всю абсурдность ситуации, расхохоталась, и мастер с ней за компанию. Но кофе ее угостили. Вот в чем еще отличие. Открытые здесь люди, чуть грубоватые, бесстрашные и открытые. Как чайки над морем.
Но ей надо назад, в свой серпентарий.
В аэропорт.
Впервые за долгое время достает наушники.
Вот и настало время скитаний
Стюардесса изображает свою дежурную пантомиму.
Время сказать: потерпи, не спеши
Капитан произносит дежурные фразы.
Время молчать, пока нас не застали
Рев двигателей слышно даже сквозь наушники.
Время бежать в одиночку от стужи
Щелкнуть замком ремня безопасности.
Время понять, что ты больше не нужен
Кресло в вертикальное положение.
Время сказать: не держу, отпускаю
Шторка на иллюминаторе поднята.
Сердце в кулак, а ладонь разжимаю
Покатили.
Заседание восьмое. Вызываются свидетели ответчика.
– Лина, ну далось тебе это окно? Я бы сама помыла потом.
– Люблю мыть окна, – Поля водрузила ведро на подоконник.
– Давно ли? – усмехнулась мать. – Что-то не припоминаю раньше за тобой такого хозяйственного рвения.
– Десять минут трудов – и результат сразу виден, – Полина отжала тряпку. – При моей работе – большая редкость.
– Ну, мой, раз хочется, – улыбнулась мама. – А я пойду стол разбирать.
Полина мыла окно и даже напевала себе что-то под нос. Настроение впервые за долгое время стало… безмятежным. Родительский дом – это такое удивительное место, магия которого с годами становится лишь сильнее. И сейчас именно здесь Поля почувствовала то, что искала так долго – спокойствие. И не думала она сейчас ни о своих безответных чувствах, ни об их объекте, ни о том, как жить дальше. Сейчас – окно, потом помочь матери накрыть на стол, потом – посидеть за этим столом вместе с мамой и ее гостями, отмечая тридцатипятилетие трудовой деятельности учителя химии Чешко Ларисы Анатольевны. Поздравить ее придут коллеги и подруги: Раиса Сергеевна – учитель физкультуры и Галина Михайловна, учитель физики и завуч в одном лице. Такой вот женской тесной милой компанией проведут этот вечер. А завтра… Завтра видно будет. Будет день – будет и пища.
Свет разбивался в чистом стекле сотнями искорок, в нем же отражалась и сама Полина. Знакомый с детства двор казался теперь до невозможности ярким, а идущий по двору человек…
… похожим на Ракитянского.
Полина резко распахнула окно. Этаж первый, подходящая фигура была видна отчетливо. Спокойная уверенная походка, джинсы, ладно сидящие на бедрах, тонкий серый лонгслив, авиаторы на пол-лица. Руки в карманах брюк.
Нет, просто похож.
Нет, не просто похож.
Неспешно и неумолимо к ней приближался пятый всадник Апокалипсиса. Ростислав, мать его, Игоревич Ракитянский.
Тряпка из Полиных рук с отвратительным хлюпающим звуком шлепнулось на асфальт под окном.
Слава внимательно проследил за ее траекторией и местом падения. А потом снова поднял голову. Полина ухватилась за раму. Сейчас за тряпкой последует и она.
– Привет. Гулять выйдешь?
За раму она схватилась предусмотрительно. Ибо более нелепого вопроса трудно было ожидать.
– И мячик вынести?
– Можно без мячика, – он задрал очки на лоб. Подстригся совсем коротко, надо же. Вслух не говорилось ничего. Мысли куда-то делись все, и она просто молча смотрела. Одна только мысль вернулась.
Как же я по тебе соскучилась…
Слава еще какое-то время так же молча смотрел на нее, а потом вернул очки на место и двинулся к двери подъезда. И через пару секунд подал голос дверной звонок.
– Кто бы это мог быть? – выглянула из зала удивленная мать. – Рано еще гостям, вроде бы?
Поле захотелось закричать: «Не открывай! Пожалуйста, не открывай!». Но вместо этого она тяжело, по-старчески сползла с подоконника.
