Текст книги "Вороны Вероники (СИ)"

Автор книги: Дарья Иорданская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

– Блядь! – громила дыхнул перегаром и запахом гнилых зубов прямо в лицо Дженевре. – Здесь нет золота! Где твоя шлюха-сестрица?

– Я… я не…

Разбойника ответ не интересовал. Он, во всяком случае, не дал Дженевре договорить. Вздернув ее на ноги, подняв на уровень своего лица, он вновь выругался. В отличие от предыдущего слова, новые были Дженевре незнакомы, что-то вандомэсское или роанатское. Но смысл предельно ясен: громила зол, очень зол, не найдя золота и драгоценностей, на которые рассчитывал. Зол – да что там! Просто в ярости! – что угодил в ловушку. Отсюда не было пути: пол такой скользкий, что назад не выбраться. Дорога одна – вниз, в колодец.

Ярость громилы переплавлялась во что-то еще более жуткое. Его руки стиснули Дженевру так, что хрустнули ребра. Пальцы рванули корсаж, разошедшийся по шву. Он полетел в сторону, затем плащ, корсет; руки принялись грубо тискать груди, и это вызывало мучительную боль. Дженевра застыла, пасуя перед силой и жестокостью, только тихо всхлипывая, когда боль становилась слишком сильной.

– Тебе нравится, шлюха? – влажный рот припал к шее Дженевры.

Зачем это было? Могло это спасти их жизнь? Открыло бы дверь чудесным образом? Да нет, конечно! Впрочем, едва ли такому примитивному существу, как этот мужчина, нужен был повод, чтобы показать свою силу.

Он задрал юбку, и шершавые руки стиснули бедра Дженевры.

– Никаких преград, – хохотнул громила, срывая тонкую полоску хлопка, которую привыкла носить Дженевра. – Никаких панталон.

Панталоны – пошла греховная одежда куртизанок, и при этой мысли Дженевру затошнило. А потом она очнулась, отмерла и заколотила насильника по груди, пытаясь вырваться. Тщетно. Он был слишком большой, слишком сильный. И слишком тяжелый. Он придавил Дженевру к полу, развел ее ноги, а когда девушка попыталась оттолкнуть его и хоть как-то прикрыться, схватил оба запястья широченной ладонью и сдавил. Хруст костей звучал явственно. Дженевра вновь всхлипнула от боли, от унижения и страха, предпринимая все новые и новые попытки отодвинуться, вырываться, избежать прикосновения.

– Блядь! Сухая шлюха! – пальцы грубо прижались в том месте, о котором Дженевра старалась не думать. Страх нахлынул с новой силой. Сейчас… сейчас этот мужик... Мысль была ужасна и не додумывалась до конца. Все было, на счастье Дженевры, подернуто какой-то поволокой.

А потом разбойник вдруг захрипел и откатился в сторону, роняя на лицо и голую грудь Дженевры капли крови. Другие руки, совсем другие подняли ее рывком, ощупали, но без похоти, а точно проверяя, все ли в порядке. В темноте, едва разгоняемой догорающим факелом, видно все было неверно, и Дженевра боялась ошибиться. Боялась поверить запаху краски, масла и хвои. И боялась собственной радости.

– Дженевра! – Альдо Ланти вдруг сжал ее в объятьях, почти больно, и поцеловал. И после всего, что произошло в последние дни, этот поцелуй оказался ей очень нужен.

* * *

Поцелуй, которого Дженевра жаждала и одновременно не хотела, кончился так же внезапно. Ланти выпустил ее плечи. Факел догорел, а волшебных искр не хватало, чтобы разглядеть хоть что-то. Даже очертания растворялись во тьме, и накатил страх. А что, если все это померещилось? Что если ее насилует сейчас тот громила, а разум отказывается воспринимать это и подкидывает видения?

Отзываясь странным образом на эти мысли, темнота зарычала. Пол завибрировал под ногами. Дженевре представилось жуткое, бесформенное чудовище, выбирающееся из колодца.

– Тут опасно. Уходим.

Голос Ланти звучал тихо, но ладонь, что легла на спину Дженевры между лопатками, была удивительно весомой.

– Тут лестница.

