Текст книги "В тени сталинских высоток. Исповедь архитектора"

Автор книги: Даниил Галкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

В свою очередь, и я поведал причину переезда в Москву. Мне стало ясно, что обмен с нами для них по всем показателям идеальный. Появлялась редчайшая возможность вырваться из грязи в князи. Обмен для нас был вынужденным. Шесть лет проживания в прекрасном европейском городе в полном комфорте отогрели наши души. Сейчас мы должны были выбирать. Или оказаться у «разбитого корыта», но вместе. Или сохранить привычный комфорт в доме, где каждый уголок будет постоянно напоминать об отце, и при этом жить врозь. Разум подсказывал, что из двух зол первый вариант наиболее правильный.

Годы, полные испытаний, выработали у меня субъективный, философский взгляд на все происходящее. В математическом понимании жизнь – это синусоида, нанизанная на ось. Она представляет собой запрограммированный, разновеликий для каждого индивидуума вектор бытия. В период приливов кривая синусоиды идет вверх, в отливы – вниз. В существовании каждого человека они сменяются с такой же цикличностью, как времена года, день-ночь и другие явления природы.

Для нашей маленькой семьи наступил теперь очень тяжелый период. Преодолеть его вместе будет легче, хотя в очередной раз придется пожертвовать всем, что нажито с большим трудом. Пока это была моя односторонняя позиция. Требовалось срочно заручиться мнением мамы. Если мой голос был определяющим, то ее – решающим. Поэтому во время утреннего визита к агенту мы договорились, что берем небольшой тайм-аут. Он необходим для поездки в Черновцы, чтобы принять окончательное решение.

Мне был передан внушительный перечень необходимых документов для оформления обмена. Их наличие не гарантировало, что будет дано разрешение на переезд. Москва всегда пользовалась особым статусом, который в послевоенные годы был ужесточен. Нужно было иметь весомое обоснование для необходимости обмена. Чтобы рассеять свои сомнения, решил направиться в Моссовет. С трудом удалось разыскать фронтового друга отца – Мосолова^{[53]. Он встретил меня с распростертыми объятиями, хотя видел впервые. Известие о гибели отца повергло его в шок. Мужественный, прошедший войну мужчина не скрывал слез. Долго шептал:}

– Какая жестокая несправедливость! Не могу поверить, что Семена нет. Ведь мы прошли всю войну и уцелели!

Он сел рядом со мной и обнял за плечи. Последовали долгие минуты молчания. Затем подробно расспросил, что привело меня в Москву. Я попросил его совета о правильности моих действий и реальности их осуществления. После небольшой паузы он ответил:

– Поверь моему опыту. В сложившейся ситуации ты принял самое правильное решение. Москва – город неограниченных возможностей. Сейчас, в послевоенные годы, после вынужденного застоя намечается невиданный строительный бум. Профессия архитектора – одна из наиболее востребованных. Твое будущее более чем оптимистично. Случайную возможность обмена жилья, даже такого неравноценного, следует использовать не задумываясь. Все стремятся в Москву, из нее никто не хочет уезжать. Поэтому процедура въезда и прописки чрезвычайно усложнена. В вашем случае есть обнадеживающие моменты: твой статус студента, воссоединение с семьей, потерявшей кормильца – участника войны при исполнении служебных обязанностей. Непосредственное решение этой проблемы я возьму под свой контроль.

Он прервал свой монолог. Вызвал секретаря. Попросил принести чай и бутерброды. Мы переместились в кресла вокруг журнального столика. После чаепития Мосолов подошел к сейфу, который стоял в углу его большого кабинета. С пачкой денег направился ко мне со словами:

– В память о лучшем друге отныне буду оказывать посильную помощь. Вам сейчас предстоят большие траты. Тебе придется часто приезжать в Москву для согласования разных бумажек… Не смущайся. Я делаю это от всего сердца. Поклонись от меня маме и передай, что разделяю ваше общее горе. Будете на могилке Семена, от меня возложите цветы. До скорой встречи!

Он по-отечески обнял меня. Я уходил от него с надеждой на лучшее будущее. Встречу с родственниками пришлось отложить: нужно было срочно возвращаться в Черновцы. Там, в первый же день, мы втроем побывали на кладбище. Букет от имени Мосолова дополнил большую цветочную гору.