– Добрый день, а Полина гулять выйдет? – раздался из прихожей предельно корректный и вежливый голос Ракитянского. Просто пай-мальчик. Поля даже на секунду зажала уши и зажмурила глаза. По-детски, но хоть ненадолго представить, что этот абсурд происходит не с ней.
– Добрый день, – судя по голосу, маме удавалось не выказывать сильного удивления. Тридцать пять лет в школе – это вам не шутки, Ростислав Игоревич! – Я сейчас ее позову. Лина! – это мама уже выглянула на кухню. – К тебе там мальчик пришел.
Мальчик. Великолепно просто. Детина метр девяносто, наглая, с превосходно подвешенным языком, который перетрахал половину мало-мальски привлекательных дам столицы – мальчик.
А кто скажет, что это девочка, тот пусть первый бросит в меня камень.
Бросайте уже камни, да.
И Полина поплелась к входной двери. Если выяснять отношения с Ракитянском, то не дома. Где угодно, но не в присутствии матери. Зачем портить ей праздник?
Старательно не глядя на Ростислава, привычно сдернула с полки сумочку, вытащили ноги из тапочек, сунула их в кроссовки и буркнула.
– Пошли… мальчик.
– Лина, хлеба купи по дороге, – нагнало ее уже за порогом.
* * *
Только выйдя на улицу, Полина полностью осознала весь масштаб бедствия. Весь ужас ситуации. Только посмотрев на свое отражение в невозмутимых зеркальных авиаторах.
Две недели она плевала на свою внешность, и внешность сейчас ее за это мстила. Ни пилингов, ни скрабов, умывалась как попало, питалась чем придется, Зося осталась в Москве. Кожные поры наверняка расширены и забиты, голова забыла, что такое укладка, руки – что такое маникюр, тело – что такое планка и румынская тяга. На боках осело, наверное, уже килограмм пять, которые уютно себя чувствуют в спортивном костюме, пережившем путешествие до Владивостока. И удобные кроссовки на ногах. За хлебом сходить – в самый раз. А когда рядом возвышаются сто девяносто сантиметров совершенства в дизайнерских джинсах на упругой заднице – впору вешаться. За хорошие шпильки Поля сейчас бы продала душу. Высокий мордовский стиль – спортивный костюм, шпильки и бордовая «фурла».
Они шли молча. Правая рука господина Ракитянского небрежно устроена в кармане джинсов, левая – свободно висит вдоль тела, и он иногда касается ею. Полине кажется, что рука эта в любой момент готова схватить ее за шиворот. Или влепить подзатыльник. Она слишком хорошо знала Славу. И эта его спокойная молчаливость – даже не настораживала, нет. Пугала – вот правильное слово.
И что тебе не сидится в аду, пятый всадник?
В молчании они дошли до сквера, и там терпение Полины кончилось.
– Сядем? – и сама первая шлепнулась на скамейку. Ростислав смотрела на нее сверху вниз. Ее отражение в его очках было совсем крошечным и кривым.
– Да сядь же ты, ради бога!
Он аккуратно снял очки, повесил их на ворот джемпера и аккуратно же устроился рядом. Вытянув свои длинные ноги поперек дорожки. Но когда это Ростислава Игоревича волновали такие мелочи, как комфорт других?
– Ну и что у нас случилось? – соизволил начать разговор Ракитянский.
– У нас? – регулятор «невозмутимость/крутость» вывернут на максимум.
– Зачем ты уехала? – он не сбавлял методичности вопросов.
– Захотела, – деланно беспечно пожала плечами Полина. – И потом, почему я должна перед тобой отчитываться?
Он медленно повернул голову в ее сторону. Выражение серо-зеленых – ближе к зеленым почему-то – глаз ей совершенно не понравилось.
– У нас же этот… – он наморщил лоб. И произнес нарочито раздельно, по слогам: – ро-ман. Не считаешь, что люди, у которых ро-ман, имеют друг перед другом некоторые взаимные обязательства?
– Таки у вас и договор на руках имеется?