Ногой Дженевра нащупала ступеньку, и еще одну, и еще. Искры облепили подол ее юбки, давая достаточно света, чтобы видеть, куда ступаешь. Дженевра начала подниматься, чувствуя нарастающее беспокойство. Рука со спины пропала, и теперь Ланти погонял ее короткими приказами: вперед, вперед, скорее.

Дженевра была измотана, испугана, но упрямо продолжала подниматься даже тогда, когда Ланти замолк. Рокот звучал все тише, вибрация слабела, и ослабевал страх. А потом, спустя бесконечно долгое время, – Дженевра совсем перестала его чувствовать, – начало светлеть. Теперь можно было разглядеть стены, и они поменялись. Теперь вместо загадочного черного камня это был обычный серый. И это вызвало у Дженевры облегченный вздох. Она обернулась через плечо, посмотрела в темноту, но ничего и никого не увидела.

– Синьор Ланти, – робко позвала она. – Альдо…

Тишина. Альдо Ланти померещился ей? Снова накатил прежний страх, что все, происходящее сейчас, только иллюзия. Дженевра кое-как справилась с этим страхом, прибавила шаг и все быстрее, быстрее поднималась, пока не замерла.

У ее ног, разбиваясь с негромким плеском, струился водопад. Ниже текла река, вливаясь в Расколотый залив. Сидонья была видна как на ладони: огни, огни, огни. Они вызывали смутное беспокойство, было в них что-то неправильное. Над морем догорал закат, и был он тревожно-алым.

Набрав полные ладони воды, Дженевра сделала несколько жадных глотков и огляделась. Сперва ей показалось, что придется прыгать. Вода холодна, юбки быстро утянут ее на дно, а течение унесет тело к морю. Потом Дженевра разглядела еще одну лестницу. Она шла вдоль скалы, вырубленная в знакомом сером камне. Лестница была крутая, с маленькими неудобными ступенями, но иного пути не было. Спускаясь, Дженевра цеплялась за корни, плети лиан, шероховатости камня, стараясь не глядеть вправо и вниз. Водопад был невелик, но падение в него между тем грозило гибелью.

Наконец лестница закончилась. Поколебавшись минуту, Дженевра отвела в сторону бурно разросшиеся лианы и шагнула в пещеру. Стены ее, светлые, известняковые оказались расписаны воронами, и Дженевра без труда узнала руку. Она исходила весь дом и теперь узнала бы художника из тысячи.

– Кар-р-р!

Дженевра обернулась резко, так что грязная, повлажневшая от близости водопада юбка хлестнула по ногам. Ворона она тоже узнала. Как не узнать своего спасителя. Между ними был своего рода долг жизни, связь. Дженевра бездумно тронула кольцо и отвела взгляд на долю секунды. Когда она вновь подняла голову, перед ней стоял Альдо Ланти. Обнаженный.

ЧАТЬ ШЕСТАЯ. Вороны Вероники

Дженевра думала, что события последних недель сделали ее сильной и уверенной в себе, но ошибалась. Она, смущаясь как дитя, отвела взгляд от нагого мужчины и слишком поздно поняла, то он стоит совсем рядом. А у нее грудь голая.

Ее руки коснулись теплые пальцы, и Ланти произнес тихо:

– Идем.

И Дженевра пошла спокойно, покорно, не зная, что ждет ее. Она все еще ощущала поцелуй на губах. На также помнила она и страх, преследующий ее в подземельях. А еще, там все было до того причудливо, фантасмагорично, что Дженевра не знала, не было ли произошедшее с ней сном. Или она спит сейчас? Что реально, а что – нет?

– Здесь есть купальня, – откинув пестрый полог, Ланти провел Дженевру в круглую комнату, освещенную тысячей свечей в нишах по стенам. – Я принесу тебе одежду. А эту нужно сжечь.

Дженевра огляделась. Свечи горели тепло и ярко, и стены казались окутаны золотистым сиянием. Потолок был расписан розами, а пол выложен пестрыми коврами, затканными яркими цветами. В центре комнаты был бассейн, достаточно большой, чтобы в нем уместились трое, даже четверо человек. Воображение, предавая Дженевру, подкинуло предательски яркую, сочную и полную жизни картинку: Ланти и пара куртизанок в этом бассейне. Дженевра к своему неудовольствию поняла, то ревнует. Хотя, с чего бы? Любить Альдо Ланти не за что.

