Текст книги "Рай накануне (СИ)"

Автор книги: Данияр Сугралинов

Соавторы: Денис Ратманов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9
Как в первый раз

Утро двенадцатого витка началось с канцелярии. В лобби-шопе «Эвелин» я купил блокнот с пальмой на обложке и ручку и до завтрака исписал три страницы вопросами, вычеркивая лишние, пока не остался костяк.

Толку от блокнота, если честно, никакого: завтра утром он будет лежать в лобби-шопе девственно чистым, с той же пальмой, и мне придется восстанавливать список по памяти. Но продажник во мне твердо знал: пока не запишешь – не сформулируешь. База данных все равно у меня в голове, а голова, точнее опыт – единственное, что в этом мире не возвращается поставщику.

Как работает связь с кланом, я понял, разбирая по секундам все свои окна с сообщениями, от первого нечитаемого до вчерашнего «я выбрался».

Первое: окно живет секунды, и делить их надо на прием и передачу. Второе: мой вопрос уходит в конце окна, а ответ приходит в начале следующего, потому что у них там, снаружи, между моими витками проходит полторы минуты, и за эти полторы минуты они успевают подготовить и сжать ответ. Третье: слова надо резать до костей, без всяких «пожалуйста, уточните» – одно слово на одну мысль.

Рутину я отработал между делом: Витек получил свой квест, Карина – «Икс-третий» и лобби в 23:20, а Кукушкин – мой вежливый кивок издали, что после десятого витка можно было считать чудом самообладания. Бить морду ему не стал, потому что в тюряге сидеть было скучно.

В 23:26 упал первый бокал. В 23:29 перстень налился теплом, и сквозь строку значков пробился голос – мигелевский, с его мягким акцентом. Мигель сам прошел тут туеву хучу витков и умел формулировать мысли правильно.

– Ден. Окно короткое. Отвечай одним словом. Мы строим ловушку. Готовит Тетыща. Нужен твой…

Обрыв. Чернота.

В начале тринадцатого витка я зарычал в постели. Я уже две недели почти жил в этой петле! При этой мысли я взвыл. Карина не слышала, потому что самозабвенно пела в душе.

«Нужен твой» – что⁈ Палец? Автограф? Образец ДНК?

Я честно старался не сойти с ума. В черноте, где нечем дышать и нечего сжать, я повторял, как мантру, свое единственное слово на завтра…

– Мой – что? – выдохнул я в окно тринадцатого витка, вложив в два слова всю дикцию, какую наработал за годы переговоров.

Ответ пришел через сутки, ставшие для привычного мне мира девяноста секундами:

– Сигнал. Регистрации. Чистильщика.

Три слова, и каждое я успел расслышать чисто, будто Мигель начитывал их по слогам в микрофон. Мир поплыл, а я стоял посреди тающего лобби и мысленно вертел эти три слова так и этак.

Сигнал регистрации чистильщика. Ловушку можно навести на сигнал, который система выдает в момент, когда претендент становится чистильщиком. Логично: регистрация – это, наверное, единственный громкий, чистый, ничем не перебиваемый всплеск в эфире.

Одна беда. В петле я не чистильщик. Я мужик с пивным животом, бесполезной битой и кольцом, полным спящих людей…

– В петле я не чистильщик, – сказал я в окно четырнадцатого витка. – Как?

Сутки ожидания я скоротал образцово: сводил Карину на завтрак и даже выслушал про женскую энергию, дал Эдрику сотку – это уже стало приметой, – а вечером, стоя в лобби, поймал себя на том, что волнуюсь.

Мигель ответил:

– Стань им. Как тогда. Тетыща взял резонатор. Держись… Крош тоскует.

Голос на последних словах сменился женским, теплым, и я узнал его раньше, чем осознал: Вика. «Крош тоскует» – это она вставила, не Мигель. Мигель не стал бы тратить драгоценные слова на кота.

А у меня от этих слов перехватило горло сильнее, чем от всего остального.

Крош. Рыжая наглая морда, сержант, гроза скейров, – сидит возле моего пустого тела на пустоши цвета мокрого пепла и воет. Или нет никакого пустого тела?

Неважно. Меня там нет – это факт. Коты не воют, но мой – воет, я знал это так же точно, как то, что Карина утром собьется на третьей ноте. Для Кроша не прошло и четверти часа, а он уже понял: хозяина нет. Хозяин где-то, где его не достать ни «Эмпатической связью», ни когтями.

– Держусь, – крикнул я в тающий мир. – Скажите Крошу, что я держусь!

«Тетыща взял резонатор» – тот самый, седьмой компонент портала, который стоил сорок восемь миллионов, его нам не хватало, чтобы собрать портальное устройство. И слава всем богам, что остальные запчасти остались на базе!

Снаружи прошло пятнадцать минут. Они собирают машину, которая выдернет меня отсюда, и этой машине нужен мой регистрационный всплеск – маяк, на который она наведется.

«Как тогда» – значит, недостаточно просто стать чистильщиком. Похоже, важно, чтобы всплеск случился там же и так же, как в той реальности, откуда меня перенесло, иначе им не настроить портальное устройство или что у них там получилось. Координата ловушке нужна та, что уже есть в базе данных системы: моя регистрация как чистильщика. Один в один, как было.

Вот теперь все сложилось в картинку, и она мне не понравилась.

Мой номер – вот он, с рыжей Австралией на потолке. Мне нужно завалить горничную – неведомую женщину, потерявшую душу. Случилось это то ли под утро, то ли утром.

В общем, мне надо максимально точно воспроизвести последовательность действий пятнадцатого ноября, когда Карина присосалась к Кукушкину, я решил с ней расстаться, осознав, что променял любящую и любимую женщину на куклу, нажрался до бесчувствия, проспал конец света, а ночью или утром шестнадцатого убил обратившуюся горничную – и система зарегистрировала чистильщика Дениса Рокотова, номер такой-то, координаты такие-то.

Ночью или утром. Шестнадцатого.

А моя петля заканчивается в 23.30 пятнадцатого ноября. Я двенадцать раз… нет, уже пятнадцать раз прожил этот день, и ни в одном не наступило утро. Игла считывающей головки проигрывателя каждый раз будто попадает в выщерблину на пластинке реальности, и меня перебрасывает в исходную точку. Все мои витки – это день без завтра. А ловушке нужен именно завтрашний рассвет: тот миг, когда я, помятый и перепуганный, размозжу голову горничной и получу статус чистильщика.

До утра мне не дожить. В прямом смысле: меня выключает раньше.

– Как пройти ночь? – спросил я в окно шестнадцатого витка, уже плывущее, уже тающее. – Сброс раньше утра. Как пройти ночь⁈

* * *

Сутки семнадцатого витка я прожил на автомате, как машинист, который ведет состав по знакомому перегону и думает о своем. Витек. Карина. Сотка Эдрику. Кивок Кукушкину. Пиво Болотову – просто так, без фокусов: Болотов был уже в кольце, но его копия сидела у стойки, рассказывала Рамизу про Обь, и не выпить с ним я не смог.

– За сыновей, – сказал я, поднимая кружку.

– О! – обрадовался Болотов. – Наш человек! А у тебя сын есть?

– Есть. Ванька. Восемь лет.

– Держись к нему поближе, Дениска, – посоветовал он, и я кивнул, потому что именно этим и занимался все эти витки.

В 23:29 перстень ожил.

– Ты уже проходил ее, – сказал Мигель сквозь треск. – Один раз. Вспомни. Как в первый раз, Ден. Сделай все…

Чернота…

«Ты уже проходил ее. Один раз».

В черноте не бывает ни времени, ни тела, но злиться там можно – проверено. Я злился и перебирал ту ночь, первую, настоящую, единственную ночь с пятнадцатого на шестнадцатое, которую мое сознание проехало насквозь и вынырнуло живым с той стороны.

Что я делал? Я это уже вспоминал – на третьем витке, когда высчитывал время сброса. Тогда я вспоминал Славу КПСС и полночь. Теперь я вспоминал себя.

Вечером пятнадцатого ноября я поссорился с Кариной. Она ушла на ночную вечеринку у бассейна, к своим одухотворенным, а я остался в номере – злой, униженный, с початой бутылкой рома из мини-бара. Ром кончился быстро. Дальше я пил виски, тоже из мини-бара, дорогущий, но мне было плевать. Я пил, как пьют не для удовольствия, а для наркоза, и где-то между шестой и седьмой сотней граммов я отрубился мордой в подушку, а проснулся утром шестнадцатого, в новом мире, с похмельем и обратившейся горничной за дверью.

Пьяное, мертвое, отключенное сознание – единственное, что прошло сквозь ту ночь.

Семнадцать витков я проживаю этот день трезвее, чем когда-либо. Я не пью ничего крепче пива, потому что день должен быть чистым: реакции, расчеты, скрипты, окно в 23:29, каждая секунда на учете. Я выстроил себя в идеальный инструмент контроля – и этот инструмент сбрасывается каждый вечер.

А в ту единственную ночь, когда контроля не было вовсе, – я прошел.

Может, совпадение. Может, тогда просто не было петли, и сравнивать нечего. Но Мигель сказал: «Вспомни». Мигель сидел в этой яме до меня, и ему удалось выбраться. Если он имел в виду то, что я думаю…

Чтобы выбраться из петли, мне нужно напиться до беспамятства. И доверить свое спасение Тетыще…

…пахло лавандой. Карина за стеной завела свои три ноты, и я, лежа под рыжей Австралией, впервые за все витки подумал о мини-баре.

Глава 10
За завтра

Впервые за восемнадцать витков я открыл мини-бар номера «Эвелин» и провел ревизию. Йо-хо-хо – початая бутылка рома с одноглазым пиратом на этикетке.

Когда ополовинил ее, не помню. Впрочем, немудрено: прошло почти три месяца. Недешевый виски, джин, водка неизвестного филиппинского разлива, шесть банок пива и тоник. В филиппинском супермаркете все это стоило бы копейки. Например, ром – около ста песо. Сто песо – примерно сто рублей. Однако только пронырливые русские вдаются в такие детали, остальные отдыхающие жрут, что дают. Точнее, наливают.

Почти двенадцать лет я продавал это добро ящиками и фурами, от зубов отскакивало про ноты дуба и ванили в бурбоне, который разливали из цистерн. Разбуди ночью, и я на пальцах объясню, почему именно эта водка стоит своих денег. А теперь пялился на мини-бар, как студент, который выучил все билеты, кроме одного, а попался именно он.

Дозу я рассчитал заранее. В ночь, когда случилась Жатва, меня вырубило между шестой и седьмой сотней граммов. Значит, ориентир – шестьсот с половиной, скорость набухивания свободная, стартовать следует, как только Карина уйдет на вечеринку.

Недобрать нельзя, так я рискую проснуться от шума в коридоре и встретить сброс в полном сознании – здравствуй, виток девятнадцатый.

Перебрать тоже нельзя, потому что телу тридцать два, печень у него одна, а реанимационные капсулы пока не появились. Да и вообще, желательно все-таки в момент переноса быть протрезвевшим. Короче, впервые в жизни я планировал запой, выверяя граммы.

В душе, как обычно, запела Карина и сбилась на третьей ноте. А вот в остальном сегодня я очень рассчитываю изменить расписание.

В дверь постучали. Я набрал воздуха для дежурного «Фак ю, Хорхе» – и передумал.

– Доброе утро, Хорхе, – сказал я двери.

За дверью повисла тишина, спустя полминуты зашуршали удаляющиеся шаги.

Появилась мысль, а не повлияет ли на сброс то, что я изменил реальность, или все дело в измененности моего сознания? Может, спасая Свету, я закрепляю себя в этой реальности навечно.

Перед звонком Витьку я замешкался, повертел в руках телефон. Ну уж нет, если мне предоставился второй шанс помочь Свете, я его не упущу, пусть даже заплачу за это высокую цену.

Витька-выживальщика я отработал между яичницей и второй чашкой кофе: «квест на днюху», дробовик, холодняк, Свету научить стрелять, два сообщения вместо одного. «Это гениально. я ей мелкашку дам…» ответил Витек все так же, и даже запятая была утеряна там же, после «слушай».

До этого момент порядок дня был отточен, а вот дальше начиналось самое сложное – ничегонеделанье.

План был противоположен всем предыдущим: не покупать Карину «Икс-третьим», не вербовать Машу, не ехать в «Кали». Прожить пятнадцатое ноября бездумно, глупо и позорно, реплика в реплику, и тогда, надеюсь, я переживу начало Жатвы в этой же петле и стану чистильщиком.

– Мы идем сегодня на возвышение? – спросила Карина, выйдя из ванной в облаке лавандового пара и с тюрбаном на голове.

– Конечно, – ответил я. – Разве я могу пропустить сеанс тактильного единения с матушкой-водой?

Карина просияла и упорхнула собираться. Слышала она меня избирательно, как приемник, ловящий единственную станцию, «Хочу FM».

Мне предстояло отработать день так, будто я актер на репетиции, играющий свою роль тысячный раз, только сегодня из зала за мной наблюдал автор пьесы, которому дали неограниченную власть.

Я лежал возле бассейна в шезлонге и наблюдал групповые обнимашки «Возвышения»: два десятка теток в купальниках сначала переобнимались, потом начали целоваться, и Карина присосалась к Кукушкину – так же смачно и так же надолго, как месяц и восемнадцать витков назад. В голове само собой зазвучало: «Сползает по крыше старик Козлодоев. Пронырливый, как коростель. Стремится в окошко залезть Козлодоев…»

Тогда у меня с глаз будто сорвали пелену, мой мир перевернулся с ног на голову, и я не ударился башкой, а воткнулся в землю рогами. Теперь я испытывал тот самый испанский стыд, хотелось наблевать в бассейн или хотя бы отвернуться. И вот это вот – я? Единственное, что кольнуло: как же я, оказывается, умел злиться на мелочи еще совсем недавно! Казалось, тогда я был моложе лет на тридцать, вот что делает с человеком ответственность. Я двухмесячной давности за самого себя не отвечал, а болтался, нанизанный на собственные рога, подергивался и жалобно блеял.

Дерьмо!

Мимо бортика, не глядя на обнимающихся, прошла Маша с полотенцем через плечо. Выглядело она свежо и беззаботно. По мне она скользнула взглядом, как по фикусу в кадке. За соседним рядом шезлонгов Еремей поставленным баритоном куковал про три стихии и мудрость матушки-воды, и хотелось спросить: «Кукушка-кукушка, сколько мне витков осталось?» Или, скорее: «Кукушка-кукушка, когда полетишь?»

Вечером, как обычно, бассейн превратился в бар, ручьями полился алкоголь. Люди пили, не выходя из воды, ухрюкивались до невменяемого состояния, и их вытаскивала незаметная охрана. Миниатюрная филиппинка-бармен, наверняка мечтающая склеить иностранца, стреляла глазками, смешивая коктейль молодому мужчине с фигурой тяжелоатлета. Тот втыкал в смартфон, ни на что не реагируя. Судя по резким однообразным движениям большими пальцами – игрался.

С детской половины бассейна долетал визг, и все это я видел уже столько раз, что мог бы наняться сюда суфлером или страховым агентом. Я усадил Карину на высокий стул и принялся отыгрывать сцену как по писаному.

– Я женщина, Денис! Жен-щи-на! – Карина покрутила в воздухе пальцем.

– Со своими потребностями, – подсказал я.

В прошлый раз я произнес это с ненавистью, в этот – с терпением суфлера, который знает пьесу лучше актрисы.

Дальше все поехало само: и «создание одухотворенное», и «век равноправия», и «если я поцеловала гуру Еремея, то только потому, что мне! этого! захотелось!» Я дождался своей реплики и сказал, стараясь воспроизвести нужную интонацию:

– Послушай, Карина… Еще один такой закидон – заблокирую карту и подам на развод. А твоему гуру Еремею рыло начищу.

Она оскорбленно выпрямилась, подхватила бокал на длинной ножке и, виляя бедрами, ушла в воду – искать тех, кто ее ценит. Все по плану, никакой импровизации.

Я заказал шот, поставил перед собой и не выпил. Рано. Сначала по сценарию шел самый тяжелый пункт этого дня.

Звонок застал меня на втором нетронутом шоте. Витек к Свете с Ваней еще не доехал. С фотографии на экране печально, не разжимая губ, улыбалась Света, и я знал наизусть каждое слово, которое сейчас прозвучит – и все равно ладони вспотели.

– Привет, Свет.

– Привет, как ты там? Как погода на Филиппинах?

– Да так себе. И погода, и вообще. Ванька рядом?

Телефон дернулся, и весь экран заняла довольная физиономия сына.

– Пап, прикинь! Я два гола забил! Два! И больше никто!

– Ты у меня большой молодец, – сказал я. – Горжусь.

– Гордишься, а сам… Па, вот скажи честно. Ты меня любишь?

– Больше жизни.

– Верю, – серьезно ответил он. – Но тогда я не понимаю, почему ты без нас уехал на море?

Восемнадцать витков подряд этого звонка не было. Я или переносил его на вечер, или был занят: грузил Карину на паром или считал секунды у бассейна в «Кали». Света, наверное, объясняла Ваньке, что папа занят. И вот наконец все так, как надо.

– Прости, сынок. Я бы все отдал, чтобы вы с мамой были сейчас рядом. Скоро так и будет. Обещаю.

– Мама! Ты слышала! – камеру затрясло, Ванька побежал через комнату. – Полетели к папе! Он сказал…

Связь оборвалась, как и тогда, на полуслове, и я еще посидел, глядя в погасший экран, где только что было лицо моего сына. Жатка начнется через несколько часов, и у него со Светой будет если не защитник в лице Витька, то хотя бы оружие.

Убрав телефон, я опрокинул в рот первый шот и пошел к лифтам, стараясь не смотреть в сторону бассейна, где среди одухотворенных мелькала мокрая голова моей жены.

Мне предстояло чертовски ответственное задание: напиться правильно.

В номере я выставил на стол ром, виски и стакан и уставился на них. Если не получится прервать цикл, есть бесконечное множество попыток. Но именно эта казалась особенно важной. Потому что неудача означала, что такая красивая теория не работает.

Не ошибки я боялся – боялся убить надежду.

Такой же страх одолел меня в десять лет, когда занимался прыжками в воду и плаванием, и предстояло в первый раз прыгнуть с высоченной вышки в бассейн. Я прыгнул, потому что все смотрели, и было стыдно. Но на этом занятия закончились.

Множество витков подряд я держал себя трезвым и имитировал опьянение, общаясь с Болотовым, потому что тогда каждая секунда была решающей. Теперь я сдавал контроль, как Кутузов Москву: не от слабости, а по стратегической необходимости, совершенно не уверенный в результате.

– За успех! – сообщил я рыжей Австралии на потолке и выпил.

Ром был резким, отдавал химией. Организм опытного дистрибьютора алкашки автоматически оценил продукт как паль поганую неликвидную. Эта оболочка, в отличие от той, шестидесятиуровневой, умела ценить хороший алкоголь. Этот был дрянным.

Второй стакан я разбил на пять глотков-тостов и выпил за Карину, которая так и не узнает, сколько раз я на нее злился. За Машу, то есть за ее длинную и счастливую жизнь. За Яну с Бегбедером. За трепетную Настю-«снежинку». За Семен Семеныча Болотова с его недопитой кружкой – пиво там, в остановленном времени, точно не выдохнется.

И еще рюмку за Семен Семеныча!

Добрея с каждым глотком, вполголоса я исполнил ему «Владимирский централ», который так и не поставил бармен. В ноты я попадал примерно, как Карина, то есть никак, но здесь некому было оценить.

Третий стакан я выпил за Витька. Четвертый, кажется, тоже за Витька, потому что Витек заслужил: десять лет человек закупал тушенку, копал на даче погреб «на случай чего» и выслушивал наши шуточки про шапочку из фольги.

А когда БП, то есть Большой Песец, вопреки нашим насмешкам, таки пожаловал, оказался единственным, кому конец света пришелся впору, как разношенный берц. Если, конечно, Витек сохранил… то есть, сохранит душу.

Где-то на пятой сотне граммов мне вспомнилась читанная в юности сюрная книга, называлась она «Внутри и снаружи», там фигурировали стражи, которые видели гибель мира и не могли никому о ней рассказать. В юности я им сочувствовал. Теперь я знал то, чего не знал автор: рассказать-то как раз можно, но слушать никто не станет.

Я пил понемногу, с тостами, и постепенно сбился со счету. Виски догнал ром, они взялись за руки и закружились, будто комната – вокруг рыжей Австралии, и я успел подумать две вещи. Первое: окно в 23:29 я сегодня просплю, и, если Мигель скажет что-то важное, я этого не услышу…

Мордой в подушку я рухнул где-то между шестой и седьмой сотней граммов. Точно по канону, как и тогда…

Проснулся в тишине.

Не было лаванды. Не было Карининого пения в ванной. Солнечный прожектор высветил ромб не слева от кровати, а справа, и в этом золотистом свечении плавали пылинки.

Голова гудела, как барабан стиральной машины, горло выстилала наждачная бумага, а сердце колотилось так, будто уже все поняло раньше меня. И с каждым ударом улыбка делалась все шире.

Я нашарил телефон.

Шестнадцатое ноября. 07:44.

Шестнадцатое. Да-а-а! Хотелось пуститься по комнате в пляс, но я замер, уставившись на дату и боясь моргнуть. Восемнадцать витков подряд я жил в дне без будущего, как жук в спичечном коробке, и вот коробок открыли. Игла проигрывателя проскочила выщерблину на пластинке, и песня заиграла дальше.

– Получилось, – сказал я вслух, звук отдался в черепе, как эхо от удара железкой по колоколу. – Мигель, зараза, ты гений!

Я сел. Мир качнулся, но нехотя встал на место. Перстень на пальце был теплым – не раскаленным, как в ночные секунды связи, он ощущался, как чужое касание. Система пришла в этот мир минувшей ночью, и артефакты жнецов проснулись вместе с ней. Я потянулся к кольцу мысленной командой и ощутил тяжесть: триста пятьдесят килограммов, пятеро человек в стазисе.

Доброе утро, мои хорошие! У нас получилось: наступило завтра, мне осталось дождаться горничную и прикончить ее. Хотелось завершить квест побыстрее, но спешить было нельзя.

За окном, далеко внизу, выла автомобильная сигнализация, и ее не перекрывали ни голоса, ни утренний гул отеля. Мир снаружи уже часов восемь как кончился, просто я проспал похороны.

Я прокрался к окну. Внизу раскинулся покинутый пляж, пустой и мятый, как постель после бессонной ночи: перевернутые шезлонги, забытое полотенце в кромке прибоя. Вдоль волнореза туда-сюда возило одинокого надувного фламинго. Увязая в песке и спотыкаясь, брела женская фигура в распахнутом пляжном халате – брела никуда, как заведенная игрушка. Тянуло дымом.

Новый мир начинался в точности таким, каким я его запомнил, только в первый раз у меня было похмелье и не было понимания, а теперь имелось и то и другое.

Прекрасно! Просто замечательно… Или нет? Что теперь делать, ведь связи с нашими больше нет. В петле у меня было окно – три секунды в 23:29, теперь оно осталось в прошлом.

Телефон тоже приказал долго жить: вместо делений сети – прочерк, вместо интернета – вечное «подключение». Позвонить Свете и узнать, доехал ли Витек, невозможно.

А потом за дверью заскреблись.

Так скребется кошка, которую не пускают в спальню. Только вперемешку со скрежетом из-за двери доносилось утробное урчание. От таких звуков у любого нормального человека волосы бы зашевелились на голове.

А я улыбнулся, вытащил «Нагибатор» из сумки и подошел к двери. В глазок, искаженная линзой, смотрела горничная. Глаза подернуты белесой пленкой, у рта пузырилась пена.

– Иди ко мне, моя девочка, – проворковал я и потянулся к двери, чтобы ее толкнуть.

Вот он, мой путь назад. Один замах – и система зарегистрирует чистильщика Дениса Рокотова, вспыхнет маяк, и ловушка Тетыщи выдернет меня отсюда вместе с кольцом и всеми, кого я туда запер.

Если готова.

Я замер, положив ладонь на дверную ручку, и вел переговоры с самим собой. Опыт продаж научил меня главному правилу любой сделки: неподписанный договор можно править бесконечно, а подписанный – уже нет. Клан сказал «жди». Клан сказал не «готово», а «готовь». Голос Мигеля оборвался на «Сделай все…», и я до сих пор не знал, что скрывалось многоточием. Сделать что?

Оставался, конечно, шанс, что ловушка давно готова и клан сидит вокруг нее, как у телефона – родня, чей родственник в реанимации. Тогда все просто: удар, маяк, рывок – и здравствуй, пустошь.

В том и беда, что просто. Скорее всего, маяк не погаснет и будет работать, пока меня не выдернет. Промаха не будет, выдернут наверняка. Вопрос – когда. Через минуту, через час, когда у них там все сойдется. Не спросив, закончил ли я дела. Или уже все готово, и выдернут, как только я стану чистильщиком.

Чистильщиком станет тот, кто первый в этой локации кого-то упокоит. Таких немного. На весь «Эвелин» претендент один, и это только я, потому что Макс заперся в серверной и дышит в пакет, Киндерманны, группа гуру Еремея, Сергеич… – все прячутся.

Пока перебирал, что еще я никогда не смогу сделать, когда вернусь к своим, вдруг кое-что понял. Да, я пытался. Искал, но безрезультатно.

Но что, если я не там искал?

Рапторианский корабль не приземлился в Мабанлоке, а потерпел крушение! То есть сейчас он не в Секторе Ноль, а где-то выше… Кема говорил, что они прибыли за две недели до Жатвы. Я знал это точно, как знал и то, что станет с экипажем: Жатва выпотрошила троих, один остался.

Великий буфо Го Дзи к сегодняшнему утру – уже оболочка. А вчера, пятнадцатого, – еще нет. Вчера он живой, разумный и знает то, за что жнецы приговорили Кему, а заодно и меня. В настоящем это знание не купить ни за какие уники. А во вчерашнем дне можно просто спросить Го Дзи. Нужно только как-то выйти на связь. Я очень надеялся на то, что в моей голове в этой версии меня что-то останется от наследия Го Дзи.

Ну а дальше…

Дальше – простая арифметика. Снаружи мой виток занимает полторы минуты. Сорок дней тут – час там. Стоит оно того? Стоит, потому что до прибытия Охотников время есть.

Короче, убивать горничную нельзя, иначе дверь во вчера захлопнется навсегда: маяк, рывок, будущее, где дом. Домой я хочу так, что зубы сводит, но такой шанс…

Убрав ладонь с ручки, я отступил от двери.

– Извини, подруга, – сказал я. – Упокоение переносится. Ничего личного.

Горничная урчала и скреблась. Она никуда не спешила, и это нас объединяло.

Я сел на кровать лицом к двери, положил «Нагибатор» на колени и стал ждать: заберет ли меня петля обратно во вчера, или я только что своими руками запер себя в мире, где я никто, зовут меня никак, а через месяц сюда придет все то, что я уже один раз еле пережил. Логика подсказывала: аномалия свое возьмет, пластинка доиграет, и игла вернется в выщерблину. Логика, правда, умалчивала, когда именно и что от меня останется в промежутке.

Впервые за восемнадцать витков я болел за петлю.