Он вздохнул, и от этого вздоха Поля покрылась мурашками. Потому что теплый воздух его вздоха долетел до шеи. Потому что красиво поднялись и опали мужские ключицы в вырезе джемпера. Потому что поняла – сейчас ей вломят. Тихим спокойным размеренным голосом.
– Давай, мы поступим так, ПолинЛексевна. Если я тебя чем-то обидел – скажи. Если что-то не то сделал или ляпнул – скажи. Если тебе кто-то что-то про меня наплел – скажи. Я пока не научился читать мысли, тем более – на расстоянии. Давай поговорим. Как два взрослых умных адекватных человека.
Каждое из этих слов вбивало гвоздь в гроб Полиной надежды хоть как-то отбиться от него. Нет, ничего у нее не выйдет. Это процесс она проиграет – Ракитянский будет методично и спокойно вытягивать из нее все. Капля за каплей, жилу за жилой. Стоит ли тогда длить агонию? Лучше сразу признать вину и надеяться на снисхождение суда.
– Ладно. Слушай. Дело в том, что я… что у меня… в общем, со мной случилась ужасная вещь. Просто ужасная.
– Какая? – он переспросил быстро. И так же быстро ее руки коснулись теплые пальцы. И от этого Полине захотелось срочно сбежать куда-то далеко, хоть на край света, еще дальше, чем самый Дальний Восток. Сбежать от выражения искренней тревоги в серо-зеленых – теперь больше серых – глазах. От этого жеста участия. Ведь он же хороший человек. Не идеальный, но хороший, нормальный. Даже прекрасный, наверное. Сам по себе. И все проблемы между ними – ее. От нее. Из-за нее. И пора за это получать.
– А случилось со мной то, что я в тебя влюбилась.
Он несколько раз моргнул. Убрал руку и потер ею лоб. Нахмурился.
– Это такая ужасная вещь – влюбиться в меня?
– Если чувство невзаимно – очень.
Несмотря на всю абсурдность ситуации и диалога горечь в собственном голосе была неожиданно настоящей. Господи, только унижения не хватало. Когда ничего уже не осталось, можно мне сохранить хотя бы гордость?
– И кто решил, что это невзаимно? – снова вернулся ровный, почти официальный тон.
– Я тебя люблю. А ты меня?
Она шагнула в пропасть и летит. И пока он молчит – полет продолжается.
– Я… – Слава кашлянул и отвел взгляд. – Я пока не готов это обсуждать.
– Тут нечего обсуждать, – оказывается, разбившись, можно все равно говорить. Адвокатам, видимо, речевой аппарат отказывает в последнюю очередь. Даже после констатации остановки сердца и мозга.
– Есть что! – сердито ответил Ростислав. – Если бы ты поговорила со мной раньше, мы бы не оказались в этой нелепой ситуации.
Нелепая ситуация. Моя любовь – это нелепая ситуация. Господи, если нельзя спасти гордость, то хотя бы не заплакать – позволь.
Выдохнула.
– В этой нелепой ситуации мы бы оказались неизбежно. Давай всесторонне оценим, что мы имеем. Как два взрослых умных и адекватных человека. Тебя устраивают наши отношения – секс время от времени, совместные выходы время от времени, игривые сообщения в вацапчике, так?
– Что в них плохого?! И если ты считаешь, что мы редко встречаемся – так это из-за тебя! Ты вечно занята!
– Не в этом дело… – усталость взялась и вдруг придавила плечи, принуждая ссутулиться. Усилием воли Полина заставила себя выпрямиться. – Мы просто хотим разного от отношений.
– О, мы добрались до сути? – ухмыльнулся Ракитянский. – Наконец-то. И чего хочешь ты?
– Замуж.
Помирать – так с музыкой. И чтобы насладиться выражением нешуточного удивления на лице Ростислава. Ему идет. На человека похож.
– Замуж? – недоверчиво переспросил он.
– Ага, – кивнула Полина. – И детей, – добавила мстительно. – Двое. Мальчик и девочка. А потом еще двое. Девочка и мальчик. Как у Коровкиных.