– Знаит, – сказала Дженевра, удивляясь сухости тона, – здесь ты развлекался, покинув Сидонью?

– Это мое убежище, – спокойно ответил Ланти.

– Убежище? От чего и от кого?

Дженевра обернулась, но Ланти уже вышел, не отвечая. О его недавнем присутствии говорила только колыхавшаяся штора.

Правильного решения, как поняла Дженевра, не было. Она могла последовать за Ланти, и точно так же могла устроить скандал. А могла снять грязное платье и выкупаться, стирая чужие прикосновения. И все это было одинаково правильно. В конце концов Дженевра решила, что ощущать себя грязной – в моральном и физическом плане – невыносимо. Она избавилась от остатков одежды, быстро, пока Ланти не вернулся, оттолкнула кучу грязного тряпья ногой и подошла к бассейну. Вода была теплой и пахла цветами и травами.

Спустившись вниз по короткой лесенке, Дженевра села на дно, кожей ощущая гладкость камня. Вода доходила ей до груди, но была такой немилосердно прозрачной, то ничего не скрывала. И пусть, решила Дженевра. Пусть все идет как идет. Она устала строить планы, надеяться, гадать, его же хочет от нее Альдо Ланти. Закрыв глаза, она откинулась на бротик, легла затылком на мягкий ворс бальвесского ковра.

Альдо замер в дверях, сжимая в руках холщовую простынь и мягкий бархат халата. Что-то переменилось в нем в последние дни, а еще больше – за последние часы. Настолько переменилось, что напрягая свои силы, магические и физические, он нашел путь в преисподнюю, которую всегда избегал. Он спас ту, кого собирался погубить, и теперь чувствовал себя странно, жутко. Неблагородный рыцарь, которому не положена награда.

Он помнил вкус ее губ. Она пахла тем отвратительным громилой, которого Альдо без сожаления убил, и сейчас хотелось вытравить этот запах, избавить от него Дженевру. Альдо не понимал природу собственных чувств. Это не могла быть любовь. Но это было нечто много глубже и сложнее похоти.

Он сделал несколько шагов, положил простынь и одежду в корзину и сел на пол за спиной у Дженевры. Протянув руку, он мог коснуться ее, вытащить одну за другой шпильки, высвободить ее великолепные волосы.

Он не шевелился. Дженевра мелко дрожала. На руке, которая вцепилась в край мраморной чаши, было надето подаренное им кольцо.

– Ты… ты не пострадала?

– Почти, синьор Ланти, – уклончиво ответила Дженевра. Странное и страшное слово.

– Мне жаль.

Еще одно страшное слово.

Альдо придвинулся ближе, жадно разглядывая тело, прекрасно видное в прозрачной воде. Полные груди, но не обвислые, как бывает у куртизанок, злоупотребляющих чарами и зельями ради своей сексуальной привлекательности. Тонкая талия. Округлые бедра. У Дженевры было тело Любви. И лицо Незримого Мира, строгое и прекрасное. Нельзя было касаться этого тела. И хватит уже гневить богов.

– Здесь есть мочало и мыло. И масла. Я помогу.

На самом деле ему нужно было уйти. Нет – бежать! Но Альдо плохо умел противиться искушению. Он медленно, одну за одной вытащил шпильки, и Дженевра вздрагивала всякий раз. Освобожденные волосы густой и тяжелой волной накрыли спину и плечи девушки. Эти волосы сводили Альдо с ума. И шея. И плечи. И грудь. И все остальное. И еще больше сводило с ума то, что к этому всему нельзя прикасаться. Никак.

И все же, словно желая помучить себя, Альдо взял мочалку и бутыль пенящегося масла с легким цветочным запахом. При первом прикосновении Дженевра вздрогнула, напряглась, а потом расслабилась, позволяя касаться себя. Только мочалкой. Альдо знал, что если тронет ее хоть пальцем, все разумные доводы, все по крупицам собранное благородство полетят прямиком в Бездну.

– Я сожалею, – заговорил он, надеясь, что серьезный и неприятный разговор поможет удержаться на краю. – Я не думал что Понти-Вале ворвется в дом и попытается тебе угрожать.