Весь вечер мы с мамой решали, как жить дальше. Сидя в уютном углу большой гостиной, Яна молча прислушивалась к нашему разговору. Из детства она стремительно перешагнула в переходный возраст. Стала более замкнутой, оставаясь наедине со своими мыслями. Я с огорчением замечал, что между нами образуется незримая дистанция. Мои опасения, что мама отрицательно отнесется к варианту обмена на клетушку в Москве, к счастью, не оправдались. Она с грустью сказала:

– Нам не привыкать. Не в первый раз! Главное, чтобы у тебя все сложилось!

Перед отъездом во Львов я успел собрать ряд выписок и справок, необходимых для предстоящего обмена. Получение недостающих бумаг, за вознаграждение, взял на себя сосед – работник домоуправления. Большая часть денег Мосолова была вручена маме. Она просила передать ему сердечную благодарность при очередной встрече. Во Львове Юрий Лозовой поздравил меня с успешным переходом в МАРХИ. Он сказал, что долго в связи с этим говорил по телефону с Кропотовым.

Декан высказал мысль о целесообразности досрочной сдачи всех экзаменов и зачетов по программе второго курса. Это позволит до начала осенних занятий на третьем курсе заняться обменными делами и переездом в Москву. Его предложение удалось осуществить довольно быстро. Встречи с преподавателями, которые знали о моей ситуации, носили чисто формальный характер. Заполненную зачетную книжку и выписку об успешном завершении второго курса я получил в считаные дни. Виток львовского периода жизни завершился немного грустным прощальным банкетом с друзьями по факультету и общежитию. Валентина немного всплакнула. Под настроение перед расставанием призналась:

– У меня к тебе очень серьезные чувства. Мне хотелось после окончания института создать с тобой хорошую семью.

Я в унисон ответил:

– Окончишь институт, приедешь в Москву, и вернемся к этой теме.

Она засмеялась:

– Меня только там не хватало! Московские девицы на пушечный выстрел к тебе не подпустят.

Завершился диалог моей любимой фразой:

– Поживем – увидим.

На следующий день я до осени распрощался с Юрием Лозовым, а также с преподавателями и учащимися факультета. Ватага друзей по общежитию и Валентина проводили меня на вокзал. Дружеские объятия, добрые напутствия, нежный, затяжной поцелуй с Валентиной – и поезд тронулся. Я увез с собой тепло прекрасных людей, которые меня окружали в течение двух студенческих лет в сказочно красивом и одновременно враждебном Львове. Несколько дней понадобилось в Черновцах, чтобы с помощью соседа завершить сбор полного комплекта документов. Мама передала мне генеральную доверенность на ведение всех дел по обмену жилья. Попрощавшись с ней и Яной, преклонив колени у могилы отца, я умчался в Москву. И началась изнурительная процедура оформления обменных ордеров.

К счастью, она значительно упростилась благодаря помощи Мосолова. До получения ордера ректорат МАРХИ продлил мне разрешение на временное проживание в общежитии. Иногда я оставался на ночлег у маминых двоюродных сестер, с которыми наконец познакомился. У них были довольно большие многодетные семьи. Они приняли меня очень радушно и гостеприимно. Им казалось, что моя худоба связана с недоеданием. Поэтому откармливали по полной кулинарной программе.

В томительном ожидании ордера и вынужденного безделья, я много времени проводил в прогулках по Москве. Путеводителем стала книга Гиляровского «Москва и москвичи». За гроши ее мне продала ветхая старушка на небольшой барахолке. Благодаря этой необыкновенной книге «минувшее проходило предо мною» очень живо, как будто очевидец прежних дней взял меня за руку и провел по Москве конца XIX – начала XX века.

Островки прекрасной старинной застройки соседствовали с более поздними зданиями, которые, как правило, выглядели не очень привлекательно. Многие улицы и переулки казались мне неопрятными. На это я обратил внимание уже в свой первый приезд – по контрасту с европейской ухоженностью Львова и, особенно, Черновцов…

И вот – радость: в моих руках заветный ордер на право переезда в Москву! Бережно уложив его в карман потрепанного пиджака, я срочно выехал в Черновцы. Нам помогали собраться друзья родителей, которые не покидали маму во время моего отсутствия. Они обещали, что будут ухаживать за могилой отца. Впоследствии я имел возможность в этом убедиться во время неожиданных приездов в Черновцы. Спустя десятилетия останки отца были перенесены мною на Востряковское кладбище, в Москву, где он теперь покоится рядом с мамой.