Он сверлил ее мрачным взглядом. Полей овладело чувство какого-то всепоглощающего пофигизма. Все, все полетело в тартарары. Спасать нечего, пусть все рушится, горит, тонет. Она устала, смертельно устала.
– Ты специально бесишь меня, да?
– Да. Да! Да!!! – она вскочила на ноги. – Делать мне больше нечего, как СПЕЦИАЛЬНО бесить тебя. Вот смотри, – Поля в одно стремительное движение выдернула из сумочки паспорт и раскрыла его. – Мое самое большое, заветное желание – чтобы там была написана фамилия «Ракитянская». Не можешь мне этого предложить – пошел вон!
От ее вопля шарахнулась подошедшая было к ним с целью обнюхать ноги мелкая собачка. А Ростислав Игоревич ошалевшим взглядом уставился в протянутый ему гербовый документ. Нахмурил брови и вдруг быстро забрал его из рук Поли. Поднес почти к носу, потом перевел взгляд на Полину. Запрокинул голову и разразился приступом громкого раскатистого, почти взахлеб, хохота.
Вот че-е-е-рт…
* * *
Ракитянский хохотал долго, с чувством, до слез, почти до икоты. Все это время Поля пыталась отобрать у него паспорт. Безрезультатно. Он просто поднял руку вверх. Она барабанила по его груди – но он лишь хохотал громче, почти подвывая нечленораздельными слогами. Она даже вскочила на скамейку, чтобы дотянуться до паспорта, но и эта попытка не увенчалась успехом. Зато она увидела пару проходивших мимо женщин, которые во все глаза смотрели на них. А может, это мамины знакомые?! Полина вдруг как будто со стороны увидела себя – жалкую, растрепанную, со скамейки пытающуюся добраться до рук великолепного в своем небрежном столичном глянце господина Ракитянского, давящегося от смеха.
Что она там просила? Чтобы до унижения дело не дошло? Чтобы не заплакать? Надо было просить о том, чтобы на ее признание в любви не ответили приступом хохота. Поля сползла вниз и села на скамейку. Ссутулилась. Все, приплыли окончательно.
Потонули.
Где-то сбоку шумно дышал носом Ракитянский. Потом выдохнул – тоже шумно. И произнес нараспев, смакуя:
– Капитоли-и-и-и-на…. Ой, я не могу-у-у…
Поле захотелось заткнуть уши, закрыть глазами и спрятаться под отсутствующее – увы – одеяло.
Капитолина. Да, именно это имя значилось в паспорте. Именно так ее назвали – в честь бабушки. Имя это Поля ненавидела с того возраста, когда себя помнила. Ненавидела всего его формы – Капитолина, Капа, Капуля, Капуша, Кана, Толя, Тоня. Признавала только Лину. И в возрасте четырнадцати объявила себя Полиной и на иные имена не откликалась. Потом, уже в двадцать, она даже хотела вписать именно это имя в паспорт. Но незадолго до этого ушла из жизни бабушка, мама со слезами просила Полю оставить в паспорте именно это имя, и… И она сдалась. В паспорте значилась Капитолина, но всем и всегда она представлялась Полиной. Это имя она считала своим. И вот теперь…
– О-о-ой… – выдохнул рядом Ракитянский. – Ну ты девушка с сюрпризами, факт.
Поля на это ничего не стала отвечать. Да и вообще возможность дальнейшего диалога ей казалось невозможной. О чем им теперь говорить?
Полину слегка толкнули в плечо.
– Держи.
Она забрала паспорт, машинально открыла его и замерла. Поперек ее фамилии красовалась перечеркивающая линия, а сверху…
… сверху небрежно, но разборчиво значилось…
РАКИТЯНСКАЯ
– Ты что натворил?.. – свистящим шепотом выговорила Полина. Когда-то она уже говорила таким голосом с ним. Кажется.
Ответить Ростислав Игоревич не успел. Потому что его начали бить. Руками, паспортом, сумочкой и снова руками. Значительного урона это господину Ракитянскому не наносило, поэтому он стоически терпел. А спустя пять минут перехватил тонкие женские запястья и сказал:
– Хватит.