– Она хотела, чтобы вы стали ее придворным живописцем, – с едкой ноткой сказала Дженевра.

Альдо ухватился за сарказм.

– Невероятно лестно быть штатным убийцей, мстителем и поставщиком любовников ко двору этой суки!

– Вы это можете?

– Я могу все, – с горечью ответил Альдо. – Почти.

Почти. Он принялся намыливать и промывать густые тяжелые волосы Дженевры, но они были в каком-то смысле еще эротичнее ее тела. Касаясь их, пропуская мокрые пряди между пальцами, Альдо терял последние крохи рассудка. Пальцы скользнули по щеке, по шее, коснулись подбородка, повернув голову. То-то странное было в глазах Дженевры. Немного страха, немного желания и еще что-то такое, чему не было названия. Это сочетание повергало в панику и, увы, ломало барьеры. И Альдо, застонав, склонился и припал к ее губам в жадном поцелуе.

* * *

Дженевра ждала этого поцелуя с той минуты, когда мочалка коснулась ее напряженной, покрытой мурашками коже. Нет. С тех ночей, когда она подсматривала за Ланти и его любовницами. Со дня свадьбы. С первой встречи. Всю жизнь. И она ответила, неумело, но так же страстно. В эту минуту Альдо Ланти был для нее воздухом, и нельзя было все списывать на разбуженную похоть или пережитый страх. Это отдавало магией.

Теперь уже руки Ланти скользили по телу, размазывая вспененное масло, а пальцы Дженевры запутались в его волосах в желании притянуть еще сильнее, еще ближе, сделать поцелуй глубже. Горячая ладонь сжала ее грудь, раз за разом задевая пальцем сосок. Дженевра застонала. Внутри роился мучительный голод, требующий немедленного утоления. И ничего общего с тем страхом и отвращением, что вызывала Джованна и ее любовники или трое оборванцев с острова Нищих. Все, произошедшее в эти недели, стало вдруг меркнуть. Осталось единственное воспоминание: Ланти, кладущий краску на холст короткими, точными… ударами. Ударами… Дженевра вновь застонала, и руки ее скользнули под рубашку Ланти – досадно, что он успел одеться – исследуя тело. Жадно. Жаждающе.

А потом это безумие вдруг закончилось. Дженевра сидела в воде, прямо, укрытая волосами лишь до пояса и клочьями пены на груди и плечах, с напряженными сосками, терзаемая мучительным голодом. Альдо Ланти, взъерошенный, с безумным взглядом отскочил в сторону. Руки его сжались в кулаки и, должно быть, ногти впились в ладони.

– Нет!

Это было унизительно. Но это ничуть не умалило разбуженного желания. Дженевра открыла рот, понимая с отвращением и ужасом, что сейчас будет умолять. Будет предлагать себя этому мужчине, только что сказавшему «нет».

– О-одевайся, – Ланти указал на ворох тряпья в корзине. – Я найду что-нибудь поесть.

И он стремительно вышел, оставив Дженевру одну. Оставив ее мучиться от разбуженного и неутоленного вожделения. От него даже мутило слегка, и в горле застрял ком. Ладонями Дженевра провела по своему напряженному, подрагивающему телу. Она не знала, как избавиться от плотского голода самостоятельно. Как мерзко это было, как унизительно! Дженевра ушла на дно бассейна, но вскоре всплыла, жадно глотая воздух. Волосы тяжело, мокрыми прядями ложились на плечи и спину, и это ощущение также было возбуждающим.

Дженевра выругалась – одно из словечек, подслушанных у любовников Джованны – вылезла из воды и вытерлась почти с остервенением. Просушила волосы краем простыни и парой шпилек закрепила и на затылке. Надела халат. Мягкий бархат нежил покрытую мурашками кожу, и нелегко было смириться с этим ощущением.

Идти пришлось босиком. Кое-где по коврам, а кое-где по шлифованному камню, прохладному и очень приятному на ощупь.

– Я здесь! – крикнул Ланти, когда Дженевра покинула купальню.