Обмен – хождение по мукам

Итак, нашим приютом, после особняка и отдельной квартиры, стало убогое жилище в одном из бесчисленных тупиков огромного города. За несколько столетий его название неоднократно менялось. Он возник вдоль стены Покровского монастыря. И стал именоваться соответственно: Монастырский тупик, затем – 1-й Покровский тупик. В годы борьбы с религией, как с «опиумом для народа», его переименовали в Березин тупик. Наконец, в «исторический» год моего появления на свет он почему-то был назван Тихим тупиком. Если серьезно, историк и краевед П. В. Сытин проливает свет на последнее переименование тупика в своей книге «Откуда произошли названия улиц Москвы». Причина достаточно проста: «На него выходили исключительно каменные заборы, было пустынно и тихо»^[54].

Вынужденный переезд в Москву я, спустя десятилетия, описал в стихотворении к юбилею сестры:

…В годы те мы кочевали,

Даже в Черновцы попали.

Город западный, опрятный,

Не по-русски аккуратный,

Жить бы там родным всегда,

Но как гром средь бела дня

Вдруг обрушилась беда.

Потеряли папу мы

И остались вдруг одни.

Совмещать я стал отныне

Брата, и отца, и сына,

И ответственность втройне

Появилася на мне.

Переехали в Москву

Разгонять свою тоску,

На клоповник в старом доме

Разменяли мы хоромы,

В коммунальном оказались

Развеселеньком Содоме.

«Сверхкультурные» соседи:

Он – спортсмен, она – не леди,

Бабка злее всех на свете,

Деток целый хоровод

Он клепал по штучке в год.

Рядом с домом – пудр-клозет,

Коллективный туалет,

В стужу за один присест

Отморозка задних мест.

В нашей крохотной каморке,

Где не повернуться толком,

Жили дружно мы втроем

В буднях трудных день за днем…

Мы довольно быстро вросли в неприхотливый московский быт. Нам была привычна бытовая неустроенность. Труднее всего приходилось Яне. На пороге школьной зрелости она усвоила психологическую истину материального неравенства. Бедность у детей состоятельных родителей всегда вызывала пренебрежение и неосознанное чувство превосходства (обычно прочими достоинствами не подкрепленное). К счастью, близлежащая школа, в которую мы ее определили, по составу учащихся была довольно однородной. В районе Таганки проживал, как правило, небогатый люд. Большую моральную поддержку маме оказывали ее двоюродные сестры, которые почти всю свою жизнь прожили в Москве.

В один из воскресных дней, с мужьями, они навестили нас. Визит совпал с моим двадцатипятилетием. Я не хотел отмечать эту дату. Невосполнимая потеря особенно сильно ощущалась в памятные и праздничные дни. Тем не менее мама накрыла стол к приходу родни. Они притащили полные сумки с различной снедью. Меня душевно поздравили с днем рождения и успешным переходом в московский вуз. У них появился повод приодеть меня с ног до головы. Это было своевременно, так как я к этому времени основательно поизносился. Мама виртуозно штопала ветхую одежду, которая в самой неподходящей обстановке могла начать расползаться. Муж младшей маминой сестры, холеный и осанистый дядя Боря, вручил мне дефицитную бутылку шампанского со словами:

– Открывай, отметим юбилей как полагается!

Я постеснялся признаться, что впервые в жизни выполняю столь ответственное поручение. Нащупав под толстой фольгой металлическую скрутку, решительным движением начал ее раскручивать. Дядя Боря сидел напротив и с отстраненной улыбкой наблюдал за моими действиями. Запоздалый окрик «Остановись!» перекрыл громкий выхлоп. Пробка, как ракета, пролетела над его напомаженной головой, а вспененная струя плеснула ему прямо в лицо. Сползающие ручейки шампанского живописной абстракцией раскрасили белоснежную рубашку, галстук и светлый пиджак. Растерянно и совсем не сердито дядя Боря произнес:

– А я-то думал, что ты уже открывал шампанское… Ладно, пусть это будет самая большая неудача в твоей жизни!

Одежду в стиле «брызги шампанского» он не стал больше носить и через несколько дней передал мне. Белая рубашка с эксклюзивными охристыми разводами выглядела очень модно. Иногда мне даже задавали вопрос, где такую рубашку приобрел. Первая неудача пошла на пользу. В будущем я научился виртуозно открывать – беззвучно и без выброса пены! – этот удивительный напиток.