– Ты. Мне. Паспорт. Испортил!
– Там теперь ровно так, как ты и хотела.
В ответ Ростислав Игоревич получил паспортом по лбу, по губам и еще минуту терпел покушения на личную неприкосновенность. После чего не ограничился запястьями, а сгреб девушку целиком. Это возымело необходимый ему эффект. Она затихла.
Я утонула. Я труп. Я неопознанный труп без документов. Изольда Кшиштопоповжецкая. Так можно вписать в и без того уже испорченный и недействительный паспорт. Хуже не будет.
Слава разжал объятья, но тут же взял Полину за руку.
– Пошли. Нам еще хлеба надо купить.
Нам? Нет никакого «нам». Но спорить не стала. У трупов нет права голоса.
Хлебом дело не ограничилось. Ракитянский купил торт, бутылку вина и букет цветов. Ну просто хоть сейчас свататься. Полина поперхнулась и закашлялась – такое ощущение, своими мыслями. А от покосившегося Ростислава демонстративно отвернулась. Так и дошли до дома – смотрящая в сторону Полина и весь увешанный атрибутами желанного гостя Ракитянский.
* * *
Дальнейший вечер запомнился Полине как одно нескончаемое… цирковое представление. Весело всем, кроме нее. И только она знает, что на арене – клоун. И все не взаправду.
Поля даже переодеваться не хотела, но мать на нее неожиданно шикнула и выставила вон с кухни, в спальню, для приведения себя в приличный вид. А на кухне царствовал Ростислав Игоревич. Сквозь закрытую дверь Полине было отлично слышно и его звучный голос с переливами интонаций, рассказывающий какую-то очередную байку из своего бесконечного адвокатского арсенала, и ахи, охи и смех мамы как реакцию на эти рассказы. На фразе «А можно, я фартучек повяжу?» Поля решительно тряхнула головой, прогоняя наваждение. Что она, представлений в исполнении господина Ракитянского не видел? Разница только в том, что на этот раз – в фартучке, а не в зале суда.
Представление Ростислава Игоревича имело шумный успех у публики, коей набралось, помимо обитателей квартиры, еще двое человек. Публика оказалась благодарной, и Ракитянский старался на все деньги. Он подкладывал и подливал, расточал комплименты и сыпал интереснейшими историями и любопытнейшими фактами.
– Ой, Ростисла-а-а-ав, вы такой остроумный… – Раиса Сергеевна томно обмахивалась салфеткой.
– Вы знаете, выступления в зале суда весьма способствуют развитию навыка ведения застольных бесед, – Ракитянский элегантно разливал дамам по бокалам красное сухое. – Предлагаю выпить за присутствующих здесь дам!
Предложение возражений не получило.
А после второй бутылки вина случилось страшное: кто-то заикнулся про гитару. И цирк перерос в концерт.
Поля мрачно хрустела огурцом и гадала, откуда Ростиславу Игоревичу известен весь этот нафталиновый репертуар. А он этим репертуаром владел. А там, где не владел – блестяще импровизировал. Концерт прекратился в половине двенадцатого по просьбе соседей. И Ракитянский с гитарой в обнимку пошел провожать дам. Джентльмен чертов.
Спустя пять минут вернулся за недопитой бутылкой вина, еще спустя минуту за окном послышались женский смех и гитарные переборы.
– Ох, мадамы мои оторвутся сегодня по полной программе, – Лариса Анатольевна отдернула штору. «Снова замерло все до рассвета»,– затянул за окном грудной и немного нетрезвый женский голос. – Раиса, я смотрю, в раж вошла. Ой, и засыплют меня вопросами в понедельник.
Лариса Анатольевна обернулась и внимательно посмотрела на дочь. Лина заправила прядь за ухо.
Приводить себя в порядок и прихорашиваться она все же отказалась наотрез. Лишь сменила спортивный костюм на джинсы с футболкой да стянула волосы в хвост. И хватит. Без Полины есть кем любоваться.
– Давай убирать со стола, мам.
– Давай. Только сначала надо решить, куда нам гостя спать положить.
