Текст книги "В тени сталинских высоток. Исповедь архитектора"

Автор книги: Даниил Галкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я Свободу

И милость к падшим призывал.

Любопытно, что через сто лет после трагической дуэли поэта на свет божий появилась моя сестра. В зрелом возрасте, не обделенная внешностью, умом и способностями, она сочиняла милые стихотворные посвящения, очень лиричные и глубоко философские.

От памятника Пушкина, созданного по замыслу талантливого скульптора Опекушина, я переводил взгляд на здание редакции газеты «Известия». У меня к этому времени стали постепенно определяться вкусовые пристрастия к архитектурным стилям. Больше всего мне импонировал монументальный, без ложного пафоса, классицизм. Сменивший его модерн подкупал своим изяществом, пластикой асимметричных фасадов, многоцветьем облицовочных материалов. Но из современных направлений отдавал предпочтение конструктивизму. Здание «Известий» и было одним из творений этого стиля. Меня восхищали его пропорции и крупный масштаб обобщенных форм. Пять ярусов больших квадратных окон завершались глухой горизонтальной стеной, прорезанной ритмом круглых проемов-иллюминаторов. Автор проекта, Григорий Бархин^{[60], был основателем большой династии архитекторов.}

Мне посчастливилось присутствовать на его консультациях по курсовому и дипломному проектированию. Профессор был маленького роста, как норвежский композитор Григ. Чтобы возвышаться над студентами, он взбирался на табуретку. Перед ним на полу раскладывали подрамники. Поглядывая сверху вниз с высоты своего профессорского «пьедестала», жестикулируя руками, он вещал затаившим дыхание слушателям свои премудрые мысли…

Вся эта вынужденная экскурсия к месту работы занимала примерно час. Иногда, для разнообразия, я слегка менял маршрут. По пути было много других архитектурных и исторических достопримечательностей.

За чертежной доской все мысли переключались на рабочие чертежи эклектичного творения Туркенидзе. Временами он поручал мне вычерчивание шаблонов различных барельефов многочисленной лепнины. Постепенно спешка с разработкой документации пошла на спад. Интерес к проекту жилого дома медленно, но верно стал притупляться. Тем более что многие его параметры мне не понравились. Но изменить что-либо, как простой исполнитель замысла, я не мог. Кроме того, у Туркенидзе стал заметно портиться характер. Он часто раздражался и придирался по мелочам. Злые женские языки язвили, что его состояние связано с возрастом и неудачами на любовном поприще.

Под благовидным предлогом я перешел в распоряжение обаятельного и талантливого архитектора Баталова^{[61]. На конкурсной основе он усиленно занимался разработкой эскиз-идеи застройки развилки Ленинградского и Волоколамского шоссе. Меня очень заинтересовал его своеобразный графический стиль. Подрамники и планшеты покрывались ярко-желтой гуашью. Черными как сажа, толстыми грифелями он лихо прорисовывал составляющие «показуху» эскиз-идеи. Его замысел заключался в возведении на развилке остроконечной высотки в качестве силуэтной доминанты, просматриваемой на большом расстоянии с Ленинградского шоссе.}

Замысел совпадал с «высотным» ажиотажем тех лет. Полным ходом шло проектирование восьми высоток, которые должны были стать градостроительными акцентами Москвы. У меня вызвал некоторое недоумение образ задуманного им административного здания. Оно больше напоминало неоготический собор. Я выполнял всю рутинную, но необходимую графику в виде различных фрагментов схем и таблиц. В дальнейшем эскиз-идея была отклонена. Спустя годы на развилке появился крупномасштабный, но совершенно безликий остекленный объем здания «Гидропроекта»^{[62]. Напротив него, в начале Волоколамского шоссе, находился Дом проектных институтов.}

Через полтора десятка лет после окончания МАРХИ я переступил его порог в качестве главного архитектора крупнейшего проектного объединения Госстроя Союза. А пока «на подхвате» меня привлекали к различным проектным работам в качестве «разнорабочего-архитектора» с незаконченным высшим образованием. Дипломированные сотрудники мастерской с небольшим стажем работы, вообразив себя мастерами, воротили нос от кропотливой и нудной работы. Я, напротив, охотно ее выполнял. Интуиция подсказывала: глубокое познание «анатомии» проекта позволит в будущем уверенно и решительно брать быка за рога. Потому приходилось жертвовать многим ради достижения конечной цели.