В Москве мы очень быстро стали составной частью дружной, гостеприимной родни. Общение особенно важно было для мамы. Оно отвлекало ее от грустных дум и несколько разнообразило будничное течение жизни. Кроме того, в условиях хронического дефицита одежды, особенно женской, ее стали заваливать частными заказами. Это пополняло наш скудный бюджет. Думал о возможности временного трудоустройства и я.

Как-то вечером нас навестил Мосолов. Он появлялся не часто, но регулярно. Каждый раз, несмотря на сопротивление с нашей стороны, оставлял какую-то сумму денег. От него мы узнали, что в ближайшие годы намечается массовый снос ветхой застройки в центре Москвы. Район Таганки входил в число первоочередных зон нового строительства. Пусть и отдаленная, эта перспектива радовала проблесками надежды на лучшее будущее. Я решил воспользоваться обширными связями Мосолова. Внимательно выслушав меня, он сказал:

– Помнишь мой рассказ о широких возможностях работы в проектных организациях Москвы? Для начала познакомлю тебя с архитектором Туркенидзе – соседом по дому. Он трудится в мастерской известного зодчего Каро Алабяна^{[55]. Редкий случай оказаться в мастерской Алабяна упускать нельзя. Завтра звони мне на работу. Я уточню время встречи.}

Оказалось, что мастерской Алабяна поручена разработка многоэтажного жилого дома на втором отрезке проспекта Мира, за Крестовским путепроводом. Поскольку рядом располагалась Всесоюзная сельскохозяйственная выставка (так тогда называлась ВДНХ), к архитектурному облику застройки вдоль бывшего Ярославского шоссе предъявляли очень высокие требования.

На следующий день вечером, в квартире Мосолова, за чашкой чая, состоялось знакомство с Туркенидзе. Я облачился в новый костюм. Белую «шампанскую» рубашку надеть не рискнул. Долго и неумело в первый раз завязывал галстук. С непривычки показалось, что горло зажато в тиски. Жене Мосолова по дороге купил букет роз. Туркенидзе, с кавказским радушием, с ходу обнял меня и, сразу перейдя на «ты», с акцентом произнес:

– Очень рад познакомиться. Много хорошего о тебе слышал. Уверен, будешь надежным помощником. Когда готов приступить к работе?

– В любое назначенное вами время, – был мой ответ.

Мастерская Каро Алабяна

На следующий день, с душевным трепетом, я переступил порог архитектурной мастерской на площади Маяковского. Алабян выделялся среди группы своих коллег высоким ростом и крупным телосложением. Туркенидзе представил меня в самом благоприятном свете. Алабян протянул свою пухлую холеную руку со словами:

– Добро пожаловать в нашу архитектурную мастерскую!

Вслед за ним пожали мне руку и стоящие рядом. Некоторые фамилии запомнились сразу: Степанов, Бранденбург, Баталов. Вскоре я понял, что эта троица среднего возраста представляла главный творческий костяк мастерской. Мне определили рабочее место у большого окна. Туркенидзе показал предварительно согласованный вариант эскизного проекта жилого дома на проспекте Мира. К техническому совету предстояло подготовить демонстрационный материал. Его, на профессиональном языке, архитекторы называли весьма звучно – «показуха». «Показуха», как правило, выполнялась на подрамниках или планшетах, обтянутых ватманом. На них в художественно-графической манере изображались основные разделы проекта. Важная роль отводилась аксонометрии – перспективе здания. Ее-то в порядке проверки Туркенидзе и поручил мне. К счастью, еще во Львове я освоил различные методы перспективных построений. К следующему дню приготовил несколько эскизов, с учетом ракурсных сокращений. Туркенидзе ткнул пальцем в один из них и скомандовал:

– Быстро на большой подрамник! Время поджимает. В твоем распоряжении считаные дни. Надеюсь, не подведешь.

Мне предстояло выдержать очередной серьезный экзамен. От него зависело дальнейшее пребывание в мастерской. Несколько дней я приходил в мастерскую раньше всех, а уходил ближе к полуночи. Получил разрешение в гордом одиночестве поработать и в летнее погожее воскресенье. Построение перспективы в карандаше оказалось очень сложным. В духе пятидесятых годов фасады новостроек украшались многочисленными архитектурными деталями. Это были пилястры с ордерными завершениями, раскреповки, пояски, наличники окон, вставки с барельефами, вычурные карнизы и другие украшения. Мне даже казалось, что Туркенидзе перестарался в отношении декора. Прорисовка в перспективе всех деталей потребовала большого терпения и зрительного напряжения. Наконец появился свет в конце тоннеля. Я с облегчением наносил на ватман последние карандашные линии, когда за спиной услышал мягкий голос Алабяна:

– Ну что ж, для начала неплохо!