– На скамейке у подъезда – не вариант? – Поля сдернула с крючка фартук, которым сегодня днем украшал себя Ростислав Игоревич.
– Так кто ж ему даст-то спать на скамейке? – усмехнулась Лариса Анатольевна. – Либо Галка, либо Райка тут же к себе приберут.
– Ты за кого переживаешь – за подруг или за Ростислава?
– Больше всего я переживаю за тебя, девочка моя, – вздохнула мать. – Ну так я матрас надувной достану, да? Но в спальне его класть некуда, только в зале. Ну, или хочешь, я на диван лягу?
– Мама, перестань, – поморщилась Полина. – Клади матрас в зале и все. Скалку мне только выдай – на всякий случай.
– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – после паузы тихо проговорила Лариса Анатольевна.
– Совсем не знаю, – так же тихо ответила Поля.
Мама подошла и молча обняла дочь. А потом они принялись за уборку.
Вернуться Ростислав Игоревич изволили поздно, хотя чего там провожать было: одну до соседнего дома, другую до соседней улицы. Но то затихающий, то вновь звонкий голос гитары слышался долго. Даже когда гитара стихла окончательно, еще около часа Ракитянского публика не отпускала. Хотя с него станется и чай пить ночью завалиться. И выпить этого чаю, черт его раздери!
Поля уже сходила в душ, намазала лицо и руки кремом. Хорошо бы пойти и лечь спать. И уснуть. В доме, где все храпят, главное – уснуть первым. Но вместо этого она стоит у окна, спрятавшись за шторой, и ждет.
Силуэт с гитарой за спиной вынырнул из темноты в свет фонаря неожиданно, и Поля неосознанно подалась назад, глубже за штору. И оттуда любовалась стройной мужской фигурой, из-за широкого плеча которой выглядывал гриф гитары. Фигура казалось пришедшей из прошлого века, годов эдак из 50-х. В голове даже стала упорно вертеться какая-то песня тех лет, но щелкнула собачка дверного замка, и Полина спешно юркнула на диван под одеяло.
Сообразительный Ракитянский быстро обнаружил в свете лампы из прихожей приготовленные ему постель и полотенце и удалился в ванную – плескаться. Плескался он долго и, судя по звукам – с удовольствием, потом бодро прошлепал босыми ногами по коридору, мелькнул в проеме широкоплечий силуэт и свет в квартире погас.
Все это время Поля лежала едва дыша и не шевелясь. Изо всех сил изображая спящую. Безрезультатно.
Скрипнул диван, ее ноги под одеялом коснулась мужская рука.
– Ракитянский, марш на матрас! – конспирация потеряла всякий смысл.
– Что, поцелуя на ночь не будет? – он продолжал гладить ее щиколотку.
Желание лягнуть стало почти нестерпимым. Поля поджала ноги под себя.
– Если не прекратишь, я выставлю тебя за дверь!
– На мне только трусы и полотенце.
– Полотенце заберу. А остальные твои вещи выкину в окно! – Поля старательно гнала от себя картину Славы в трусах, в полотенце и без оных.
– Понял, – вздохнул Ростислав. – Пошел на коврик.
Но этим, естественно, дело не ограничилось.
– Дай руку, – раздалось с пола спустя пару минут.
– Чего?!
– Руку мне дай, – повторил Ракитянский громче.
– Да не ори ты так, ради бога! – зашипела Поля. – Маму разбудишь! Зачем тебе моя рука?
– Надо.
Еще минута прошла в тишине.
– Или ты протягиваешь мне руку. Или я иду к тебе на диван.
Да чтоб тебя! Со вздохом Полина перевернулась на бок и опустила вниз руку. Где она тут же была схвачена в плен.
И началось истязание.
Сначала целовал. Все по очереди пальцы. Дышал на них. Что-то шептал в ладонь и туда же целовал. Терся слегка колючей щекой и носом о тыльную сторону и запястье.
Лизнул. Заурчал довольно и еще раз лизнул.