«Убежище» вырубленное в известняковой скале, состояло из множества комнат и коридоров. Кое-где на стенах попадались рисунки, в выемках горели свечи, и цепь магических огней, резвясь, вела Дженевру за собой. Она прошла по тропе за грохочущим водопадом, по длинному коридору, украшенному батальными сценами, вверх по небольшой лесенке в обширную пещеру. Она удивительно напоминала мастерскую в доме на площади Масок. В центре – ложе, накрытое шелковым покрывалом и заваленное подушками. По стенам – холсты, доски, мольберты. Знакомый стол, уставленный плошками и надписанными баночками. Знакомые орпименто и вердетерра, загадочные вайда и индиго. Огромное окно, мерцающее – верный признак иллюзии, что скрывает его снаружи от чужих любопытных глаз. И вид на Сидонью: россыпь огней, отраженных в воде.

– Садись, – Ланти указал на постель, и Дженевра села с покорностью, удивившей ее саму. – Вот, все что есть.

На подносе был белый хлеб, тонкие ломтики белого и желтого сыра, запеченное мясо, виноград и орехи. Настоящий пир для того, кто последние дни провел на хлебе и воде. И вино. Дженевра сделала осторожный глоток, боясь захмелеть, и отщипнула виноградину. Она не знала, что будет дальше, и замерла, ощущая вкус вина и винограда во рту.

Альдо Ланти двигался грациозно. Он был необыкновенно красив. Злые языке, передающие истории о его причудах, извращениях и забавах, никогда не пытались это оспаривать. Он был красив, умен, притягателен, и в голове шумело безо всякого вина. Колдовство какое-то!

– Ты спрашивала, почему я на тебе женился…

Дженевра вздрогнула, до того неожиданны были эти слова. Она и не надеялась получить ответ на тот свой вопрос и смирилась с этим, как смирилась с загадочностью Альдо Ланти и с прочими недостатками его характера. И вот, он сам заговорил с ней.

– Я задумал дурное, Дженевра, – он подошел вдруг и сел на край постели. Протянув руку, можно было его коснуться. – Я решил использовать тебя, чтобы снять свое проклятье.

Виноградина лопнула в пальцах, во все стороны брызнул сладкий сок. Взгляд метнулся к Ланти, к его изящному медальному профилю.

– Не снять, – поправился Ланти. – Передать, ибо от стрега мале не избавиться так просто.

Он повернулся, поджав ногу, налил себе вина, двигаясь с фальшивой непринужденностью, и замер, разглядывая Дженевру.

– Ты помнишь ворона, которого спасла от мальчишек, того, что принес тебе это кольцо?

Она бросила взгляд на свою руку и медленно кивнула.

– Это был я. И на берегу острова Нищих тоже был я, – продолжил Ланти. – Это мое проклятье. Я превращаюсь в ворона раз или два в день, и не знаю никогда, сколько это продлится, сколько мне летать проклятой птицей.

– И… – во рту пересохло, и Дженевра глотнула вина. – И ты хотел с моей помощью снять проклятье?

О, Незримый Мир! Как в сказке!

Стрега мале нельзя снять своей любовью, сказал Фраугар.

– Не снять, – покачал головой Ланти. Было в его взгляде что-то странное, пугающее. – Я уже говорил, не снять – передать. Стрега мале всегда имеет страшные условия. Я мог избавиться от него, взяв в жены женщину, которую никто не хочет и лишив ее невинности, терзаемую похотью и ненавистью ко мне. Так я бы избавился от вороньего проклятья.

Дженевра шумно вздохнула. Все вдруг встало на свои места: и действия Ланти, и брошенные вскользь слова. То, как он будил в ней желание и при этом злил ее.

– И… – Дженевра, не договорив и, признаться, не зная, что хочет сказать, облизнула губы.

– Проклятье должно было стать твоим, – тихо, с убийственным спокойствием отозвался Ланти. – Но я не могу этого сделать.

* * *

В комнате-пещере было очень тихо. Слышно было далекий шум водопада, треск свечных фитилей и стук двух сердце. Оба обдумывали сказанное.

Альдо, честно сказать, испытал облегчение. Столько лет носил он в себе эту тайну, а теперь признался, и стало вдруг так хорошо. Решение было принято. Проклятие нерушимо.

– Ты… все еще можешь снять проклятие… – тихо сказала Дженевра, тиская край халата.