Я стремительно обернулся. Алабян приветливо улыбался, а рядом стояла необыкновенно красивая женщина, очень похожая на популярную тогда киноактрису. Протянув красивую холеную руку, к которой я невольно приложился, она представилась как Людмила, супруга архитектора. Я не удержался от комплимента:

– Вы как будто сошли с экрана! Вылитая Целиковская!

Она рассмеялась.

– Многие это говорят! Поверьте, я не двойник, а та самая настоящая Людмила Целиковская^[56].

Дальнейший разговор прервался, так как подошел Туркенидзе в сопровождении Степанова и Бранденбурга. Выразил удовлетворение, что так быстро завершено построение перспективы в карандаше. Даже похвалил при всех, не без оговорки:

– Хорошо. Однако у меня есть замечания, которые прошу выполнить к следующему просмотру.

Их набралось несколько десятков. После этого, взглянув на часы, он со всеми раскланялся и гордо удалился. Я не скрывал своего огорчения и растерянности от обилия замечаний. Легче было все переделать, чем перетирать тщательно прорисованные участки. Присутствующие заметили мою растерянность. Алабян положил руку мне на плечо.

– Не расстраивайся. Замечания неизбежны в любой профессии. Особенно в такой наглядной, как архитектура. Важнее всего добрые слова, сказанные перед этим. Твой руководитель редко их произносит. Желаю успешного завершения перспективы!

Алабян медленно проследовал вместе с Целиковской в другое помещение. Я остервенело начал вносить исправления. На следующий день, раньше обычного, появился Туркенидзе. Он остановился перед подрамником, молча созерцая его. Через несколько минут произнес неожиданные для меня слова:

– Быстро же ты успел учесть все мои замечания! Вот что значит энергия и хватка молодости! В твои годы я был такой же быстрый и неуемный.

Его высказывание повергло меня в растерянность. Ведь удалось исправить лишь малую часть. Во мне боролись два чувства – признаться или промолчать. В результате я промычал что-то невнятное. Туркенидзе разрешил приступить ко второму этапу – обводке тушью – и гордо удалился. Я решил узнать мнение авторитетных коллег. К Туркенидзе они относились доброжелательно, но со снисходительной иронией. Выслушав меня, рассмеялись:

– Успокойся, все идет нормально! Просто сказывается возрастное ослабление памяти. А в целом он добрый человек и большой друг нашего уважаемого мэтра. Они хорошо ладят!

Завершающий, третий, этап был наиболее ответственным. Его профессиональное название – отмывка. Не в смысле «отмывание денег», «отмывание пятен» и т. п. Архитектурная отмывка – кропотливый художественный процесс придания плоскому изображению объемной формы. Это достигалось многократным наложением на ватман кистями прозрачной тонированной жидкости. В те времена – разведенный до уровня «слезы» китайский чай и тушь. Иногда чай заменяла акварель ленинградского производства «Черная речка». От общей отмывки больших плоскостей, фасадов, осуществлялся переход к частной, детальной проработке кистями отдельных деталей. За счет игры света, полутени и тени создавалось зрительное ощущение объемности форм. Чтобы не «запороть» перспективу, я очень тщательно отмывал ее «слезой». Мне очень помогали в работе молодые архитекторы. Они были примерно моего возраста, но уже несколько лет как окончили институт. Их советы, опыт и навыки во многом способствовали успешному завершению моего первого профессионального задания.

Дополнительно, в оставшееся время, Туркенидзе поручил мне выполнение еще нескольких подрамников с различными графиками, таблицами, расчетами. Он пригласил меня на расширенный совет при главном архитекторе Москвы. Я с большим интересом слушал выступления маститых экспертов по различным разделам проекта. Из их уст услышал для себя много нового и полезного. Правда, несмотря на малый опыт, в потоке красноречия мной улавливались высказывания на уровне общеизвестных прописных истин. В итоге проект был одобрен – с условием доработки по замечаниям членов Совета и экспертов. Предстоял длительный процесс разработки рабочей документации для строительства. Туркенидзе подключил меня к группе разработчиков в качестве «рабочей лошадки».