– Пер-р-р-сики…
– Слава, прекрати слизывать крем, – беспомощно простонала Поля и потянула руку на себя. Никто ей конечность, разумеется, не вернул. Наигравшись вдоволь, Ростислав Игоревич устроился на Полиной ладони шершавой щекой и мирно засопел. Но все попытки отнять «подушку» бдительно пресекал. Устав от борьбы за собственную руку, вскоре уснула и Полина.
Утром ее ладонь была уже под своей щекой. А с кухни доносились аромат маминых фирменных оладий и смех Ракитянского. Вот же неуемный! Пока он ничего не натворил и не наляпал, надо вставать и идти на кухню.
– Проснулась наша красавица, – мурлыкнул Слава. Поля одарила его мрачным взглядом – в зеркало она еще не смотрелась, но в красавицу не поверила сразу – и потянулась к банке с кофе. А Ростислав продолжал мурчать. – Оладьи очень вкусные. Меня Полечка такими угощала.
Банка чуть не выпала из Полиных рук. Если бы Ракитянский был человек – он бы уже дымился под ее испепеляющим взглядом. Но пятому всаднику – хоть бы хны. Только веселее стал.
– Вы уж простите, Ларочка Анатольевна… – Поля закатила глаза. Ларочка. Ее мать, учитель с тридцатипятилетним стажем – Ларочка! Но мама, похоже, ничего против такого обращения не имела, – что я Полину увожу. Но дела срочные, понимаете? Она невероятно ценный сотрудник, без Полечки – как без рук.
Мама, ну не верь ты этой лапше! Но мама верила. Или делала вид, что верила. Кивала, соглашалась, что Полина – умница и большая трудяга. А умница и большая трудяга хмуро пила кофе, попутно изобретая десять казней египетских для одного конкретного всадника апокалипсиса.
* * *
– Что это у тебя?
– Что из этого всего, – Полина обернулась от раковины и обвела рукой кухню, – вызвало твой интерес?
– Вот здесь! – его пальцы легли на ее шею, и Поля зашипела от боли. Синяк оказался невероятно долгоиграющим, и хотя почти потерял в цвете, но при нажатии до сих пор был болезненным. – Это что… засос?!
– А на что это еще похоже? – Поля вернулась к посуде, но ее быстро развернули в исходное положение.
– Кто?!
– Ты его не знаешь, – она равнодушно пожала плечами.
– КТО?!
Сейчас и над локтем будет синяк, точно!
– Ракитянский, у тебя провалы в памяти? – Полина шлепнула его по пальцам, сжимавшим ее локоть. – Это же твои вульгарные привычки – стаскивать белье зубами и ставить засосы.
Растекшуюся по его лицу улыбку ей остро захотелось стереть. Вот хоть бы полотенцем. Или лучше – скалкой. Но вместо этого она взялась придумывать одиннадцатую.
Двенадцатую и тринадцатую она сочиняла уже в машине. Потому что Ракитянский вел себя так, будто ничего важного не произошло. Вывалил на нее тонну сплетен и новостей из жизни столичной адвокатуры. Периодически подпевал радио. На «Женщина, я не танцую» Поля сочинила четырнадцатую.
Она перестала понимать хотя бы что-нибудь. Казалось, она не знает человека рядом. Или – что она перенеслась в какую-то параллельную вселенную, где тоже существуют два человека – Ростислав Ракитянский и Полина Чешко. Но у них как-то иначе сложилась жизнь, произошли другие события, развились иные взаимоотношения.
С кем вообще все это происходит? И что делает ОН?! Чем он руководствуется, какие у него мотивы, что думает, чувствует? Все произошедшее воспринималось отдельными фрагментами, из которых не складывалось даже подобия общей картины.
Ракитянский приехал злой. Попытался выяснить отношения. Выслушал ее признание в любви. Испортил паспорт. Устроил маме и ее подругам незабываемый праздничный вечер. Облизал ее руку. Приревновал к самим собой поставленному засосу. И теперь везет ее обратно в Москву, предварительно уведомив, что деваться Полине все равно некуда – с недействительным паспортом ей не продадут билет ни на один вид транспорта до столицы. Это вообще один и тот же человек? Тот самый, с которым она месяц назад… два… три…