Люблю тебя, Петра творенье…

В тот период вхождения в профессию каждый день был до предела заполнен. Их нескончаемый, запрограммированный поток временами прерывался редкими семейными торжествами и праздниками. Первый Новый год в Москве я «тусовался» всю ночь на веселом капустнике в актовом зале МАРХИ. Правда, слово «тусовка» появилось позднее.

Как говорится, ничто человеческое мне не было чуждо. Милая вдовушка по имени Ольга, работавшая техником-архитектором в мастерской Алабяна, сумела заполнить вакуум моей холостяцкой жизни. Она была старше меня. В войну потеряла мужа. Была необыкновенно привлекательна. Мужчины мастерской недвусмысленными взглядами обволакивали ее фигуру, когда она проходила мимо. Мы с ней работали сдельно, поэтому не раз вдвоем оставались в мастерской до позднего вечера.

Жила она в коммуналке в районе площади Ильича. Оттуда до Таганки – рукой подать. Я стал часто оставаться у нее. Утром вместе ехали на работу. Чтобы мама не волновалась, придумал версию о вынужденном ночлеге, в связи с поздним временем, у приятеля по работе. Мудрая мама делала вид, что верит. Думаю, она прекрасно понимала, что в моем цветущем возрасте монашеский образ жизни вести нельзя. В коммуналке проживали две старушки и тихий, непросыхающий мужичок неопределенного возраста. В общем, добрые и приветливые москвичи, не озлобленные нуждой и одиночеством. Ольга в свои тридцать лет была отличной кулинаркой. Моя мама необыкновенно вкусно готовила, но Ольга ей не уступала. Благодаря ей, параллельно с вхождением в архитектуру, я прошел неплохую школу предначертанных природой взаимных отношений.

Несмотря на фактор, отвлекающий от работы, я относительно ровно, без отставаний, укладывался в насыщенную учебную программу. Вся группа находилась в ожидании плановой поездки в Ленинград, намеченной на весну перед завершением третьего курса. Это была старая творческая традиция стажировки будущих архитекторов. Она появилась еще со времен Петра I. Правда, тогда учащихся отделения архитектуры Императорской Академии художеств в Петербурге направляли на стажировку за границу. Более ста пятидесяти лет назад академия стала первоосновой зарождения высшего образования по трем знатнейшим направлениям – архитектуре, скульптуре, живописи.

Многие из моих сокурсников уже успели познакомиться с чудо-городом на Неве. Для меня же это был первый выезд. Я заочно был влюблен в этот город, пропитавшись многочисленной иллюстрированной информацией. В память глубоко врезались неповторимые строки из «Медного всадника» Пушкина:

Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой строгий, стройный вид,

Невы державное теченье,

Береговой ее гранит,

Твоих оград узор чугунный,

Твоих задумчивых ночей

Прозрачный сумрак, блеск безлунный,

Когда я в комнате моей

Пишу, читаю без лампады,

И я́сны спящие громады

Пустынных улиц, и светла

Адмиралтейская игла…

Ленинград встретил нашу шумную веселую ватагу солнечной, ласкающей, теплой погодой. Не часто он жаловал своих жителей и гостей такими приветливыми денечками. С площади Московского вокзала открылась захватывающая дух перспектива Невского проспекта, воспетого в свое время Гоголем. Вдали взметнулась ввысь и была «светла Адмиралтейская игла». Руководил нашим групповым выездом большой оригинал по фамилии Акимов. Многие годы в МАРХИ он занимался исключительно их организацией.

Несмотря на почтенный возраст и полноту, за ним трудно было угнаться при выполнении экскурсионной программы. Во время стремительного движения верхняя часть его туловища была наклонена вперед. Короткие ноги перемещались со скоростью секундной стрелки. Чем-то он напоминал рвущегося вперед быка, завидевшего тореадора. Мы вынуждены были нестись за ним, расталкивая прохожих: сказывалась нетренированность в скоростной ходьбе.

Иногда в шутку, для короткой передышки мы создавали видимость очереди перед входом в магазин по пути движения. В считаные секунды за нами образовывался длинный шлейф. В те годы хронического послевоенного дефицита любая очередь что-то сулила. Когда мы дружно срывались, обманутые покупатели награждали нас звучными эпитетами, которыми так богат русский язык. Другая примитивная вариация короткой передышки – вся группа, как по команде, останавливалась среди улицы. Запрокинув головы, смотрели в неоглядную высь. Моментально группа оказывалась в плотном кольце любопытных. Прорвав окружение без объяснений, мы продолжали шествие. Вслед неслась вторая волна возмущенных выкриков.

Акимов быстро разгадал суть наших остановок. Он возвращался к отставшей группе со словами: «Бедные вы мои, престарелые студенты! Притомились от быстрой ходьбы. Крепитесь, родимые. У нас впереди еще очень большая программа!» Чувствовалось, что собственные слова доставляли ему большое моральное удовлетворение. Они как бы подчеркивали физическое превосходство над «зеленой» молодежью. За ним закрепилась кличка «Ходячая энциклопедия». Знания всего, что связано с Ленинградом, были у него необъятные. Он перекачивал в нас интереснейшую информацию. Даже сведения, которые по политическим соображениям отсутствовали в официальных публикациях. В первую очередь это относилось к дореволюционному периоду комплексного развития города. Всплыл даже вопрос об обстоятельствах переименования Северной столицы. Акимов с хитрым прищуром умных глаз ответил:

– Не задавайте мне вопросы, которые выходят за рамки нашего знакомства с историческим и архитектурным наследием города. Советую не впадать в максимализм и крайность. Это может вам очень навредить.

Акимов был убежденный коммунист, каждое слово взвешивал. Темы с политическим подтекстом исключал сразу. Он их ловко переводил на любопытные повествования об интимных похождениях коронованных особ и их фаворитов. Красочные и подробные детали создавали ощущение, что сам Акимов лично участвовал в оргиях развращенной знати. Наши девушки, воспитанные на пуританской основе сталинской эпохи, смущались, краснели и скромно отводили в сторону глаза. Реакция мужской половины, однако, подливала масла в огонь.

Но все это перекрывалось его фантастической влюбленностью в Ленинград. Перед ним, по принципу магического сказочного Сезама, распахивались врата дворцов, соборов, музеев. Для него не было преград, если даже отдельные творения мирового зодчества были на ремонте или закрыты. Он сумел в короткое время значительно расширить наше понимание превосходных композиционных приемов русского градостроительства прошлого на примере Петербурга.

Именно благодаря Акимову мы получили доступ в архивы, где хранились подлинники царских указов. При Петре I была создана Канцелярия от строений для жесткого регулирования строительства российских городов, и в первую очередь Петербурга. Екатерина II издала указ «О создании всем городам, их строению и улицам специальных планов по каждой губернии особо». Этот указ послужил началом комплексной разработки генеральных планов более трехсот российских городов, включая мою родную Полтаву. В те времена они не имели аналогов в европейском масштабе. В них впервые были заложены принципы регулирования застройки по красным линиям, с гармоничной увязкой этажности и высоты зданий вдоль параллельных и лучеобразно расположенных улиц.

Ближе к вечеру Акимов освобождал нас от своего «всевидящего ока». До полуночи небольшими группами мы прогуливались по городу. В преддверии белых ночей его охватывал «прозрачный сумрак, блеск безлунный». От этого высотные акценты и силуэты архитектурных ансамблей казались еще величественнее и приобретали неповторимый таинственный оттенок. Шпили колокольни Петропавловской крепости и Адмиралтейства, вонзившиеся в небосвод, просматривались как важнейшие градостроительные доминанты и ориентиры. Тихо плескала свои холодные воды о «береговой гранит» главная артерия города – Нева.

В последующие десятилетия мне посчастливилось прогуливаться по набережным многих городов планеты. Но величественная Нева, с ее неповторимым рукотворным окружением и необъятным пространством, до сих пор в моем сердце превосходит все увиденное.

Последние несколько дней мы знакомились с ансамблями загородных резиденций Петродворца (Петергофа), Пушкина (Царского Села), Ломоносова (Ораниенбаума) и Павловска. Поразило высочайшее мастерство зодчих прошлого, сумевших создать пространственную связь дворцов с живописным природным окружением и большим количеством малых архитектурных форм.

Огорчало запущенное состояние ряда уникальных построек. Рубцы, шрамы и увечья войны «щедро» обезобразили их прекрасные фасады. Внутреннее состояние помещений с неповторимыми росписями и лепниной было не менее плачевным. Много сказочного антиквариата и мебели вывезли и расхитили. Восстановительные работы, конечно, велись. Но казалось, что воссоздать первоначальную красоту практически невозможно. Менее заметны были шрамы войны в многострадальном Ленинграде. Но и они встречались на каждом шагу, хотя прошло семь лет с окончания войны.

Бросалось в глаза обилие кафе, ресторанов и столовых. Особенно много забегаловок ютилось в цокольных и полуподвальных помещениях на Невском. За небольшие деньги можно было быстро и вкусно перекусить. Аппетитную выпечку с разнообразной начинкой и лакомства раскупали мгновенно. Мы по-своему определили причину «культуры еды» жителей города. Она, на наш взгляд, была связана с памятью о небывалом голоде в страшные годы осады. Это и породило психологический антипод голоду – «чрево Ленинграда» (по аналогии с романом Э. Золя «Чрево Парижа»).

Накануне возвращения в Москву я разменял свой двадцать шестой год рождения. Акимов вручил мне упаковку акварельных красок «Черная речка». Сокурсники – набор мягких колонковых кистей. По принципу фуршета выпили крепленого красного вина. Закусили мини-бутербродами, аккуратно нарезанными девочками. По пути на вокзал всей ватагой опустошили вкусные прилавки фирменной кондитерской на Невском, чтобы побаловать родных гостинцами.

«Добро пожаловать»… на кладбище

В мастерской Алабяна я перешел на сокращенный график – два дня в неделю. В качестве «рабочей лошадки на подхвате» выполнял любые поручения. К этому времени круг общения с архитектурными мастерскими постепенно расширился. Мне предложили выполнить срочную «показуху» в Государственном институте по проектированию городов – Гипрогоре^{[63]. Это были планировочные схемы новых рабочих поселков. Руководитель мастерской, известный архитектор Матвеев, подкупал своей доброжелательной интеллигентностью. Его имя – Симон – непривычно сочеталось с чисто русской фамилией. Он имел французские корни, хотя не любил об этом распространяться[64].}

До летних каникул я выполнил большой объем демонстрационного материала. Матвеев щедро оплатил мою работу и остался доволен ее качеством. Договорились о продолжении сотрудничества после его отпуска. В это время моему сокурснику Илье Каменскому и мне предложили в профкоме института бесплатные путевки в подмосковный студенческий дом отдыха. Мы в группе входили в список самых неимущих. Его отец погиб в войну. Он был средний из троих братьев. Старший также учился в МАРХИ на пятом курсе. Младший заканчивал школу. Их мама, как и моя, подрабатывала иголкой с ниткой. Нас сблизила не только одинаковая ступень социального неравенства – на редкость совпадали взгляды, характеры, интересы. Илья вместе с братом, как и я, старался постоянно подрабатывать, чтобы свести концы с концами.

Я обрадовался возможности отдохнуть «на халяву». Сказывалась сильная усталость от постоянного напряжения в учебе, подработках и бытовой неустроенности. В один из погожих летних дней старенький автобус увозил счастливчиков, получивших путевки, в Подмосковье. Не доезжая до Щелково, он свернул на лесную просеку. Разбитая бетонка сменилась грунтовой дорогой с колдобинами. Впереди показалась деревянная арка с надписью «Добро пожаловать». За ней слева раскинулся старый сельский погост с перекошенными полусгнившими крестами и невзрачными памятниками. Молодость далека от мысли о неизбежности последнего пристанища. Но это был слишком черный юмор даже для нас! Такого доброжелательного приглашения в обитель вечного покоя мы еще не видели! Вскоре автобус остановился перед одноэтажным строением дирекции дома отдыха. Мы задали вопрос о нелепом расположении арки неопрятного вида администратору. Он небрежно махнул рукой и с каким-то тоскливым безразличием ответил:

– Все спрашивают. Арка – не наша. Кладбищенская. Только сняли табличку, чтобы не делать новую арку при въезде в дом отдыха. Прежний директор распорядился и написать это приветствие. Никто спорить с ним не стал, себе дороже! Новому директору – до лампочки. Говорит, важнее хорошо накормить и уложить в чистую постель. А надпись увидят и сразу забудут. Зато, если арка упадет, непременно все переделаем.

После устройства в уютной чистой комнате нас ждал сытный обед. Положительный скачок настроения подтвердил, что директор мыслил в правильном направлении. Мы пошли осматриваться на природу. Одноэтажные спальные корпуса располагались вдоль лесного озера. Вокруг на многие километры тянулись хвойные массивы. Здесь некогда ледник процарапал поверхность земли. Образовалась целая система естественных водоемов, которые потом назвали Медвежьими озерами. В заросших берегах живописно извивалась неширокая, кристально чистая река Шаловка. Время отдыха пролетело стремительно, как один миг.

Тем не менее мне впервые за последние годы представилась возможность вволю поплавать. Погружаясь в озеро, как в ароматный коктейль, настоянный на лесных травах, я испытывал настоящее блаженство. Много времени мы уделяли зарисовкам с натуры. Илья мастерски владел акварелью. Он рисовал крупными мазками, подражая импрессионистам. Я же больше пользовался гуашью, а также темперой и сангиной. По установившейся традиции в институте после летних каникул устраивались выставки живописи и рисунка. Мои работы привлекали внимание не столько мастерством художника-середняка (от слова «худо»), сколько загадочной аббревиатурой: «ДГ». Она читалась созвучно с фамилией великого французского импрессиониста: ДеГа^[65].

Почти гусарское сватовство

На четвертом курсе я, в привычном режиме, продолжил совмещать учебу с работой. В это время началось строительство творения Туркенидзе на проспекте Мира. Неожиданно он предложил мне войти в состав группы авторского надзора. Я охотно согласился. Это было не только интересно, но и полезно в практическом смысле. «Чистые» архитекторы, не постигшие сполна опыт строительства, как правило, не совсем уверенно себя чувствуют на профессиональном поприще. Правда, была еще одна причина: возможность навещать двоюродных сестер мамы. Они проживали недалеко от стройки, в Останкино, у метро «Щербаковская» (ныне «Алексеевская»). Их просторное жилье встречало искренним теплом и гостеприимством. И кормили всегда досыта!

В один из воскресных дней нас пригласили на новоселье к дяде Боре. На большую семью он умудрился получить трехкомнатную квартиру в Бескудниково.

Отдельный стол накрыли для детей и молодежи. Из троих его сыновей младший (Марик) дружил с соседом по дому. Маленький Гена Хазанов был всегда скромен, застенчив, молчалив. Но уже тогда ему удавалось виртуозно смешить людей. Дядя Боря попросил его в честь новоселья сказать несколько слов. Гена, не меняя выражения лица, мгновенно сочинил остроумный стишок, который вызвал общий одобрительный смех.

В последующие годы я неоднократно встречал его во время семейных торжеств в Бескудниково. К сожалению, очень рано ушел из жизни друг Хазанова Марик. Когда пал железный занавес и открылись границы, большой клан Спиваков, в потоке искателей счастья, переехал в Канаду. Спустя десятилетия я поклонился ухоженной могиле дяди Бори в Торонто во время празднования девяностолетнего юбилея его очаровательной жены…

К концу новоселья дядя Боря подозвал меня к себе. Тоном заговорщика сказал:

– Есть разговор. Выйдем на балкон.

Вечер был теплый, освежающий ветерок приятно ласкал лицо. Он обнял меня за плечи и заговорил:

– Я знаю, как вам трудно живется. Но есть шанс поправить дело. У моего знакомого одна-единственная любимая дочь. Видел ее. Красотка хоть куда! Скромна и хорошо воспитана. А вот личная жизнь не складывается. Подозреваю, папа бракует женихов. Ты же, уверен, не подкачаешь. Отец держит для нее квартиру. Отдельную! Даже я, имея связи в Москве, с большим трудом получил новое жилье. Ну как, по рукам?

Несмотря на сомнения, дяде Боре я ответил без колебаний:

– Благодарю! Когда смотрины?

Он передал лист бумаги, где были написаны имя и домашний телефон девушки. Звали ее Жанна.

На следующий день я позвонил. Приятный женский голос в трубке произнес:

– Слушаю.

– Здравствуйте, Жанна!

– Голос незнакомый… – послышалось в трубке.

– Да, действительно, вам звонит таинственный незнакомец по имени Даниил. Номер телефона дал мой дядя…

Она игриво перебила меня:

– А зачем он дал вам номер телефона?

Я с легкой иронией ответил:

– Вы об этом лучше спросите своего любящего папу.

Трубка завибрировала от ее смеха.

– Все ясно. Очередной жених!

Словесная игра в кошки-мышки начала мне нравиться. Подобный стиль знакомства был в новинку. Ответил в тон:

– Точно, вы угадали. Очередной жених, ожидающий отказа.

Она, по-прежнему игриво, ответила:

– Как знать? Вдруг вы мне понравитесь?

Я немного съязвил:

– Мне кажется, важнее понравиться вашему папе.

Она возразила:

– Почему-то всем так кажется. Но решаю-то я!

В конце телефонного диалога мы договорились о встрече на следующий день, ближе к вечеру. Я надел свой выходной костюм с белой рубашкой. Повязал галстук. До блеска натер бархоткой доживающие свой век узконосые туфли. По дороге у какой-то бабули, недорого, купил букетик цветов. Мы договорились встретиться у памятника Тимирязеву на Тверском бульваре. Интересное совпадение: через пару лет, в канун окончания института, на этом же месте я сделал предложение будущей жене. Мне недолго пришлось прогуливаться в гордом одиночестве. Легкое прикосновение сзади мгновенно вернуло меня к реальности. Миловидная, стройная, улыбающаяся девушка весело прощебетала:

– А вот и я. Надеюсь вам понравиться!

Я вежливо ответил:

– Вы мне понравились еще вчера, по телефону!

Она приняла цветы с благодарностью.

– Вы, оказывается, джентльмен. Мне это нравится.

Я полюбопытствовал:

– А прежние соискатели вашей руки не дарили цветы?

Она кратко ответила:

– Увы, воспитания и ума не хватало.

Мы спустились вниз к Арбатской площади и свернули на улицу Воровского (впоследствии ей вернули прежнее название – Поварская). До сих пор там сохранились красивые особняки. По пути к Скатертному переулку Жанна успела рассказать о себе. Успешно окончила МГИМО. Работает в закрытой торговой организации. Отец – директор крупного предприятия. Мамуля – домохозяйка. Я также коротко поведал о себе. Девушка была поражена:

– Первый раз встречаю архитектора! Наверное, это и вправду ваше призвание.

Я шутливо ответил:

– Спасибо, вы меня убедили в правильности выбора. Иначе мог бы предпочесть МГИМО.

Она засмеялась и указала на добротный старинный дом, щедро украшенный элементами декора.

– Здесь я живу. Милости просим в гости.

Я поблагодарил за приглашение и задумчиво уставился на здание. Жанна заметила мой интерес.

– Вас что-то удивило? – спросила она.

Я искренне ответил:

– Да, и очень. Вспомнился сходный дом в родной Полтаве. В нем жила милая, как вы, девушка по имени Наталья. Мы учились в одной школе… За несколько дней до начала войны я последний раз проводил ее… Ровно десять лет назад. Извините…

Жанна пролепетала:

– Ой, это так романтично и трогательно!

Мы зашли в красивый холл со скульптурами и на лифте поднялись на третий этаж. Открыла дверь полная приветливая женщина, мама Жанны. Затем появился крупный, как дядя Боря, мужчина. Протянул мне руку и представился. Я почувствовал его испытующий взгляд. Из прихожей мы прошли в большую гостиную. Она была обставлена резной мебелью в стиле ампир. Разговор касался самых разных тем – в том числе о семье, учебе и работе. Я чувствовал, что угодил на очередной экзамен. Наконец пригласили за стол, щедро уставленный заманчиво вкусной едой.

Хозяин налил мне и себе водку в рюмки из граненого хрусталя. И здесь я допустил тактическую ошибку. Питая неприязнь к спиртному, постеснялся признаться в этом. Ложное желание казаться настоящим мужчиной привело к тому, что я осушал рюмку за рюмкой, а гостеприимный хозяин то и дело подливал. А дальше… Смутно всплывали хаотические картины моего позора. С чьей-то помощью выволокли меня на улицу. Усадили в машину. Еще не до конца затемненный разум помог правильно назвать адрес. Перепуганная мама всю ночь просидела у моего изголовья. Меня несколько раз рвало. На следующий день я не пошел в институт и на работу. К вечеру мне удалось немного оправиться и позвонить Жанне. Отрешенным, холодным голосом она сказала:

– Ты был первым, кто мне серьезно понравился. Сразу поверила тебе. А папа сказал, что ты – запойный пьяница. Даже алкаш. Противно и мерзко.

Я крикнул в трубку:

– Клянусь, я вообще непьющий! Бес попутал!

Она ответила:

– Ты врешь. Папу не обманешь. Больше не звони. Прощай.

Пришлось позвонить дяде Боре и «похвастаться» результатом. Тот хмыкнул, но сказал:

– Не ожидал, что ты окажешься таким лопухом! Но урок пойдет тебе на пользу.

Больше мы к этой теме не возвращались. Но мир тесен. Однажды, спустя годы, мы с Жанной встретились. Сразу узнали друг друга. Внешне она изменилась не в лучшую сторону. Сильно располнела. Вскоре после нашего неудачного знакомства вышла замуж. Родила сына, а потом развелась. Муж стал гулять, выпивать, не состоялся как специалист. Я задал только один вопрос:

– Как же твой прозорливый батя не усмотрел в очередном женихе задатки алкаша?

Она махнула рукой:

– Отец сломал мне жизнь. Сейчас он тяжело болен. Мама от него не отходит.

Мы распрощались. Каждый пошел своим путем…

В мастерской Жолтовского

В тот год, помимо несостоявшейся женитьбы, случились и по-настоящему трагические для меня события.

Мосолов из Моссовета продолжал помогать нам деньгами, не слушая никаких возражений. Но он перенес сложную операцию и сильно сдал. Последняя встреча произошла поздней осенью. Именно тогда я впервые услышал тяжелые воспоминания о штрафном батальоне. По ложному доносу они с отцом смывали своей кровью чужой позор. Когда обман раскрылся, их возвратили в часть. Даже наградили боевыми орденами. Мне стало понятно, почему отец упорно не хотел вспоминать годы войны… Еще раз я поразился его стойкости, выдержке и терпению… Мосолов сказал, что уезжает долечиваться в санаторий. Мы обнялись. У меня на душе было тревожно. Интуиция подавала зловещие сигналы. И она не обманула. В санатории Мосолов скоропостижно скончался. Дети выполнили его последнюю волю и похоронили рядом с родителями в далеком Сольвычегодске. Я тяжело перенес потерю человека, который был неотделим от памяти отца и стал мне очень близок.

Одна беда, как правило, притягивает к себе другую. Незадолго до Нового года не стало Лозового. Помимо небольшой квартиры в Москве, он снимал частный домик в Подмосковье. Там проводил все свободное время с женой и престарелой мамой. Поздним вечером, в темноте, по пути от железнодорожной платформы до дома, он провалился в глубокую яму с ледяной водой. Стоны услышали случайные прохожие. Спасти его не удалось. Я об этом узнал совершенно случайно. Позвонил в очередной раз на кафедру в Академию имени Куйбышева. Секретарь трагическим голосом сообщил страшную новость. От неожиданности я уронил трубку. Было ощущение, что почва уходит из-под ног. Меньше чем за два года – такие потери! Подавленное настроение сохранилось надолго.

Тем временем учебный процесс набирал обороты. Большой объем курсовых проектов требовал полной творческой самоотдачи. До предела сократилось свободное время для подработки в мастерской Алабяна и Гипрогоре. Предстояла, на завершающем этапе четвертого курса, первая практика в проектной организации.

Весь курс распределяли по разным организациям группами по четыре – пять человек. Я оказался в списке практикантов института «Военпроект». Нас направили в один из его филиалов, который размещался в глубине Садово-Спасской улицы. В назначенный день мы узрели начальника – майора Акопяна. Он чем-то напоминал архитектора Алабяна, но скорее как пародия. Эмоционально и с сильным акцентом майор приветствовал нас:

– Добро пожаловать! Вам очень повезло. Предстоит реконструкция одного из объектов в районе Лефортово. Консультант проекта – лауреат Сталинской премии Иван Владиславович Жолтовский^{[66]. Вы будете исполнителями его замыслов. Возможно, даже встретитесь лично.}

Важно шествуя впереди, он развел нас по рабочим местам. Мы заполнили анкеты. Дали подписку о неразглашении секретной информации. Начальник спецотдела каждого просверлил своим взглядом прямо-таки насквозь. Ореол секретности был доведен до полного абсурда. Затем Акопян пригласил нас в свой просторный кабинет. На стене висела крупномасштабная схема генерального плана всего комплекса. Его начали создавать еще в эпоху Петра I. В Лефортовском дворце царь устраивал ассамблеи, театральные представления, принимал послов. На обширной территории впоследствии появился еще один дворец, два корпуса кордегардии и военный госпиталь. Именно его и собирались расширять.

Нам предстояло сделать ряд обмеров госпиталя. Внести в чертежи поэтажные планировочные изменения. Выполнить перспективное изображение госпиталя согласно изменяемым параметрам поручили мне. Удалось уложиться быстро, в течение рабочей недели. Для продолжения работы требовалось представить подрамник в карандашной графике на просмотр Жолтовскому. Вскоре была назначена встреча в просмотровом кабинете его дома № 6 по улице Станкевича (ныне Вознесенский переулок). Он находился в самом центре между улицей Горького (Тверской) и Герцена (Большой Никитской).

Дом имел интересную историю. Он был выстроен в конце XVII века. Здесь родился поэт и драматург А. Сумароков, а в 1826–1844 годах проживал поэт-романтик Евгений Баратынский, у которого в гостях бывал Пушкин. Впоследствии владельцем дома стал брат поэта и философа Н. В. Станкевича^{[67]. Очень долго (без малого 40 лет!) в этом доме жил Жолтовский.}