Профессора и студенты МАРХИ

Накопленный в прошлом опыт позволял мне довольно быстро выдавать на-гора готовые чертежи. При сдельной оплате я стал зарабатывать приличные по тем временам деньги. Они помогли к новому учебному году приодеть Яну. Ей предстояло впервые переступить порог новой школы. Поэтому несокрушимое понятие «По одежке встречают, по уму провожают» на уровне школьной психологии было вполне уместно, особенно для девочки. Лично меня это устоявшееся понятие мало беспокоило. Я был уверен, что на более высокой ступени в институте встречают и провожают по уму и знаниям. В этом убедил меня опыт двух лет учебы во Львове.

С началом занятий на третьем курсе института изменился график моей работы в творческой мастерской Алабяна. Я приходил в нее за несколько часов до окончания трудового дня. Успевал получить надлежащую консультацию и очередное задание. Засиживался за чертежной доской до позднего вечера. Быстрым шагом, по слабо освещенным улицам, совершал променад в Тихий тупик. Несмотря на поздний приход, мама не спала и ожидала меня с нетерпением. За легким запоздалым ужином я посвящал ее в подробности прошедшего дня. Засыпал мгновенно. Как мне казалось, так же мгновенно наступало раннее утро. Нежным прикосновением руки мама будила меня. Тяжелые минуты борьбы со сладким сном завершались легкой разминкой. Умывание ледяной водой окончательно пробуждало. Бережно приготовленный завтрак проглатывался на ходу. Успевал потрепать каштановые кудри просыпающейся Яны, поцеловать маму и окунался в лабиринты улиц вечно бодрствующей Москвы.

В МАРХИ я никогда не опаздывал. Третий курс состоял из нескольких групп, одна из которых стала моим вторым домом на предстоящие четыре года. По возрасту я вошел в десятку ветеранов курса. Ее лидерами были участники войны Андрей Самсонов, и Сергей Бурицкий и другие. Примерно половину потока составляли представительницы прекрасного пола. Две из них были дочери известных в те годы государственных деятелей – Шепилова и Вознесенского. Они отличались хорошим воспитанием и не выпендривались за счет высокопоставленных родителей.

Некоторые студенты курса впоследствии вступили не только в профессиональный, но и брачный союз. К примеру, Вознесенская вышла замуж за Самсонова, который после окончания института очень быстро занял высокий административный пост в московском правительстве. К сожалению, вследствие тяжелых травм в годы войны он рано ушел из жизни.

Значительная часть студентов были выходцами из влиятельных семей. Не зря институт считался «блатным» и труднодоступным для простых смертных. Курсом ниже учились дети известных медиков – Коган и Шерешевский. Когда их отцы стали жертвами сфабрикованного «дела врачей», их отчислили из института. Они были круглыми отличниками и по-настоящему талантливыми. Причина отчисления звучала как нелепая казуистика: «В связи с потерей политического доверия». Массовый протест студентов чудом не привел к арестам «бунтовщиков». После смерти «отца народов» их, с извинениями, восстановили в институте.

Пятидесятые годы совпали с периодом идеологического противостояния в архитектуре. Большая часть застройки возводилась по индивидуальным и повторным проектам. Помпезные колоннады и перенасыщенный декор фасадов должны были выражать величие сталинской эпохи. Зарубежные течения предавались разгромной критике. Только «социалистический реализм» проповедовался с высоких трибун. Однако что же это такое конкретно – расшифровать аргументированно практически никто не мог. Даже мудрейший профессор Сарабьянов^{[57], который читал нам блестящие философские лекции по искусству, не решался раскрывать это понятие. Тем более в революционном прошлом он имел неосторожность входить в партию меньшевиков. Ошибка молодости каким-то чудом обошлась без должного наказания. Но, при всей смелости высказываний, он был весьма осторожен в критике идеологических направлений. Другому не менее популярному профессору, Жемочкину[58], крупнейшему ученому в области статики и динамики сооружений, был в шутку студентами задан вопрос:}

– Существует ли логическая связь между двумя понятиями – социалистическим реализмом и наукой о статике и динамике сооружений?

Мудрый профессор в партии меньшевиков не состоял. В звании генерал-майора читал лекции в военных вузах. Поэтому даже в самые жестокие годы высказывался недвусмысленно. Мне запомнился его ответ:

– Вопрос на засыпку старому профессору? Отлично! Он, конечно, не по теме. Но попробую ответить. Названный вами процесс – это когда статика переходит в состояние динамики и наоборот.