– Нет, – покачал головой Альдо и улыбнулся. – Словно камень с души свалился, и тело стало вдруг легким, точно перышко. – Это невозможно. Условия нарушены.

– Но… – Дженевра вновь облизнула губы, и все тело Альдо как молния прошила. Невозможная женщина!

– Ты ненавидишь меня?

Дженевра покачала головой. Альдо с улыбкой кивнул.

– А я хочу тебя. Безумно тебя хочу. Видишь, два условия нарушены, так что проклятие не снять. Это изначально была обреченная затея. Стрега, наложившая его, была слишком сильно зла на меня.

Выражение лица Дженевры было странным, она что-то напряженно обдумывала.

– Не бойся! – быстро проговорил Альдо. – Я не причиню тебе вреда. Я не трону тебя. Сейчас я лишь могу передать тебе проклятье, как вирус, как дурную болезнь, а этого я точно делать не стану.

– Кто тебя проклял? Почему?

Альдо хмыкнул и упал на спину, сцепив пальцы на груди. Потолок убежища был белым, он еще не успел расписать его. Белое – это обещание, потенциал.

– Ее звали Вероника. И я поступил с ней дурно.

Альдо вдруг обнаружил, что никому об этом не рассказывал, а теперь под взглядом Дженевры не мог смолчать. И это тоже приносило облегчение. Как будто давно мучающий его нарыв вскрылся, и гной вытек.

Он родился в крошечной рыбацкой деревушке в паре дней пути от Сидоньи. Она носила название Ланти и ничем не могла похвастаться. Население – человек пятьдесят, считая грудных детей, то могут не дожить до года, и глубоких стариков. Единственный промысел – ловля рыбы. Единственное развлечение – красивая по местным меркам вдова Анна, за которой подглядывали все деревенские мальчишки. Она переодевалась нарочито медленно, давая всю себя рассмотреть, а потом распахивала ставни и с площадной бранью накидывалась на подглядывающих. Мальчишки с визгом бросались врассыпную, а Анна долго еще хохотала, и ее нагое тело белело во тьме.

Она привечала всех в деревне, принимая скромную «благодарность»: рыбу, хлеб, кусок холста, новую утварь. Тогда тоже подглядывали, дивясь, что все происходящее так не похоже на то, что делают в своей постели родители.

Жители Ланти ничего не скрывали. Церковь сгорела еще до рождения Альдо, и некому было попрекать людей за разврат, звать растлителями. Впрочем, девушек учили беречь невинность до свадьбы, пугая всякими суевериями, вроде рождающихся до брака лохматых монстров. Мальчиков наставляла та же Анна, а она, ненасытная, предпочитала тех, что постарше.

Альдо звали тогда – Башмак. Уж и не вспомнить, откуда взялось такое прозвище. Обычного имени у него, кажется, не было, во всяком случае, из-за отсутствия церкви он не проходил обряд именования. Приятелей его закадычных звали Колпак и Шкура, и, так разобраться, им еще повезло, потому что брата Колпака по неведомой причине звали – Мошонка.

Жизнь Башмака переменилась в одночасье в день, когда ему исполнилось шестнадцать. Во-первых, на него обратила наконец внимание Анна. Она явилась в полдень, взяла его за руку и повела в свой дом. И там открыла ему дверь во взрослый мир. Это было прекрасно и ужасно одновременно; веселая вдовица была неутомима. Спустя несколько часов Башмак выполз из ее дома, не вполне уверенный, хочет ли продолжать заниматься этим еще когда-либо в своей жизни. Он сидел на обочине дороги, пытаясь привести в порядок мысли, и рисовал в пыли, это было излюбленное его занятие. И в этот момент перед Башмаком возникла Судьба.

Звали судьбу – синьор Фронутти, и то был самый прославленный живописец Сидоньи.

* * *

Странно и немного страшно было слушать рассказ о чьей-то чужой жизни. И еще удивительнее было, что этот красивый мужчина – по виду настоящий аристократ – был когда-то деревенским мальчишкой по прозвищу Башмак. Дженевра пыталась представить его ребенком или подростком, но не могла.

Она сама не заметила, как оказалась в центре постели рядом с распростертым Ланти. Близость мужчины все еще будоражила ее, но не это было главное. Когда Альдо Ланти протянул руку и выдернул шпильки, распуская ее влажные волосы, Дженевра даже не вздрогнула. Мужчина подхватил ее пряди и принялся перебирать их, глядя задумчиво.

– У тебя потрясающие волосы. Никак не могу подобрать цвет… скорлупа ореха, золотой и медный отблеск, а иногда они отливают серебром. Сущая мука для художника.

– Это синьор Фронутти дал тебе имя?

Между ними возникла такая причудливая близость, то все условности вылетели из головы.

– Да, – улыбнулся Альдо. – Сперва я был «пареньком из Ланти», а потом стал Желанным и Благородным. Старик писал с меня юных принцев для своих картин. В цикле «Завоевание Кастасары» я изображен раз двенадцать, и минимум трижды обнаженным. Фронутти был большим любителем юношей, но… то ли мы, его ученики ценились слишком высоко за наш талант, то ли он был слишком застенчив, чтобы нас совращать. Думается, он всю жизнь прожил монахом.

Совратить? Дженевра залилась краской, когда до нее стал доходить смысл сказанного. Так синьор Фронутти… он…

– Я смутил тебя, фея? – хмыкнул Ланти, пальце его нежно коснулись ее щеки. – Прости. Продолжим нашу историю?

Бывший Башмак, а теперь Бьенвенуто Альдо Ланти делал успехи. Он оказался одарен как художник, умен, быстро схватывал все, буквально на лету. Вскоре он уже читал, прекрасно писал и овладел еще двумя-тремя языками. И, конечно, совершенствовал сидонский, вытравив все уродливые просторечные словечки. Он стал обходителен, и вскоре его полюбили сидонские куртизанки, некоторые из которых весьма и весьма переборчивы.

А еще в нем пробудился магический дар. Пробудился поздно, но мощно. Синьор Фронутти считал, что все дело в бедном крестьянском рационе. Он оплатил уроки придворного мага и ревниво следил за успехами своего ученика. Магия Альдо была сильна, а вот Дар подкачал. Он умел управлять животными. Отличное умение для любителя песьей или соколиной охоты, но вот художнику оно ни к ему. Альдо досадовал на свой Дар, на свои силы, и тут как нельзя кстати появилась она. Вероника.

– Стрега? – тихо спросила Дженевра.

Она сидела пугающе близко. Альдо ощущал тепло ее тела, аромат цветов и трав. Ее спокойный, внимательный взгляд согревал и успокаивал. Вот она, подлинная суть проклятья Вероники: быть так близко к самой желанной женщине и не иметь права к ней прикоснуться.

Презирая собственный запрет, Альдо коснулся девушки, потянул ее на себя, увлекая в объятья, и лицом зарылся в ее волосы. Хоть так, немного, недолго. Прохладные пальцы осторожно, робко коснулись его щеки.

– Да, она была стрегой. Самой прекрасной стрегой на свете.

Должно быть, было в его тоне что-то такое, потому что Дженевра спросила:

– Ты любил ее?

– Любил? – Альдо коснулся губами теплой, бархатистой щеки. – Нет, я не любил ее. Я был ею одержим.

Мужчина не может противиться стреге. Маг – тем более. Что-то в самой магии делает этот союз неизбежным. Но, конечно, Вероника была красива. Той особенной красотой, что отличает ее племя. Дикой, хищной, бесовской красотой иного мира. Ей повиновались, ее боготворили. Даже ревнивые и завистливые куртизанки были ей очарованы.

А еще она умела творить удивительные вещи. Она писала слова на листе бумаги, сжигала, и написанное воплощалось. Она вышивала обереги. Она рисовала узоры на коже больных, и они исцелялись. То был дар, о котором мечтал Альдо. Подлинный дар Творца.

На его счастье – так тогда Альдо думал – он приглянулся Веронике. Стреги любят мужчин, и в любви своей всегда ненасытны. И они – прекрасные любовницы. Любой от них теряет волю и разум. Вероника поманила, и Альдо пошел, как телок на убой.

* * *

Это – ревность, с изумлением поняла Дженевра. Вот это вот чувство – ревность. Желание выдрать все волосы неведомой Веронике за то, что она имела такую власть над Альдо Ланти. Но почему? Из-за его привлекательности?

Дженевра отстранилась, в объятьях мужчины стало вдруг неуютно и неудобно, и села. Альдо только вздохнул и сплел на животе пальцы. Манжет его рубашки был перепачкан в краске.

– У Вероники был домик на берегу. Тогда, почти двадцать лет назад стреги часто появлялись в городе, и это было делом привычным. Славный домик, с палисадом, в котором цвели розы. И с чердаком, где сушились травы. И с подвалом.

– И это было ваше любовное гнездышко, – съязвила Дженевра.

Альдо посмотрел на нее удивленно.

– Любовное: о нет, нет. Ты в юности своей можешь путать любовь и похоть, но даже ты не назовешь это любовью. Я был ее рабом.

– Рабом? – отозвалась Дженевра эхом.

Сперва все было, конечно, не так. Первое время Альдо обманывался. Он жил в состоянии непреходящего восторга, настоящего экстаза. Иногда они дни и ночи не вылезали из постели. Вероника была изобретательна, ее ласки искусны, и ей хватало взгляда, чтобы воспламенить желание. Но спустя месяц с небольшим Альдо понял, что лишен главного удовольствия своего бытия: он за это время не сделал ни одного рисунка. И – это пугало – не испытывал тяги к карандашу и краскам, тогда как раньше это было его одержимостью. Но, должно быть, две одержимости не могут ужиться в человеческом теле и разуме.

Перепуганный, Альдо попытался сбежать, и это была роковая ошибка. Никто не оставляет стрегу.

Может быть, если бы он поговорил с Вероникой, беду можно бы было предотвратить. Сейчас уже и не скажешь. Он бежал, и Вероника его вернула.

Из любовника Альдо стал рабом.

Ирония судьбы заключалась в том, что теперь он мог рисовать. Вероника приносила ему карандаши, уголь, краски, листы бумаги. Альдо писал ее портреты, ничего более. он… жил на привязи. Когда он проявлял неповиновение, Вероника доставала кожаные ремни и опутывала своего пленника по рукам и ногам, а порою оставляла связанного в подвале на сутки, а то и двое.

Теплая ладонь нежно коснулась щеки, возвращая Альдо к реальности. Дженевра склонилась над ним, глядя своими печальными глазами Незримого Мира. Лик ее был чист и суров.

– Это было давно, – сказал Альдо сипло, отодвигаясь.

Он поднялся, прошел по комнате, борясь с искушением вернуться в постель и прижать к себе столь желанную Дженевру. Постоял у окна. Иллюзия слегка приглушала звуки и сдерживала ветер, но ничуть не мешала ощущать разлитое в воздухе напряжение. К Сидонье двигалась гроза. Сам город, проклятый и прекрасный, привычно горел огнями. Над островом Нищих полыхало зарево пожара. Городские власти привычно боролись со вспышкой болезни. Моровые поветрия – частые гости любого портового города. Оставалось только надеяться, что Бригелле хватило ума и ловкости, чтобы выбраться.

– Как получилось, что тебя не искали? – спросила Дженевра.

Альдо вздохнул, наполняя бокал вином.

– Неудачный был год. Учитель скоропостижно умер. Базиле Мондо был занят статуей Силы, той то стоит на площади перед герцогским дворцом, а он забывает за работой поесть, не то что проведать друга. Рауле Басси уехал навестить своих родных.

Альдо сел на пол, скрестив ноги. Так, кажется, проще было бороться с искушением.

– Словом, я был предоставлен сам себе.

Дни сменялись днями. Иногда Вероника меняла гнев на милость, и Альдо вновь становился ее любовником. Все забывалось, и он любил ее исступленно, с надрывом. А потом он совершал какую-нибудь оплошность и снова превращался в раба. С любовником Вероника была ласкова, с рабом – жестока. Словно у ее личности было две стороны.

Гневаясь, Вероника приводила в дом других мужчин. Пока они предавались утехам, Альдо, низведенный до предмета мебели, до вещи, мог только наблюдать. Первое время он ревновал, отчаянно, мучительно. Потом что-то в нем оборвалось, ушла ревность, ушла влюбленность. Глядя на сплетающиеся тела любовников, он хотел только одного: предупредить очередного дурака. Не связывайся со стрегой. Не теряй себя.