Пытливый коллективный ум студентов сразу расшифровал глубокий смысл его слов. Если статика переходит в состояние динамики, происходит разрушение. Если наоборот – прекращение процесса.

Лекции его, несмотря на инженерную математическую сухость и конкретность, все слушали затаив дыхание. Профессор был большой оригинал. К началу занятий в актовом зале он всегда немного опаздывал. Его грузная, в генеральском мундире, фигура медленно перемещалась на промежуточную площадку широкой парадной лестницы. Несколько минут он прихорашивался у огромного старинного зеркала. Любовно и тщательно укладывал считаные волосы на большую розовую лысину. В актовый зал он входил с неизменными словами: «Чувствую, заждались моего прихода!» Медленной поступью поднимался на сцену и садился в старинное кресло. Начало общения с переполненной аудиторией всегда начиналось с шутки или забавного эпизода из его насыщенной событиями жизни. К примеру, он мог озадачить вопросом:

– На стальной двутавр № 40 сел несмышленый комарик. Как двутавр прореагировал на точечную нагрузку?

Из зала выкрики со смехом:

– Моментально сломается!

Кто-то кричит:

– Ничего не произойдет!

Профессор делал вид, что огорчен.

– И чему я вас учил? И тем и другим ставлю по единице.

После этого он наглядно и путем сложных вычислений доказывал, что даже от севшего комара произойдет прогиб и деформация двутавра в непостижимо малых величинах…

Большой оригинальностью отличался также профессор Розенберг^{[59]. Он считался крупнейшим знатоком теории марксизма-ленинизма и диалектического материализма. И внешне, и по манере поведения он смахивал на пламенного трибуна революции Троцкого. Несмотря на солидный возраст, мог выступать часами без передышки. Поговаривали, правда, что у него больное сердце. Он скоропостижно ушел из жизни прямо на трибуне во время очередной лекции.}

В целом преподавательский состав института состоял из видных архитекторов, искусствоведов, художников и других специалистов смежных профессий. В большинстве своем они были создателями школ и направлений в архитектурно-строительной науке и педагогике. Со многими из них не только в период учебы, но и в последующие десятилетия я поддерживал деловые отношения.

В мастерской Алабяна совместительство затянулось более чем на два года. Почти ежедневно, после занятий, мой пешеходный путь с Рождественки до площади Маяковского проходил по излюбленному маршруту. Я спускался по Кузнецкому Мосту, сворачивал на Петровку и выходил в Столешников переулок. Мне удалось докопаться до его названия. Оказывается, некогда здесь селились столешники – мастера по изготовлению скатертей. По пути я не мог устоять от соблазна зайти в маленькую кондитерскую. Она пользовалась не меньшей популярностью, чем Филипповская булочная. Люди со всего города съезжались в нее, чтобы полакомиться необыкновенно вкусными пирожными и другими лакомствами. Побаловав свое чрево одним или двумя пирожными, не забывал в картонной коробочке вечером доставить их маме и Яне.

Чуть дальше я часто делал небольшую остановку перед доходным домом, в котором не одно десятилетие жил Гиляровский. Дома бережно хранилась цветная репродукция известной картины Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», где Гиляровский позировал для образа хохочущего казака в белой папахе. Следующая остановка была у здания Института марксизма-ленинизма, построенного на месте Тверской полицейской части.

Скульптура Ленина, сидящего в кресле в унылой, старчески согнутой позе, невольно навевала грустные мысли. Что может натворить злой гений одного человека! Какая колдовская сила должна была таиться в хилом теле, чтобы миллионы людей, как стадо глупых баранов, сломали многовековые устои собственной жизни! Подобные мысли все чаще тревожили меня. Сказывалось свободомыслие и опасные высказывания студенческой среды.

Как бы по контрасту, дальше по пути я всегда останавливался у бронзовой фигуры Пушкина. Беспокойный поэт не нашел покоя даже в образе памятника: его в 1930-х годах при реконструкции улицы Горького и площади Страстного монастыря передвинули на новое место (там, где он стоит и сейчас). С высокого гранитного постамента он, чуть наклонив голову в глубокой задумчивости, смотрел на снующий внизу человеческий муравейник. По привычке мой взгляд скользил по знакомым наизусть строкам, выбитым на граните: